ОГЛАВЛЕНИЕ

Ханна Аренд о «радикальном зле»
№ 6
04.12.1995
Шудра О.В.
Некогда запретные проблемы, связанные с тоталитаризмом, сегодня в отечественной политической науке находятся на пике популярности. Существует множество различных определений тоталитаризма, учитывающих все его грани и аспекты. Но если постараться выбрать из этих дефиниций нечто общее, то можно сказать, что тоталитаризм — это высшая мера лишения человека свободы, создание структуры государства не для обеспечения прав и свобод человека и гражданина, а, напротив, для его подавления, диктата человеку правил поведения, исключающих свободу выбора и самоопределения.
Учитывая печальный опыт нашей страны, пережившей специфический для мировой практики тоталитарный режим, а также стремление прогрессивных политических сил создать систему, которая преградила бы дорогу к кормилу правления тоталитарным движениям и вождям, представляется важным обратиться к наследию западной политико-правовой мысли, которая, в отличие от отечественной, уже полвека оперирует категорией «тоталитаризм» и создала концепцию тоталитаризма в различных вариациях.
Именно Вторая мировая война, кошмары, воплотившиеся в реальность, дали мощный импульс теоретическому осмыслению и оформлению концепции тоталитаризма в оригинальных трудах, сегодня считающихся классическими и принадлежащих, главным образом, немецким эмигрантам: Ф. Хайеку, X. Арендт, К. Фридриху. Мировое признание получили работы Ханны Арендт (1906—1975), посвященные истории данного феномена и его анализу, ставшие базовыми для последующих концепций.
Ханна Арендт занимает особое место в политической традиции XX века. Она относится к редкому теперь типу ученых-универсалов, являясь известным теоретиком политики, правоведом, социологом, философом. Лейтмотивом ее понимания права является идея свободы, а условием ее реализации выступает политика. Насилие не только не принадлежит сфере политики, но является антиполитическим феноменом. Следовательно, тоталитаризм, по Арендт, был фактическим отрицанием политики в XX в.
Арендт удостоилась целого ряда престижных премий: Фрейда, Германской Академии Наук, премии Зоннинга, присуждаемой за выдающийся вклад в развитие европейской цивилизации (до нее лауреатами этой премии были У. Черчилль, Н. Бор, Б. Рассел, А. Кестлер). Ее основные работы — «Происхождение тоталитаризма» (1951), «Между прошлым и будущим» (1961), «Люди в "темные времена"» (1968), «О насилии» (1970), «Кризисы республики» (1972).
Ханна Арендт первая представила тоталитаризм в качестве «патологии» современного общества, ведущей к его самоуничтожению. Исследуя причины, симптомы и, наконец, само «протекание болезни» в нацистской Германии и Советском Союзе, Арендт приходит к поразительному выводу, что природа этой «патологии» скрывается в человеческой сущности. Хотя в противоположность последующим авторам Арендт очень четко и узко ограничивает распространение тоталитаризма во времени и пространстве (нацизм — аутентичный тоталитаризм с 1933г., сталинизм — с 1930г.; первый перестал существовать в результате поражения во Второй мировой войне, второй— со смертью Сталина), преступления нацизма и сталинизма нельзя относить на счет только немецкого и русского народов. События последней эпохи доказывают, что кровожадность, культ насилия, почитание силы, а также жестокий расизм не являются «достоянием» какой-либо одной нации. Их ростки заложены в самой натуре современного человека. «Тоталитарная машина уничтожения, — говорит Арендт, — приводилась в действие не фанатиками, не авантюристами, не садистами, не сексуальными маньяками, а нормальными, добропорядочными, законопослушными гражданами».1 Без согласия столь многих простых людей преступления тоталитаризма не были бы столь эффективны. По Арендт, тоталитаризм есть перевернутый мир. Монополизация власти, изоляция индивидов, тотально подчиненных и лишенных свободы деятельности, амнезия, секретность, разрушение всякой способности судить, желание изменить человеческую природу — вот характеристики крушения ценностей, осуществленного тоталитарным универсумом, где все возможно и ничто не является правдой.2 Одним из глубоких проникновении X. Арендт в природу тоталитаризма явилось ее видение механизма осуществления политической власти, который, по ее мнению, кардинально отличает тоталитаризм от других разновидностей недемократического режима.
Особую роль в механизме осуществления власти играет идеология. Акцентируя на этом внимание, Арендт доказывает, что совершаемые тоталитаризмом жестокости, которым нет аналогов в истории человечества, доступны пониманию лишь в терминах идеологии. Массовые убийства не являются результатом неконтролируемой ярости (сравните тщательно организованное, запротоколированное с бюрократической точностью истребление «нечистых» рас, к примеру, с кровавыми бойнями, устраиваемыми полчищами Чингисхана, Тамерлана и других претендентов на мировое господство), и в то же время они не служат утилитарным интересам тех, кто их осуществляет. Как ни странно, нацисты ставили под угрозу свою программу военных действий, привлекая ценные ресурсы для перевозки евреев в лагеря смерти перед самым концом войны.3 Такие систематические, запланированные истребления имеют только идеологический смысл.
Арендт никогда не проповедовала ни одну из идеологам XX в. Для нее все идеологии являются «измами», предназначенными для удовлетворения своих сторонников. Они могут объяснить все и каждый случай в отдельности, дедуцируя из единственной предпосылки, поскольку идеологии претендуют на знание всех тайн исторического процесса.4
Под идеологией Арендт понимает буквально то, что означает термин «логика идеи». Ее предметом является история, к которой прикладывается эта идея; результатом оказываются не события, как они есть в действительности, а развертывание процесса, находящегося в постоянном изменении. Идеологии рассматривают ход событий, как если бы они подчинялись некоему закону, объясняющемуся этой «идеей», будь то идея классовой или межрасовой борьбы.
В ситуации распада традиционных систем, когда еще не возникла достаточно ясная система альтернативных ценностей, идеология с ее предельно простой политической программой давала аморфной, индифферентной массе духовную общность и спокойствие ее бунтующему сознанию. Например, при нацизме нации предлагается всего лишь сплотиться под руководством одной партии, возглавляемой одним фюрером, достичь полного единения и начать выполнять свою миссию избранного народа в соответствии с расовой теорией, разделившей человечество на биологически «высшую расу» и «низшие нежизнеспособные расы».
Согласно Арендт, отличие тоталитарного правления от тираний бесчисленных исторических деспотов заключалось не просто в размахе учиненных ими убийств, а в том, что все это понималось и осуществлялось как разумная реализация на практике официальной доктрины, согласно которой расовая борьба была «законом природы», классовая же борьба — «законом истории», а соображения свободы выбора со стороны палачей или невинных, как и виновность и невиновность со стороны жертв, совершенно не брались в расчет. Эти законы, сверх- и надчеловеческие, если они будут сознательно воплощены в жизнь, должны ускорить развитие природы или истории. Ускорителем и инструментом их реализации выступает террор как универсальное средство тоталитарных режимов. Что поражает Арендт как новое, требующее объяснения в нацизме и сталинизме, так это поведение жертв и палачей. Подобные автоматам, и те и другие ясно понимали, что у них нет никакого выбора, никакой возможности действия, и, проходя через свой ритуал, они просто повиновались силам более могущественным, чем человеческая воля.
Тоталитарный террор — это нечто большее, чем простое насилие. Террор выбирает свои жертвы безотносительно к индивидуальным действиям и мыслям, желаниям и намерениям. Как таковые понятия вины и невиновности теряют сугубо юридический смысл, превращаясь в бессмысленные категории. «Евреи и кулаки, — говорит Арепдт, — обрекались на смерть не из-за своей способности что-то совершить или мыслить, а из-за того, кем они являются на самом деле».5 Слова «преступление» и «преступник» прилагались к тому, что не было преступлением, и адресовывались тем, кто преступление не совершал.
В области идеологии все действия, даже самые чудовищные, являются просто выводами из объективной логики идей, какими бы безумными ни казались они для здравого смысла. Таким образом, Холокост,6 с точки зрения нацистской идеологии, следовал из теории расового превосходства и был ее естественным и неминуемым результатом. Арендт блестяще показывает необъяснимую парадоксальность этого массового убийства. Жертва знает, что не совершала никаких преступлений против системы. Убийца не считает себя преступником, поскольку он совершает преступление не по личным мотивам и не по своей склонности, а в силу профессии, к тому же действует строго по закону, хотя сами законы были преступными. Позже эти мысли Арендт разовьет в феномене «отца семейства», которого отлаженная машина тоталитарного государства вынуждает стать палачом, освобождая от главного — ответственности за содеянное («Эйхман в Иерусалиме», 1963).
Кроме «высшего смысла» тоталитарных идеологий, заключающегося в переделке действительности и природы человека, был еще и практический смысл — идейное обоснование террора, который осуществлялся согласно «объективным законам» природы (расизм) или истории (большевизм). Определяя место тоталитаризма в истории, Арендт придерживается традиции политической философии, исходящей еще от Платона и Аристотеля, с ее фундаментальной классификацией основных форм правления, одна из которых характеризуется легитимной властью, подчиненной закону, другая — произвольной властью и отсутствием закона. Она рассматривает тоталитаризм как новый, не имеющий аналогов в истории человечества режим. Он беспрецедентен, поскольку разрушает саму альтернативу между законной и незаконной властью. Он «гордится» своими «позитивными» законоположениями, такими, как сталинская конституция, не слишком заботится об отмене старых законов (Гитлер не удосужился упразднить Веймарскую конституцию).7 Однако, даже нарушая позитивный закон, режим всегда действует в рамках тоталитарной законности: он строго подчиняет свои действия «закону природы или истории». «В идеологиях тоталитаризма сам термин „закон" изменил свое значение, — говорит Ханна Арендт. — От выражения рамок стабильности, внутри которых человеческие действия могут иметь место, он становится выражением самого движения».8
Террор, согласно Арендт, есть орудие осуществления тоталитарной законности. Подобные методы присущи любым диктатурам, но диктаторский террор всегда направлен против действительной оппозиции и прекращается, когда таковая подавлена. Для Арендт представляется отличительным свойством тоталитаризма развитие террора за пределами функции устранения оппозиции или даже тех, кто подозревается в приверженности ей, и их использование для постоянно растущих списков «объективных врагов». При тоталитарных режимах террор возрастает в обратной пропорциональности к существованию оппозиции. По этой причине Арендт исключает все другие формы деспотизма и однопартийного правления, включая фашистскую диктатуру Муссолини, из категории тоталитарных.
Для Арендт террор и идеология представляются средствами низведения масс к пассивности. «Террор или трансформирует классы в массы, или удерживает их в стадном состоянии, при котором каждый является одновременно сжатым настолько, что никакое публичное пространство, никакой потенциал к свободе не возможен».9 Образ, создаваемый мыслителем, является абстрактной сущностью, в рамках которой все человеческие существа оказываются вовлеченными либо как жертвы, либо как палачи в неумолимый процесс, определенный идеологией, ведущий к антиутилитарным целям и в конечном счете — к человеческому разрушению. Палачи и жертвы перестают быть субъектами политики. Зло становится банальным.
Исследуя тоталитарные движения в Германии и Советском Союзе, Арендт приходит к выводу, что главное отличие тоталитаризма от авторитарных режимов состоит в тотальном господстве — особой организации механизма политического угнетения и насилия. Основное назначение тоталитарных движений Арендт видит в установлении ими в предтоталитарном обществе тотальной верности и преданности, которые становятся психологической основой для тотального господства. Такую преданность, по мнению X. Арендт, можно ожидать лишь от полностью изолированной человеческой особи, которая при отсутствии всяких других социальных привязанностей — к семье, сослуживцам или даже просто знакомым — черпает чувство прочности своего места в мире единственно из своей принадлежности к движению, из своего членства в партии. Тоталитарная преданность возможна лишь при условии, что цель движения лишена конкретного содержания, из которого могли бы естественно возникнуть перемены в умонастроениях. Поэтому тоталитарные движения, каждое своим путем, сделали все возможное, чтобы избавиться от партийных программ с конкретным содержанием, унаследованных от более ранних, еще не тоталитарных стадий развития.
Величайшим достижением Гитлера было то, что он избавил движение от обузы прежней партийной программы, официально не изменяя и не отменяя ее, просто отказавшись говорить о ней.10 Задача Сталина в этом отношении выглядела труднее, поскольку социалистическая программа большевистской партии была куда весомей, чем «25 пунктов любителя-экономиста и помешанного политика» (программа Готтфрида Федера с ее знаменитыми 25 пунктами сыграла гораздо большую роль в литературе о движении, чем в самом движении). Но Сталин после уничтожения фракций в партии добился того же результата, благодаря постоянным зигзагам генеральной линии Коммунистической партии и постоянной реинтерпретации марксизма, выхолостившей из него всякое содержание до такой степени, что стало невозможно предвидеть, на какой курс или действие оно вдохновляет вождя.
Муссолини был первым в игнорировании программ, называя их бесполезными клочками бумаги, несовместимыми со стилем и порывом движения. Простая жажда власти, соединенная с презрением к ясному словесному выражению того, что именно они намерены делать с этой властью, характеризует всех вожаков толпы, но, по мнению Арендт, не дотягивает до стандартов тоталитаризма. Истинная цель итальянского фашизма сводилась только к захвату власти и установлению в стране прочного правления фашистской «элиты». «Тоталитаризм же никогда не довольствуется правлением с помощью внешних средств, а именно государства и машины насилия».11 Обозначив, таким образом, особое место тоталитаризма, Арендт приступает к исследованию его основной категории — тотального господства.
В тоталитарном обществе становится нормой измерять идейность и преданность количеством выступлений, публикаций, заявлений с осуждением всякого инакомыслия, индивидуализма, творческого подхода во всех сферах жизни, а также количеством разоблачений врагов народа и нации. При этом все протоколируется, анкетируется, отражается в характеристиках для дальнейшей переработки в специальных государственных структурах. Окружение, друзья «разоблаченного», даже еще не осужденного «врага» «спешат выскочить с непрошенной информацией и обличениями, поставляя несуществующие данные против обвиняемого», вовлекая в этот порочный круг все новые и новые лица. Рушится иерархичная, свойственная различного рода автократиям, форма правления, где власть, понимаемая как насильственная регламентация человеческого поведения, навязывание отдельным человеком, группой людей или государством своей воли другим участникам социального взаимодействия, строго ранжируется по ступеням пирамиды, с правителем на вершине и подданными у ее основания. Тоталитарные режимы представляют собой нечто новое, что могло возникнуть лишь в современный век, где власть в таком понимании играет в лучшем случае второстепенную роль. Уничтожается дистанция между управляющим и управляемым, поскольку совершенно непонятно, у кого больше власти: у управляемого, разоблачающего своего управляющего как «врага народа», или у управляющего, которому сверх его властных полномочий вменено в обязанность строго следовать руководящей и направляющей линии партии, не допускать в управляемом им коллективе ее искривлений, выявлять, решительно пресекать и т. д.?
У такого властного противостояния может быть несколько исходов, в которых шансов выжить почти нет, и они зависят от того, кто окажется хитрее и ловчее в своей аморальности, или как распорядится господин случай в силу того, что явление разоблачительства становится массовым со всей паутиной своих многосторонних связей, опутывающих все стороны жизни тоталитарного общества. Вероятней всего, что они оба (управляемый и управляющий) могут «обратиться в ничто, в лагерную пыль, позванивая котелочком, ожидать баланды у лагерной кухни».12
От взаимоотношений между управляющим и управляемым Арендт переходит к исследованию связи между вождем и массами в тоталитарном обществе. В отличие от популярного в западной политологии представления, она видит тоталитарное вождистское правление не с точки зрения личной харизмы, а как функцию самого движения.13 В ее понимании вождь и массы слиты в неразрывном единстве: вождь зависит от «воли» масс, которую воплощает его персона, в такой же степени, в какой они зависят от него. «Без него массам не хватало бы внешнего наглядного представления и выражения себя, и они остались бы бесформенной рыхлой ордой. "Вождь без масс — ничто, фикция"».14 Цитируя речь Гитлера, обращенную к штурмовым отрядам: «Все, что вы есть, вы со мною, все, что я есть, я есть только с вами», — Арендт показывает, что он полностью осознавал такую взаимосвязь. Она приходит к выводу, что вождь так же, как и его функционеры, «обделен» властью, и что такое ограничение обусловливается его положением в тоталитарном обществе, где властные полномочия вождя определяются волеизъявлением масс. По сути, «тоталитарный вождь есть ни больше ни меньше, как чиновник от масс, которые он ведет».15
Ханна Арендт везде, где только уместно, подчеркивает люмпенское происхождение тоталитарных вождей, и в исследовании их вождистской функции она обращает внимание на то, что Гитлер и Сталин вышли из самых низов буржуазного общества. С одной стороны, в силу своих природных способностей они впитывают в себя буржуазные приемы жестокой, безжалостной конкурентной борьбы, а с другой — образ жизни низов порождал в них апатию, переходящую во враждебность к общественной жизни приобретательского буржуазного общества. Эти особенности, взятые вместе, создавали в них обостренное чувство интуиции, когда дело касалось главного в происходящем, нахождения простых путей для решения сложных проблем действительности, дающих им позитивные возможности утвердить свое вождистское правление. Они не были учеными-аналитиками; образно говоря, вожди спиной чувствовали дыханье масс, и каждый по-своему вкладывал камень в строительство своей химеры — коммунизма или Третьего рейха, а затем ждали следующего волеизъявления. В таком служении массам они видели свое историческое предначертание, постоянно подчеркивали свою близость (одеждой, речью, привычками) к массам. Если в авторитарном государстве между массами и правителем существует наделенная реальной властью прослойка чиновников различного ранга, то в тоталитарном государстве ее власть нейтрализуется властью масс, и массы воспринимают вождя как непогрешимого руководителя в их движении к заветной цели.
Ханна Арендт представляет организацию тоталитарной системы, в отличие от пирамидального властного распределения, присущего автократиям, в виде луковицы, слои которой есть не что иное, как ступени пирамиды, только трансформированные в оболочки вокруг правителя. Но, если при пирамидальном распределении власти существует возможность в какой-то мере избежать политического угнетения центральной власти, перемещаясь в периферийные области ступеней, самореализоваться в общественно-политической жизни гражданского общества, то в «тоталитарной луковице», где каждый слой представляет собой замкнутую оболочку, уйти от давления центра некуда. Остается лишь самореализоваться в очередном «волеизъявлении масс».
Вильям Аллен отмечает, что нацистское координирование общества вызвали разрушение всех общественных объединений в Германии, от политических партий и профсоюзов до групп досуга, ограничивая немцев членством в пронацистских организациях. В жилые районы и даже семьи «насаждались» нацистские шпионы — что-то сказанное друзьям и детям могло привести говорившего в концентрационный лагерь. Все публичные и многие частные виды деятельности были под наблюдением нацистов.16
Арендт отмечает: «Благодаря своей необыкновенной идеологии и роли, назначенной ему в этом аппарате принуждения, тоталитаризм открыл способ господства над людьми и устрашения их изнутри».17 «Устрашение изнутри», по мнению Арендт, исходит от каждого индивида тоталитарного общества и в какой-то мере уравновешивает властные полномочия во всех слоях распределения власти. В результате этого тоталитарный вождь, оставаясь «чиновником от масс», получает такую неограниченную власть, о которой даже мечтать не могли авторитарные правители. «Реальная власть Гитлера как фюрера, — полагает Мартин Брожат, — превышала масштабы власти любого монарха. Понятие помазанника божьего уступало место тезису о том, что это спаситель, избранный Провидением, и в то же время — олицетворение неосознанной воли народа и посредник, ее воплощающий».18
Ханна Арендт приходит к выводу, что идея господства национал-социализма и большевизма «была чем-то таким, чего ни государство, ни обычный аппарат насилия никогда не могут добиться, это под силу только движению, поддерживаемому в постоянной мобильности».19 Захват власти посредством насилия — это лишь переходная стадия, никогда не являющаяся конечной целью движения. Практическая цель движения — вовлечь в свою орбиту, организовать как можно больше людей и не дать им успокоиться. А политической цели, которая обозначила бы конец движения, просто не существует.
Отличие тоталитарного правления от других форм, включая деспотические, заключается также в том, что тоталитарные правители не руководствуются соображениями общественной полезности. Экономические, социальные, культурно-информационные, силовые, демографические ресурсы своих стран тоталитарными вождями рассматриваются как средства подготовки агрессии в силу присущего тоталитарной системе экспансионизма и стремления к устранению всякой конкурирующей нетоталитарной реальности. По мнению Арендт, понимание тоталитарных вождей в традиционных политических терминах и попытка представить их как отдельных жестоких участников игры политики с позиции силы вводит в заблуждение. Они фактически не участвуют в этой игре, поскольку не заботятся о национальном интересе своих стран, а лишь погружены в свой мир идеологических фикций. Отсюда и крайняя непредсказуемость их действий, и те трудности в отношениях с ними, которые испытывают традиционные политики.
Рассматривая тоталитаризм у власти, одну из его проблем X. Арендт видит в противоречии глобальных притязаний на мировое господство с преобладающим окружением нетоталитарных государств. Ожидалось, что сам факт такого мирного сосуществования должен подорвать основы тоталитаризма, привести к его смешению с нетоталитарными формами правления, созданию «неабсолютного тоталитаризма» различных оттенков. Но эти ожидания не оправдались: нацизм и большевизм, согласно Арендт, сохранили свою природу и остались в состоянии движения, рассматривая страну, в которой они захватили власть, не как конечную цель своего господства, а как плацдарм для завоевания мира и как лабораторию для осуществления экспериментов по тотальному господству. В удобный момент маски были сброшены, и тоталитаризм в полной мере осуществил свои амбициозные притязания. Кроме того, ожидалось, что практическая реализация власти тоталитарным режимом в отдельной стране должна привести к прямому столкновению с реальным миром, что, в свою очередь, должно вызвать ослабление идеологии, поскольку власть всегда имеет тенденцию к стабилизации радикальных движений и в определенной степени нормализует тех, кто ее захватил, превращаясь в стабильную, традиционную управленческую структуру.
Тоталитаризм уклоняется от этой опасности с помощью немыслимого разрастания властных структур, препятствующих всякой иерархии авторитета. Арендт объясняет дублирование учреждений в нацистской Германии тем, что нацисты «не признавали реальную власть и всякий раз, когда она себя проявляла, создавали новые инстанции, в сравнении с которыми бывшие инстанции становились теневым правительством».20 Она полагает, что «бесформенность» правительства в нацистской Германии и сталинском СССР была не случайной, обусловленной самой природой массовых движений, где не могло быть ничего стабильного, где вместо установленной иерархии было лишь правление посредством воли вождя, проявляющееся через любой орган, который он выбирал в какой-то определенный момент. Продолжая настаивать на сущностном отличии тоталитаризма от разного рода автократий, Арендт говорит, что даже такое разрастание властных структур не выражает вездесущность авторитета вождя, а является внутренней потребностью движения. Поэтому, по мнению Арендт, ошибочно говорить о тоталитарном государстве как о государстве в обычном понимании, поскольку тоталитарное государство — это не система централизованных конституционных образований или слияние партии и государства, а «бесформенное» образование, разрушающее ответственность и компетентность, обеспечивающее непрерывное движение. Власть остается внутри движения и отделена от государства. Смешение мнимой и реальной власти превращает государство в фасадную организацию, а население — в сочувствующих, ограждая их от реального мира. Таким образом, правление становится все более секретным, создавая благодатные условия для экспансии тайной полиции, которая становится «истинной исполнительной властью», «единственным открытым правящим классом», чьи «стандарты и шкала ценностей» пронизывают внутреннюю ткань тоталитарного общества».21
Как только действительная оппозиция уничтожена, власть тайной полиции начинает существовать ради самой себя с целью установления тотального господства, что, полагает Арендт, и отличает ее роль при тоталитаризме от ее роли при других формах правления. Для Гитлера и Сталина эта цель была общей. Вместо поиска настоящих врагов режима (тех, кто противостоял бы ему открыто или тайно), как поступали обычные деспоты, тоталитарному правителю, отмечает мыслитель, лучше нападать на «объективных врагов», тех, кому предназначалось быть врагами согласно «объективным законам». Поэтому тоталитарной тайной полиции нет необходимости проявлять свою собственную инициативу, поскольку следующие жертвы ее террора хорошо известны и определены как «объективные враги».
Арендт представляется, что намерение установить тотальное господство и понятие «объективный враг» в своей совокупности более фундаментально, чем отдельное содержание этих категорий. Тоталитарный режим живет в состоянии постоянной мобилизации, непрерывного движения вперед, прекращение которого означало бы окончание, «склероз террора» в абсолютном правлении. Все попытки стабилизации должны быть пресечены, поэтому сталинизм проповедовал «перманентную революцию», принявшую форму чистки и переселений народов, и поэтому гитлеризм работал над расовой селекцией без передышки. Нацисты после евреев перешли на поляков, которые были следующими в ряду на истребление, и даже были планы разделаться с «расово нечистыми» немцами. Сталин с кулаков перешел на крымских татар, калмыков, бывших военнопленных и т. д. Судьба человека по большому счету не зависела от задуманного им или сделанного: он был обречен на страдание и смерть лишь потому, что подпадал под особую категорию, определенную вождем.
Институтом террора в тоталитарном государстве помимо тайной полиции выступает концентрационный лагерь. История нацизма, как и советская история, показывает, что никакое тоталитарное правление не может существовать без террора, и никакой террор не может быть эффективным без концлагерей. Это ключевая идея к пониманию концепции тоталитаризма X. Арендт, которая в лагерях смерти видит центральную характерную черту тоталитаризма. Лагеря представляют собой лаборатории, где тоталитарные правители доказывают, что «все возможно», что человеческие существа можно опустить до уровня забитых животных с идентичными группами условных рефлексов, а их личную свободу и спонтанность поведения уничтожить. «Тотальное господство, — говорит Арендт, — стремится организовать бесконечную множественность и дифференциацию человеческих существ так, как если бы все человечество являлось одним индивидом».22
Если среди элиты эта цель достигалась посредством внушения и воспитания, то среди жертв лагерей — посредством террора. Арендт обозначает проблемы, связанные с описанием или даже упоминанием опыта «лагерей смерти». Это настолько противоречило здравому смыслу, что даже когда перестало существовать, сами жертвы с трудом верили, что все было на самом деле. В этих лагерях, которые не выполняли никакой утилитарной функции и не согласовывались ни с каким экономическим интересом, существовала атмосфера нереальности; все, что творилось в них, было плодом либо садистской фантазии, либо оживших картин ада. Трудно было поверить каждому, кто с этим соприкасался, что все случившееся было реальным. Но, по мнению Арендт, несмотря на явный недостаток утилитарной мотивации лагерей, они выполняли важную функциональную нагрузку при тоталитаризме, формируя испытательный «полигон» для радикальных социальных перспектив и место воспитания чувства превосходства у элиты. Они были источником чудовищного террора, держа в благоговейном страхе остальное население. Поэтому лагеря являлись необходимым инструментом установления тотального господства, ликвидации всех свобод. Демонстрируя «избытомность» человеческих существ и бессмысленность их существования, они отряжали опыт современных масс. Но в то же время эта бессмысленность, включая опыт лагерей, выступала как сверхсмысл тоталитарных идеологий.
Арендт описывает системное разрушение личности в лагерях смерти. Сначала жертвы переставали существовать как юридические лица, поскольку они оказывались за рамками действия закона, лишенные всех прав, в намного худшем положении, чем преступник, которого обвиняют в конкретном преступлении и которому назначается соответствующее наказание. И как результат — человек переставал ощущать грань добра и зла. Голод и пытки в итоге разрушали физическое естество.
Концентрационный лагерь становится высшим проявлением тоталитаризма. Сначала непосредственно сам лагерь представляет гиперболическое отражение жизни тоталитарного общества, затем вся страна и, в конце концов, весь мир, опутанный его колючей проволокой, где встречаются беспомощность и всемогущество, где «все возможно» и все люди являются «лишними», без всяких прав, без своей индивидуальности и даже без возможности оказывать сопротивление своей судьбе.
Несмотря на глубокий пессимизм Арендт, хочется верить, что тоталитаризм как «инкарнация радикального зла» останется только чудовищным опытом прошлого, что не будет его рецидивов, естественно, при условии сохранения человечеством здравого смысла и способности к суждению.
* Аспирантка Саратовской государственной экономической академии.
1 Arendt H. The Origins of Totalitarianism. New York, 1958. P. 338.
2 Мушинский В. Ханна Арендт и ее главная книга//Свободная мысль. 1993. №8. С. 79.
3 Деларю Ж. История гестапо. Смоленск, 1993. С. 429—430.
4 Аrеndt H. The Origins of Totalitarianism. P. 468—469.
5 Ibid. Р. 19.
6 Холокост — запланированное истребление всех европейских евреев, на которое падают три четверти общей цифры погибших; истребление, где убийство было не средством, а целью.
7 Мушинский В. Ханна Арендт и ее главная книга. С. 79.
8Arendt H. The Origins of Totalitarianism. P. 464.
9 Ibid. P. 421, 438.
10 Для пояснения Арендт цитирует Гитлера: «Лучше иметь устарелую программу, чем допустить обсуждение программы» (Ibid. Op. cit. P. 324).
11 Ibid. P. 325.
12 Гроссман В. Жизнь и судьба. М., 1989. С. 662.
13 См.: Bittman М. Totalitarianism: the career of a concept//Hannah Arendt: Thinking, Judging, Freedom / Ed. by G. T. Kaplan and С S. Kessler. Sydney, 1989. P. 62.
14 Arendt H. The Origins of Totalitarianism. P. 325.
15 Ibid. 99
16 Аllеn W. The Nazi Seizure of Power: The experience of Single German Town. 1930—1935. Chicago, 1965.
17 Arendt H. The Origins ot Totalitarianism. P. 325.
18 Цит. по: Буллок А. Сталин и Гитлер. Смоленск, 1994. Т. 1. С. 424.
19Arendt H. The Origins of Totalitarianism P. 326.
20 Ibid. P. 401.
21 Ibid. P. 430.
22 Ibid. P. 438.



ОГЛАВЛЕНИЕ