ОГЛАВЛЕНИЕ

Политическое образование в России: Фундаментальный кризис и ближайшие перспективы
21.06.2001
Гуторов В.А.
«Демократия – политическая система будущего, потому что она, хотя и далеко не наилучший, но в долговременной перспективе – единственно приемлемый путь управления сложными высокоразвитыми обществами, которые создают хорошо образованные люди, способные принимать участие в общественных делах».
Джон Стрэчи
«Мы можем в конституционном порядке гарантировать всем нормальным людям статус гражданина. Мы можем даже достичь уровня экономических реформ, необходимого для того, чтобы освободить их от рабства и обезопасить от бедности. Прогрессирующая индустриализация и технический прогресс могут обеспечить всех людей достаточным досугом. Но до тех пор, пока мы не дадим всем людям свободного образования, необходимого для того, чтобы они стали гражданами, они будут неспособны исполнять обязанности на этом высоком посту и демократия будет существовать только на бумаге, а не на практике».
Мортимер Адлер
«До тех пор пока мы не будем иметь действительно свободного образования, народ начнет забывать, чем действительно является демократия, потому что все современные идеологии пытаются продать нам фальшивые концепции демократии».
Морис Крэнстон
В последнее десятилетие ХХ в. Россия вновь вошла в полосу глубокой трансформации, последствия которой представляются совершенно непредсказуемыми в ближайшем обозримом будущем. Прогрессирующий развал экономики и перспектива утраты колоссальных природных и людских ресурсов весьма слабо компенсируются претендующими на исторический оптимизм официальными заверениями, сводящимися к тому, что, по-видимому, именно такую цену страна должна заплатить за грехи коммунистического прошлого и вступление в мировое цивилизованное сообщество. Научная цена подобного рода заверений post festum, конечно, ничтожна. Однако они являются своеобразным отражением инстинктивного стремления констатировать необратимость происшедших перемен и их непосредственных результатов.
Ориентация нового посткоммунистического руководства на радикальные либеральные реформы сразу предопределила парадоксальные характеристики новой российской модели развития: отвергнув как социалистический выбор, так и концепцию постепенного демонтажа советской системы, Россия – в недавнем прошлом мировая держава по своему экономическому и военному потенциалу, - не теряя пока формально прежнего статуса в международном плане, одновременно приобретает некоторые существенные характеристики, свойственные государствам «третьего мира».
С точки зрения научного анализа такое положение имеет лишь одно неоспоримое преимущество – оно позволяет привлекать для изучения реальных тенденций политической и экономической эволюции российского общества обширный сравнительный материал из истории так называемых развивающихся стран, накопленный политической компаративистикой за послевоенные десятилетия.
Опыт этих стран свидетельствует, что, за немногими исключениями, в большинстве стран Азии, Африки и Латинской Америки, вставших на путь модернизации экономики и политических институтов и избравших соответствующие западные образцы, развитие сопровождалось этническими и классовыми конфликтами, массовыми восстаниями, взрывами насилия и военными переворотами, результатом которых было установление не отличавшихся стабильностью авторитарных и диктаторских режимов. Политические системы стран «третьего мира», как правило, крайне неустойчивы, управленческий уровень низок вследствие чрезвычайного распространения коррупции, систематического нарушения свобод и прав граждан.1
Послевоенный опыт также показал, что «экономическое развитие и политическая стабильность – две независимых друг от друга цели, и продвижение к одной из них не связано необходимо с достижением другой. В некоторых случаях программы экономического развития могут усиливать политическую стабильность, в других же случаях они могут серьезно подрывать такую стабильность».2 Вследствие этого первоочередной задачей государства становится не обеспечение свободы, а создание легитимного общественного порядка.
К 70-м годам в американской политологии вполне сложился обобщенный образ двух основных стратегий модернизации, представленных странами «третьего мира», с одной стороны, и коммунистическими странами – с другой. «В дихотомии капиталистических и социалистических моделей развития, – подчеркивал, например, П. Бергер, – Бразилия и Китай регулярно предстают как полярные противоположности... Сегодня Бразилия – крупнейший и наиболее динамичный образец капиталистического развития в «третьем мире», в то время как Китай является наиболее важным примером социалистической альтернативы: каждая модель была обречена на успех в своих собственных границах... Обе... предполагают принесение в жертву по крайней мере одного поколения для достижения своих соответствующих целей».3
К началу 90-х годов уже не казалось слишком пессимистичным предположение, что страны Восточной Европы и Россия по основным тенденциям развития составят дихотомию, не являющуюся, однако, аналогичной той, которую когда-то образовывали Бразилия и Китай. Если такие посткоммунистические государства, как Венгрия, Чехия, Словения, вполне могут повторить путь Коста-Рики, Южной Кореи и Тайваня, Россия имеет все шансы воспроизвести далеко не самые лучшие латиноамериканские образцы. Причина столь быстрой «латиноамериканизации» лежит в самом характере той трансформации, последовавшей за событиями августа 1991 г., которую именующие себя демократами российские интеллектуалы провозгласили революцией. На самом деле произошло лишь существенное видоизменение внутри правящей элиты: часть бывшей коммунистической номенклатуры, захватившая власть, не могла не включить в свои ряды довольно внушительную массу представителей средних и низших слоев провинциального чиновничества и интеллигенции, принимавшей активное участие в борьбе с КПСС в период «перестройки». Именно последние обеспечили политике «реформ» либеральный имидж своей антикоммунистической риторикой, подкрепленной созданием многочисленных политических группировок, именуемых партиями и движениями, на которые новая элита, стремившаяся к радикальному дележу государственной собственности, и поспешила опереться.
Так возникло очередное «государство нового типа», которому очень подходит ироническое определение, данное когда-то партократическим режимам Х. Арендт вслед за М. Дюверже – «правление народа путем создания элиты, вышедшей из народа».4 Первым следствием его появления на свет стал лавинообразный рост числа должностей на различных уровнях управленческой иерархии, который значительно опережал процесс создания новых рыночных структур – совместных предприятий, кооперативов, акционерных обществ и т. д.
Результаты этого процесса ясно свидетельствуют о том, что новое государство, основные функции которого сводятся к взиманию налогов, наращиванию бюрократического аппарата и реквизиции денежных средств у населения,5 не признает ни малейшей ответственности перед своими гражданами и демонстрирует ставшую уже отечественной традицией готовность принести в жертву далеко не одно поколение россиян.
Все отмеченные выше тенденции резко контрастируют с программой создания демократического конституционного государства, объявленной «командой Ельцина» в самом начале реформ. Весь опыт посткоммунистических конституционных экспериментов в России, основанных сначала на попытках соединения государственной модели США с советской властью, а в дальнейшем – на заимствовании основных элементов конституционной практики, свойственной американским и европейским президентским режимам, свидетельствует об их квазидемократическом характере, вполне совместимом со сложившимися в новейший период традициями отечественной политической культуры.
«...При создании правления, в котором люди будут ведать людьми, – предупреждал Дж. Мэдисон, – главная трудность состоит в том, что в первую очередь надо обеспечить правящим возможность надзирать над управляемыми; а вот вслед за этим необходимо обязать правящих надзирать за самими собой. Зависимость от народа, безусловно, прежде всего обеспечивает надзор над правительством, но опыт учит человечество: предосторожности тут отнюдь не лишни».6
Опыт деятельности современных российских реформаторов «перестроечного» и посткоммунистического образца отчетливо показывает, что государство не выполняет ни первой, ни второй из обозначенных «отцом-основателем» американской Конституции функций, постоянно порождая анархию во всех сферах жизни, провоцируя рост социальных конфликтов. Это вполне соответствует основным парадигмам, характерным именно для развивающихся стран второй половины нашего столетия.7
Данная констатация возвращает нас к вопросу о роли политической культуры в проведении реформ вообще и российской традиции политического участия в частности. Исследование политики в культурном ее аспекте уже давно внушает ученым иногда вполне обоснованные опасения. «Концепция культуры, – отмечает С. Хантингтон, – является ненадежной в общественной науке, потому что она одновременно и чересчур податлива и неудобна в употреблении. Она легковесна (и поэтому опасна), поскольку в определенном смысле является остаточной категорией. Если существенные различия между обществами не могут быть правдоподобно обоснованы другими причинами, становится заманчивым приписать их культуре. Только такие попытки объяснить, что культура является ответственной за политические и экономические различия, часто остаются чрезвычайно смутными. Культурные объяснения, таким образом, зачастую неточны или тавтологичны, или же одновременно выступают в данном качестве, так как в крайнем случае сводятся к более или менее обманчивому толкованию типа «французы всегда таковы!». С другой стороны, культурные объяснения являются также неудовлетворительными для обществоведа, поскольку они противостоят склонности последнего к обобщениям. Они не объясняют последствий в понятиях взаимодействия между такими всеобщими переменными, как уровни экономического роста, социальная мобилизация, политическое участие и насилие в обществе. Вместо этого они стремятся говорить о специфических частностях, свойственных особенным культурным образованиям».8
Замечания такого рода вполне можно отнести к широко распространенным в отечественной науке социокультурным трактовкам эволюции российской государственности, которые не только оправдывают тоталитарный коммунистический режим путем ссылки на историческую закономерность большевистской революции, завершающей «длительный, многовековой процесс трансформации культуры, ее движения от неорганичности к органичности», но и предугадывают с позиций «высшего разума» вполне реальный новый виток тоталитаризма при помощи простого обозначения посткоммунизма как «”межсезонья” российской истории», открывающего ее новый цикл «”развертывания” уже вполне органичной культуры», и т. д.9
Из многочисленных характеристик политической культуры, представленных в современной научной литературе, наиболее предпочтительным, на наш взгляд, выглядит ее «элементарное» определение Г. Алмондом и Дж. Пауэллом как «структуры индивидуальных позиций и ориентаций в отношении политики среди членов политической системы», т. е. обозначающее ту субъективную, состоящую из познавательных, аффективных и оценочных предпочтений сферу, которая лежит в основе и дает смысловую направленность всем политическим действиям.10
Если анализ индивидуальных и даже групповых ориентаций и не позволяет предсказывать с абсолютной достоверностью все особенности поведения того или иного человека в рамках конкретной политической системы, он является необходимым звеном для определения ее основных свойств и тенденций развития, для выяснения специфики ее взаимодействия с гражданами и, наконец, для понимания как характера и направленности политического процесса, так и уровней субъективного их восприятия. Так, степень демократичности и ответственности политической системы зависит от ее способности к агрегации легитимных нужд и требований, проявляющейся в том числе и в возможности (относительно бесконфликтной) передачи управленческих функций от одной группы лидеров к другой на любом ее уровне – от государства до политической партии.11
Противоположный тип политического участия, в наиболее чистой форме развившийся в русле марксистской социалистической традиции, определяется представлением о политике как арене постоянной жестокой борьбы за преобладание между господствующими и угнетенными классами (и внутри каждого из них). В системах, где получают распространение такие представления, начинает преобладать идеологический стиль политики, подавление автономного поведения индивидов и групп. Это в конечном итоге приводит к появлению весьма специфической ориентации населения, названной Алмондом и Пауэллом «подданическо-активистской» (subject-participant), поскольку она основана на сочетании политического конформизма с имеющим оттенок индифферентности религиозно-традиционалистским подходом к политике.12
Именно такая патриархально-подданическая политическая культура, уходящая корнями в традиции прежней монархической государственности, формировалась в России на протяжении десятилетий правящей коммунистической элитой. Сохранение всех ее элементов в новом посткоммунистическом государстве настолько бросается в глаза, что определение этой культуры в прежнем ее качестве рассматривается в качестве хрестоматийного даже авторами учебных пособий.13
Пожалуй, одним из лучших подтверждений истинности подобного положения вещей стали результаты социологических опросов, проведенных осенью 1993 г. сотрудниками фонда «Общественное мнение» на предмет выявления специфических черт «именно российского либерального (точнее, считающего себя таковым) массового сознания».14 Данные этих опросов отчетливо показывают, например, что либеральные формулировки таких понятий, как государство, частная собственность, свобода, толерантность, равенство и др., по которым респондентам из различных слоев общества предлагали высказаться, воспринимаются именно в подданическом, т. е. изначально заданном традициями сформировавшейся политической культуры, смысле, в соответствии с которым кажущийся либерализм представителей различных общественных групп, обремененный психологией «двойного стандарта», «чаще всего представляет собой специфический продукт распада советского типа массового сознания: его разложение сопровождается не исчезновением, а, наоборот, усилением некоторых присущих ему особенностей».15
Усиление советской ментальности в таком переходном обществе, каким является посткоммунистическая Россия, диктуется той двойственной ролью, которую играет государство, заботящееся прежде всего о собственных интересах (совпадающих с интересами корпораций – генералитет, бюрократия, банковские и криминальные структуры, на которые оно опирается), но одновременно стремящееся выйти из узких корпоративных рамок и брать на себя ответственность за обеспечение общественных потребностей путем оказания поддержки тем структурам, с деятельностью которых связаны перспективы долговременного роста.
При данном положении вещей несовпадение результатов государственной политики с ожиданиями основной массы граждан становится вполне закономерным и объяснимым. С этой точки зрения российская политическая культура продолжает оставаться конфликтной, будучи не только диаметрально противоположной традициям, сложившимся в Западной Европе и США, но и значительно отличаясь от той эволюции политического менталитета, которую мы наблюдаем в странах Восточной Европы.
Утвердившаяся в ХХ в. в западной культуре либеральная парадигма не совсем совпадает с принципами, разработанными Б. Констаном или Дж. С. Миллем в эпоху, когда идея верховенства гражданского общества над государством могла вполне укладываться в идеологию фритредерства и близких к ней доктрин. Отзвуки этой традиции сохраняются в либеральной концепции «минимального государства», ограничиваемого «узкими функциями защиты от насилия, воровства, мошенничества, нарушения контрактов и т. д.».16 Но в целом либеральная философия до известной степени опосредована вполне прагматическим компромиссом между истеблишментом и политикой европейской социал-демократии.
На почве этого компромисса возникла концепция социального либерализма, сторонники которой, стремясь избегать конфликта между свободой и равенством, оказывают, однако, большее предпочтение именно равенству.17 Государство рассматривается ими в качестве основного инструмента, создающего исходные предпосылки для того, чтобы «одаренные природой (кем бы они ни были) могли извлекать выгоду из своего благосостояния только при наличии условий, которые улучшают положение тех, кто проиграл... Никто не заслуживает того, чтобы его большие природные способности или достоинства создавали бы для него более благоприятные стартовые позиции в обществе. Но из этого не следует, что необходимо устранять эти различия. Основная структура должна быть устроена таким образом, чтобы эти случайности работали бы на благо наименее удачливого».18
Такое, имеющее эгалитарную направленность, перераспределение благ не может затрагивать основу рыночной экономики, поскольку, например, с точки зрения Р. Дворкина, последняя в наибольшей степени отвечает принципу эффективности и служит тем самым идеалу равенства. Идеи рационального политического выбора и индивидуальной свободы поэтому полностью сохраняют силу.19
Иную традицию политического дискурса, сложившуюся в странах Центральной и Восточной Европы, аналитики обычно связывают со спецификой формирования отношений между государством и возникающим гражданским обществом. Как отмечает А. Селигман, «на Востоке (Европы. – В.Г.) гражданскому обществу до такой степени присущи общинные свойства, что, будучи дистанцированным от государства, оно в равной степени далеко отстоит от идеи автономного и активного индивида, на котором основана идея западного гражданского общества».20
Именно эти «общинные свойства», усиленные в социалистический период, и предопределили, по мнению некоторых специалистов, возникновение своеобразного феномена «антиполитики», оказывающего в этом регионе решающее воздействие на характер проведения реформ.21
Понятие «антиполитика» стало использоваться с целью более четкого понимания способов легитимации новых политических структур в восточных (включая Россию) странах. В то время как усиление государственного вмешательства в странах классического капитализма было вызвано возрастающей сложностью экономических механизмов и социальных институтов, уже не «выдерживающих» традиционных способов саморегулирования, на востоке государство по-прежнему выступает в качестве решающего фактора, компенсирующего отсутствие соответствующих предпосылок как для возникновения рыночного хозяйства, так и для успешного осуществления политической модернизации.
Как показала практика, решение новых сложных хозяйственных и социальных проблем с самого начала осуществлялось в русле специфической бюрократической политики. «И корпоративные варианты согласования интересов, и отделяемая от конкретных лиц легитимация властных функций посредством установленных правил, – отмечает К. Мэнике, – уже предполагают вполне развитые институты промежуточного или бюрократического характера, которые в рамках постсоциалистической ситуации, сложившейся в восточноевропейских переходных обществах, представляются неуместными. Для этой ситуации как раз характерно, что они находятся лишь в процессе институционального оформления, причем, с одной стороны, границы между институтами остаются зыбкими, а с другой – различные виды рациональности и ориентации, определяющие свободу действий и способы поведения внутри самих институтов, лишь складываются. В отношении механизмов взаимодействия между предпринимателями, менеджерами и государственными чиновниками в бюрократической, связанной с посредничеством, сфере очень трудно становится отделять, с одной стороны, клиентелизм и защищенное законом согласование интересов от бюрократического регулирования, – с другой».22
«Антиполитика» является, следовательно, основным способом обеспечения свободы действий для новой бюрократии, оказавшейся вполне способной воспользоваться советом, который Парето давал всем правителям, и трансформировать радикальные антикоммунистические настроения и энергию в такой тип руководства, когда институализация рынка и демократии всецело опосредованы тенденцией к всеобщей государственной опеке.23
В этих переходных условиях единство власти и основной массы населения достигается не реальными результатами демократизации общества, но обеспечивается правительством при помощи «символической интеграции», долженствующей «поддерживать совместную реализацию демократического участия»24 и способствовать преодолению противоречий, усиливая механизм снятия конфликтов «в процессе символической идентификации граждан с демократическим базовым консенсусом».25
Как показывает, например, проведенное М. Татур исследование опыта реализации польской модели «антиполитики», представленной профсоюзом «Солидарность» в первые годы «мирной революции», стратегия либерально-демократических политиков, ориентированная на создание «нормального» западного общества, подкреплялась, как и в России, своеобразной интеллигентской мифологией: первоначально легитимность деятельности по демонтажу социалистической системы обеспечивалась преподнесением диссидентов в качестве моральной и культурной «элиты» общества и поддерживалась популистской авторитарной риторикой.26 Кандидаты на места внутри новой политической элиты руководствовались пониманием новой демократической политики как игры, правила в которой устанавливаются конкуренцией именно элитарных группировок. Элитарная концепция политики стимулировалась самим характером «неолиберальных» реформ сверху, которые изначально предусматривали очень жесткую запрограммированность экономических интересов и роли политиков в рамках новой социальной структуры. В итоге новые элиты, несмотря на имидж демократической легитимности, не имели прочных корней в обществе и функционировали как изолированный «политический класс», предпочитавший авторитарные ориентации и искусственную сверхидеологизацию политического дискурса.
Реакцией на такую форму элитарной политики стала популистская враждебность ко всякой партийной политике. Возникшая дихотомия между элитарным и популистским авторитаризмом, подрывая легитимность «политического класса», способствовала бы укреплению авторитарной ориентации политической системы, выступавшей «как насильственное преодоление пропасти между “элитой” и “массами”. Эта система могла бы использовать окрашенный в романтические тона националистический или прагматический технократический язык. Альтернативой подобному сценарию была бы институализация неокорпоративной структуры согласования интересов на различных уровнях общества, которая внедряла бы в различных политических сферах формализованные методы переговоров и поисков компромисса».27
В настоящее время есть некоторые основания считать, что Польша начинает отходить от обрисованной выше модели политического процесса. В России же, наоборот, усиливаются все признаки раскручивания спирали неокорпоративной политики, угрожающей возникновением нового ее авторитарного витка. В этих условиях внушают мало оптимизма регулярно появлявшиеся в отечественной научной литературе утверждения о том, что «либеральная ориентация является в большей мере производной от факторов культурно-духовного порядка, чем собственно экономических», и предложения всецело поощрять уже наметившееся «социал-либеральное» восприятие рыночных реформ.28
Теперь больше, чем два года назад, становится очевидным, что либеральные настроения как объект оптимистических социальных прогнозов29 были лишь элементами «антиполитики», режиссируемой радикал-реформаторами с целью создания «символического пространства», обеспечившего на весьма короткий срок легитимность их собственному варианту преобразований.
Наиболее бросающейся в глаза особенностью постсоциалистического периода нашей истории является глобальный кризис ценностей. Ошеломляющие быстрота и легкость, с которой большая часть населения распростилась с идеалами социализма, оставляет мало надежд на реализацию безболезненной программы постепенных преобразований. Распад СССР был следствием не столько конкуренции политических элит, сколько не имеющей прецедентов в новейшей истории нравственной деградации всех слоев российского общества. Типичным ее проявлением является и тот факт, что к власти пришла часть старой номенклатуры и ее идеологи действуют (конечно, инстинктивно) по известному рецепту, предложенному еще в 20-е годы другим ренегатом социалистического движения – Б. Муссолини после установления им в Италии фашистского режима: соответствующая идеология может быть «заказана» уже после того, как ключевой вопрос о политическом господстве благополучно решен.
Уже выборы 1993 г. показали, что легитимность нового политического режима не обеспечена в том числе и потому, что в большинстве регионов России «универсальные ценности западной либеральной демократии отходят ныне на периферию массового сознания столь же стремительно, как и ценности коммунистического вчера».30 Не приходится сомневаться в том, что при нынешней расстановке политических сил результаты президентских выборов могут только усилить происходящий на наших глазах нравственный кризис. Выходом из него может стать только разработка и проведение в жизнь альтернативной программы реформ, затрагивающей все сферы материальной и духовной жизни российского общества.
Одним из ключевых моментов преодоления распада является, на наш взгляд, постепенное формирование новой политической культуры, опирающейся на принципиально новую концепцию политического образования.
В цивилизованном обществе политическая культура и политическое образование не только неотделимы друг от друга, но в известном смысле являются эквивалентами. Если придерживаться принятого выше определения политической культуры, можно рассматривать политическое образование как сложную систему, интегрирующую в результате целенаправленной деятельности те элементы культуры, которые определяют характер и формы политической социализации в процессе формирования определенного типа политического поведения и сознания, свойственных данному типу общества и государственному устройству.
Независимо от особенностей и общепринятого понимания политики, любое государство стремится контролировать этот процесс посредством принятия централизованных решений, т. е. стремится проводить определенную образовательную политику. «Когда тоталитарное государство пересматривает изложение истории в школьных учебниках или когда молодая нация развертывает школьную систему, то это означает, что политические элиты стремятся формировать и контролировать этот процесс создания политических ориентаций».31
В демократическом обществе с развитым гражданским сознанием существование независимого общественного мнения является достаточной гарантией для ориентации государства на такую модель политического образования, в рамках которой будет поддерживаться и усиливаться механизм контроля над государством со стороны гражданского общества. Такую систему, основанную на плюрализме интересов, с такими ее атрибутами, как автономия, самодостаточность, свобода, Дж. Сартори, собственно, и называет «образованием», противопоставляя ее «индоктринации», т. е. внедрению одной единственной модели политического поведения.32 Производным от данного базового различия можно считать разделение М. Оукшоттом политического образования на профессиональное и универсальное, противопоставленным в свою очередь «идеологическому образованию», основанному на заучивании строго определенного набора «идеологических текстов».33
В современном мире широко представлены все названные выше модели политического образования. Специфически западной обычно называют только плюралистическую, свободную (конечно, относительно) от государственного контроля модель. Она возникла в результате длительной эволюции как самих государственных институтов, так и различных систем политической философии.
Важнейшими институтами, в которых кристаллизуются образовательные процессы данного типа, являются, во-первых, система универсального (свободного) образования в государственных и частных школах; во-вторых, современная система университетского образования. В обеих системах на разных уровнях реализуются три основных аспекта политического образования: формулирование, закрепление и передача общих основ политического мировоззрения (возникших под большим влиянием традиции европейской практической философии, связанной с именами Аристотеля и Канта34); освоение всей совокупности политических дисциплин (уровень научного осмысления политики и самого феномена политического); и, наконец, подготовка как к участию в выборах, так и к профессиональной политической деятельности.
Осуществляя контроль над этими институтами, политическая элита способна практически влиять на характер политической социализации и, следовательно, на другие сферы общественной жизнедеятельности.35 Степень такого контроля определяется соотношением образования и индоктринации36 в программах обучения, т. е. прямо зависит от уровня развития политической свободы. Отдельные элементы политического образования могут быть созданы и в рамках авторитарных режимов, но они немедленно исчезают, как только авторитаризм доводится до крайнего предела, превращаясь в ту или иную разновидность тоталитарного государства.
Современный характер политического образования в западноевропейских странах и США складывался под влиянием оптимистической убежденности интеллектуалов в необходимости проведения образовательной реформы, в результате которой демократическая система раскроет все свои преимущества. «Мы можем, – писал американский философ Д. Дьюи, – спроектировать в школах план в соответствии с типом общества, которого мы желали бы достичь».37
Такую ориентацию можно уже обнаружить в классическом произведении Дж. С. Милля «Размышления о представительном правлении», в котором сами понятия «демократическое правление» и «образование» нередко рассматриваются как тождественные.38
В подобном тождестве Дж. С. Милля убеждал не столько сам процесс демократизации английского общества, сколько беспрецедентный успех американского эксперимента. «Главнейшее из благодеяний свободного правления, – писал он, – состоит в том, что образование ума и чувств проникает в самые низшие классы народа, когда они призывают к принятию участия в действиях, непосредственно касающихся великих интересов страны... Если кто в этом сомневается, то я привожу в свидетельство все содержание великого творения Токвиля и в особенности его рассуждение об американцах. Почти всем путешественникам бросается в глаза тот факт, что всякий американец в известном смысле – вместе патриот и человек умственно развитый. Токвиль доказал, как тесно связаны эти качества с их демократическими учреждениями. Такого широкого распространения вкуса, идей и чувств, свойственных образованным людям, никогда еще не было видано и даже не считалось возможным».39
Предложенные Дж. С. Миллем меры – пропорциональное представительство и право множественности голосов, предоставляемых образованным слоям, направленные на спасение демократии от главных грозящих ей опасностей – некомпетентности и тирании большинства,40 рассматриваются современными политическими теоретиками как несостоятельные и даже как уничтожающие демократию на практике.41 Тем не менее исходный принцип, сформулированный английским философом, – «сущность демократической конституции – всеобщее гражданство, поэтому все люди должны получить образование, чтобы стать гражданами»,42 – рассматривается в качестве основы для разработки современной концепции демократии.
Развивая мысль Дж. С. Милля о присущих демократии слабостях, М. Адлер следующим образом определял стоящие перед ней проблемы: «Ни одной другой форме правления нельзя отдавать предпочтения перед демократией из-за этих недостатков, поскольку все другие формы правления подвержены тем же самым слабостям, в то время как лекарства для них могут быть найдены в политической демократии. Лекарством от некомпетентности правителей при политической демократии является образование людей с целью выполнения ими своих обязанностей в качестве граждан и в качестве должностных лиц... Постепенное предоставление всем равного доступа к школьному образованию и достаточное количество времени для досуга и обучения в зрелые годы будет также способствовать тому, что каждое воспитанное человеческое существо (все, за исключением неизлечимо слабоумных и больных) станет образованным до такой степени, когда он или она смогут быть настолько же хорошими гражданами, чтобы также разумно использовать его или ее право голоса, как и всякий прочий... Неискоренимое неравенство среди человеческих существ не подрывает само по себе той демократической предпосылки, что все нормальные люди могут быть достаточно образованы, чтобы стать хорошими гражданами... Я не утверждаю, что проблема создания вполне образованного электората (когда он увеличивается до размеров всего населения в сообществе) уже решена. Дело как раз обстоит не так и мы все еще очень далеки от решения этой проблемы. Я только утверждаю, что те изменения, которые произошли со времен Милля, в особенности технологический прогресс, давший изобилие и полноту возможностей для обучения и досуга с самого раннего возраста, дают нам надежду на то, что она может быть решена в большей степени, по сравнению с тем, на что Милль, возможно, мог бы рассчитывать, чтобы подкрепить свои колеблющиеся демократические убеждения».43
В работе М. Адлера, посвященной перспективам идей демократии и социализма в ХХI в., в концентрированном виде выражена оптимистическая уверенность представителей либерального направления социальной философии в том, что при помощи адекватной условиям современной цивилизации программы школьного обучения и соответствующих этой программе дидактических методов можно не только сохранить и упрочить рационалистическую основу демократической политики, но и превратить ее в главный инструмент политического воспитания и социализации.
Не случайно, что сторонники такого подхода решительно выступают против профессионализации школьного образования и за введение во всех средних школах свободных (liberal) гуманистических общеобразовательных программ. «Профессиональное образование, – утверждает М. Адлер, – является обучением специальной работе в экономической машине. Оно стремится к тому, чтобы дать заработать на хорошую жизнь, а не к тому, чтобы дать прожить жизнь достойно (living a good life). Оно является рабским и по своим целям и по своим методам. Оно защищает демократию точно таким же образом, как это делает экономическое рабство».44
Данные социологических опросов, проводимых в американских городах, свидетельствуют, что такая радикальная позиция находит достаточно широкую поддержку, проявившуюся как в требованиях улучшения образовательных стандартов, так и в предпочтениях, отдаваемых американцами обучению своих детей в католических и протестантских частных общеобразовательных школах.45
Специалисты отмечают, что в США борьба различных концепций образования превратила эту сферу в своеобразную политическую субкультуру.46
В Западной Европе аналогичную тенденцию можно наблюдать, например, в ФРГ.47 Как и повсюду, серьезные теоретические и практические проблемы, с которыми сталкивается политическое образование в этой стране, определяются, прежде всего, характером дискуссии, развернувшейся вокруг вопроса о роли политического образования как одной из главнейших жизненных сфер, не только определяющей мировоззрение подрастающих поколений, но и непосредственно влияющей на разработку того, что можно назвать политикой будущего, теснейшим образом связанной с демократической традицией западной культуры.48
Характеризуя общее направление этой дискуссии, один из ее участников – П. Вейнбергер так определяет ее основные итоги: «Будущее как цель и содержание политического образования принимается в качестве центрального приоритетного критерия политической дидактики только в порядке общего подхода... Знание о будущем является нормативным знанием. Это означает, что оно становится настолько важным по своему содержанию и способу воздействия, что способствует этическому по своему характеру обсуждению будущих перспектив общества и человечества, находя формулу согласия в вопросах, касающихся человечества, окружающей среды и общественного примирения. Знание о будущем является политическим знанием. Это означает, что его содержание и метод могут внести свой вклад на всех уровнях политической деятельности (индивид, группы, государство и сообщество народов) в обеспечение и формирование самого будущего и тем самым в выживание рода человеческого и планеты Земля».49
Сама постановка вопроса о новых перспективах политического знания и образования была бы непонятна и практически невозможна, если не принять во внимание тех импульсов к развитию гуманитарного знания, которые всегда исходили и продолжают исходить из сферы университетского образования.
Вопрос о месте и роли университета как уникального феномена человеческой культуры в определении содержания демократической политики также является объектом ожесточенной дискуссии между сторонниками свободного и профессионального образования. Далеко не все ученые и политики разделяют сформулированное в середине XIX в. Дж.Г. Ньюменом – ректором католического университета в Дублине – положение о том, что главной задачей университета – места, где получают доступ к «всеобщему знанию», являющемуся «целью в себе», всегда было и остается «формирование ума» как «привычки к порядку и системе, привычки соотносить всякое достигнутое знание с тем, что мы уже знаем, с помощью которой интеллект, вместо того, чтобы стать объектом обработки и быть принесенным в жертву какой-то частной или случайной цели, какому-либо особенному занятию или профессии, предмету или науке, дисциплинируется ради самого себя для осознания своей собственной цели и во имя своей собственной высшей культуры».50
Свидетельством противоположного подхода к университетскому образованию стала распространившаяся со второй половины XIX в. практика открытия сначала профессиональных колледжей и институтов внутри старинных университетов, а затем технических и «политехнических» университетов.51 Подготовка в них узких технических специалистов, даже в том случае, когда она формально и не противоречила таким основным функциям университета, как обучение, организация исследовательских работ и публикация их результатов, была направлена против самой сущности университетского образования как всеобщего и свободного.
Не случайным, конечно, является и тот примечательный факт, что процесс технизации университетов сопровождался постоянными обвинениями последних в распространении «подрывных» и революционных учений.
Не приходится, конечно, сомневаться в том, что идеи революционного преобразования общества часто вызревали внутри университетских стен, а сами университеты не раз на протяжении последних двух веков становились источником революционного брожения и даже рассматривались в качестве «модели» нового политического и общественного порядка. Проблема, однако, состоит в том, в какой мере ответственность за это несет университетская традиция гуманитарного образования. Практика, конечно, дает достаточное количество примеров того, что будущие революционные теоретики были людьми с университетскими дипломами и первые элементы своего революционного воспитания получили, сидя на студенческой скамье.
Но ведь нередко университетскими выпускниками были и откровенные консерваторы, и бюрократы, и милитаристы. М. Вебер был совершенно прав, когда утверждал, что наибольшую ответственность за вступление США в первую мировую войну несут американские университеты и сформированный ими новый бюрократический слой чиновников.52
Приведенные доводы призваны подтвердить в сущности только одно положение: университеты, независимо от их статуса и, как уже отмечалось выше, нередко конъюнктурной образовательной ориентации, открыты всем существующим в обществе тенденциям развития и оказывают на них в большей степени косвенное и скрытое влияние, чем являются лабораториями революции.
Кроме того, как очень точно заметил Я. Пеликан, «в период революционного социального изменения, каковым является настоящее время, когда революции ниспровергаются революциями, положение университета неизбежно оказывается диалектичным: будучи одновременно и институтом, и идеей, он выступает в одно и то же время и как рассадник революции, и как объект атаки со стороны революции».53 Можно поэтому утверждать, что в современный период университетское образование обретает подлинный статус только внутри демократического общества, политика которого направлена на поиск консенсуса, а не на разжигание социальных конфликтов. Соответственно источником новых концепций политического образования университет становится только тогда, когда практическая, идеологически ангажированная политика остается вне его стен и ее место по праву занимает язык истории и философии.54
Это возможно только в том случае, если «первые принципы» университетского образования остаются в силе и, следовательно, сохраняется «убеждение в том, что традиция, из которой вышел современный университет, не должна отбрасываться непринужденно и легко, как это подчас случается, словно причудливый музейный экспонат, как будто мы в нынешнем поколении вольны определять характер университета любым желанным способом, не обращая внимания на данное им наследство».55
Существует немало путей расстаться с традицией свободного образования. Иногда они представляются вынужденными и даже единственно возможными. На рубеже 30-х и 40-х годов, когда многим казалось, что либеральные ценности будут окончательно похоронены под натиском тоталитарных диктатур, К. Маннгейм возлагал на либеральное образование чуть ли не главную ответственность как за тоталитарное перерождение Германии, так и за неспособность современных демократий справляться с принципиально новыми ситуациями.56
В этот же период Й. Шумпетер в получившей впоследствии громкую известность книге «Капитализм, социализм и демократия» вообще ставил под сомнение саму возможность реализации «классической концепции демократии» как не соответствующей ни человеческой природе, ни постоянно подтверждающим ее иррациональность реалиям повседневного человеческого поведения.57
В области политики, утверждал Й. Шумпетер, образование не дает людям никаких преимуществ прежде всего потому, что воспитываемое им чувство ответственности и рационального выбора обычно не выходит за пределы их непосредственных профессиональных занятий.
Общие политические решения оказываются поэтому столь же недоступны образованным слоям, как и безграмотным обывателям.58 «Таким образом, типичный гражданин опускается на более низкий уровень умственных характеристик, как только он вступает в политическую сферу. Он спорит и анализирует при помощи аргументов, которые он охотно признал бы ребяческими внутри сферы своих собственных интересов. Он снова становится примитивным».59
Следовательно, демократическая теория может иметь какую-либо практическую ценность только в том случае, если она обосновывает необходимый минимальный уровень участия, предоставив на практике решение основных политических вопросов конкурирующим элитам и бюрократии.60
Нетрудно заметить, что и сама аргументация, и выводы, к которым пришли в 40-е годы К. Маннхейм, Й. Шумпетер, Г. Моргентау и многие другие ученые, разочаровавшиеся в возможностях современной им демократии, выглядят, на первый взгляд, как гораздо более подходящая основа для дискуссии о месте и роли политического образования в современной России. Однако, на наш взгляд, любые варианты «разочарования в прогрессе», даже если они облекаются в великолепные научные формулы, не могут опровергнуть того принципиального довода, что сама постановка данного вопроса предполагает тождество демократии как нормативного политического идеала и политического образования как единственного способа обеспечения плюрализма интересов, адекватного этому идеалу.61
Разумеется, переходный характер политического процесса в России и положение, в котором она теперь находится, не предоставляют ни малейших шансов на реализацию западной либеральной модели. Страна вновь вступает в период, который М. Вебер, анализировавший в начале века шансы русского либерализма пророчески назвал эпохой «мнимого конституциализма» (понятие более удачное, чем его современный эквивалент – «символическая политика»).62 Соединение декларативной ориентации на принципы конституциализма с бюрократическим регулированием открывает вполне реальный путь к постепенному формированию структур социальной демократии с ярко выраженной конкуренцией элит в сфере политики и соединением социализма и капитализма в экономике и идеологии. Возможное возвращение к власти умеренного крыла коммунистов может только усилить развитие модели, которую Шумпетер рассматривал как вполне жизнеспособную даже в условиях капиталистического Запада.
При таких условиях государственная политика в сфере образования станет одним из самых важных индикаторов будущего направления политического развития. Это положение выглядит тем более обоснованным, поскольку образовательная инфраструктура, оставленная в наследство социалистическим государством, вполне могла бы при соответствующей поддержке стать надежным гарантом стабильности демократического выбора.
Советский Союз был «технотопией», т. е. «политическим режимом, обещавшим своим гражданам технологический прыжок к качественно лучшему существованию».63 Система науки и образования, подкреплявшая идеологические претензии, являлась самой крупной в мире. В ней была сконцентрирована одна четвертая часть научных работников земного шара.64 Хотя основная доля крупнейших научных проектов сосредоточивалась в специальных институтах Академии наук, подготовка научных кадров осуществлялась средними и высшими техническими учебными заведениями и университетами. Университетская структура была достаточно разветвленной и опиралась на имеющие прочные традиции общеобразовательные школьные программы, которые, несмотря на многие попытки профессионализации школы, так и не удалось искоренить.65
Конечно, в условиях господства единственной идеологии университет являлся одним из элементов идеократического государства и выполнял отведенную ему служебную функцию. Но начавшийся вместе с «перестройкой» процесс деидеологизации спонтанно выявил важнейшую роль университетского образования в формировании новой политической культуры. Вместе с тем очень характерно, что в бурном потоке либеральной риторики, достигшей кульминации к концу 80-х годов, проблеме политического образования и роли университетов в его формировании не уделялось никакого внимания. Чтобы в этом убедиться, достаточно открыть известную «перестроечную библию».66
Современная ситуация выглядит еще более парадоксальной, хотя и закономерной: правительственная политика в сфере науки, поставив все ее структуры на грань вымирания и исчезновения,67 в то же самое время санкционировала происходивший сначала стихийно процесс переименования многих технических вузов в университеты. Подобные процессы ярко свидетельствуют о том, что рубеж двух тысячелетий будет для российской государственности переломным. В условиях глубокого кризиса новая концепция политического образования может стать важным связующим звеном между гражданским обществом, которое находится на самом начальном этапе формирования, и новым содержанием политического, пробивающим путь сквозь корпоративные интересы. Только опираясь на образование, российская «антиполитика» имеет шанс постепенно превратиться в обеспеченный соответствующими структурами политический дискурс.
* Доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой политологии философского факультета Санкт-Петербургского государственного университета.
1 Huntington S.P. Political Order in Changing Societies. New Haven; London, 1968. P. 3.
2 Ibid. P. 6.
3 Berger P.L. Pyramids of Sacrifice: Political Ethics and Social Change. Garden City; New York, 1976. P. 151.
4 Duverger M. Political Parties. Their Organization and Activity in the Modern State. New York, 1966. P. 157 sqq.; Arendt H. On Revolution. New York, 1965, passim.
5 Бойцова Л. Гражданин против государства? // Общественные науки и современность. 1994. № 4. С. 42; см. также: Маколи М. Становление новой российской государственности: Опыт прогноза // Политические исследования. 1993. № 3. С. 35 и сл.
6 Федералист: Политические эссе Александра Гамильтона, Джеймса Мэдисона и Джона Джея. М., 1993. С. 347.
7 Huntington S.P. Political Order in Changing Societies. P. 7.
8 Understanding Political Development / Ed. by M. Weiner and S. P. Huntington. Boston; Toronto, 1987. P. 22-23.
9 Пастухов В.Б. Будущее России вырастает из прошлого. Посткоммунизм как логическая фаза развития евразийской цивилизации // Политические исследования. 1992. № 5-6. С. 70-74.
10 Almond G.A., Powell G.B. Comparative Politics. A Developmental Approach. Boston, 1966. P. 50.
11 Ibid. P. 55-56.
12 Ibid. P. 57-63.
13 См., напр.: Основы политической науки: Учебное пособие // Под ред. проф. В.П. Пугачева. М., 1993. Ч. II. С. 64-67; ср.: Капустин Б.Г. Кризис ценностей и шансы российского либерализма // Политические исследования. 1992. № 5-6. С. 79; Гаджиев К.С. О перспективах демократической государственности в России // Политические исследования. 1994. № 3. С. 107.
14 Капустин Б.Г., Клямкин И.М. Либеральные ценности в сознании россиян // Политические исследования. 1994. № 1, № 2.
15 Там же. № 1. С. 71; См. также: С. 72-73; № 2. С. 40-42, 47-53, 53-55, 58-60, 64-67.
16 Nozik R. Anarchy, State and Utopia. Basic Books, 1974. P. IX; ср.: Шапиро И. Введение в типологию либерализма // Политические исследования. 1994. № 3. С. 9.
17 См., напр.: Dworkin R. Liberalism // Liberalism and Its Critics / Ed. by Michael Sandel. New York, 1984. P. 60-63.
18 Rawls J. A Theory of Justice. Cambridge, Mass., 1971. P. 102.
19 Dworkin R. Liberalism. P. 67.
20 Seligman A.B. The Idea of Civil Society. New York; Toronto, 1992. P. 202.
21 Mаnicke-Gyоngyоsi K. Konstituirung des Politischen als Einlоsung der «Zivilgesellschaft» in Osteuropa? // Der Umbruch in Osteuropa als Herausforderung fur die Philosophie. Dem Gedenken an Rene Ahlberg gewidmet. Peter Lang, 1995. S. 225 sqq.
22 Ibid. S. 224-225.
23 Ibid. S. 225, 229.
24 Manicke-Gyongyosi K. Zum Stellenwert symbolischer Politik in den Institutionalisierungsprozessen postsozialistischer Gesellschaften // Offentliche Konfliktdiskurse um Restitution von Gerechtigkeit, politische Verantwortung und nationale Identitat. Institutionenbildung und symbolische Politik in Ostmitteleuropa. In memoriam Gabor Kiss. Kristina Manicke-Gyongyosi (Hrsg). Berliner Schriften zur Politik und Gesellshaft im Sozialismus und Kommunismus. 1996. Bd. 9. S. 13.
25 Ibid. S. 13-14.
26 Tatur M. «Politik» im Transformazionsprozess // Offentliche Konfliktdiskurse... S. 53.
27 Ibid. S. 54.
28 Капустин Б. Либеральное сознание в России // Общественные науки и современность. 1994. № 3. С. 71; № 4. С. 41.
29 Проведенные И.М. Клямкиным и его коллегами опросы ориентированы на либеральную парадигму, конечно, не случайно. Идеи свободы, равенства и справедливости в их либеральном наполнении имеют наиболее универсальный смысл. Об этом свидетельствует большинство международных правовых документов и деклараций. В этих документах они, однако, лишены того идеологического контекста, который неизбежно присутствует в программах политических партий и их лозунгах. Научный подход к формулировкам вопросов, связанных с либеральной идеологией, должен учитывать также и проблему трансформации многих либеральных идей в социалистической теории и идеологии. В этом смысле разработанная авторами проекта методика с самого начала была паллиативной: ориентироваться на нейтральные формулы легче, чем учитывать специфику российского консервативного менталитета, который также нередко окрашен в социалистические тона.
30 Зубов А.Б., Колосов В.А. Что ищет Россия? Ценностные ориентации российских избирателей 12 декабря 1993 года // Политические исследования. 1994. № 1. С. 107.
31 Almond G.A., Powell G.B. Comparative Politics. P. 64-65.
32 Sartori G. The Theory of Democracy Revisited. Chatam; New Jersey, 1987. P. 126, n. 36.
33 Oakshott M. Rationalism in Politics. London, 1962. P. 116 sqq.
34 Aristot. E.N. I, 1094 a1-1095 a12; Кант И. Критика способности суждения. М., 1994. С. 41-44; см. также: Arendt H. The Human Condition. Chicago, 1974. P. 229; Mc Cartney G. Marx and the Ancients. Classical Ethics, Social Justice and Nineteenth-Century Political Economy. Lowman and Littlefield, Inc., 1990. P. 57 sqq.
35 См. подробнее: Almond G.A., Powell G.B. Comparative Politics. P. 65-68.
36 Конечно, нельзя рассматривать в качестве «индоктринальных» те исходные авторитарные элементы, которые лежат в основе образовательной программы любого цивилизованного общества. В отличие от различных корпораций, деятельность которых может создавать такую угрозу (религиозные секты, радикальные партии и группы и т. д.), государственная политика, например, в вопросе о начальном образовании, естественно, не определяется критерием автономного выбора. Это признают почти все без исключения теоретики либерализма. «Мы, – отмечает Р. Даль, – не предоставляем детям право решать – должны они посещать школу или нет» (Dahl R.A. After the Revolution? Authority in a Good Society. Revised ed. New Haven; London, 1990. P. 16). Не менее категорично выражается и И. Берлин: «Мы принуждаем детей быть образованными» (Berlin I. Two Concepts of Liberty // Liberalism and Its Critics. P. 31).
37 Цит по: Westbrook R.B. John Dewey and American Democracy. Ithaca; London, 1992. P. 192).
38 Милль Дж.С. Размышления о представительном правлении. New York, 1988. С. 31-32.
39 Там же. С. 116-117; ср.: Токвиль А. Демократия в Америке. М., 1992. С. 60, 338-343.
40 Там же. С. 123-128.
41 Adler M.J. Haves Without Have-Nots. Essays for the 21-st Century on Democracy and Socialism. New York, 1991. P. 121.
42 Ibid. P. 126.
43 Ibid. P. 120-122.
44 Ibid. P. 126.
45 См., напр.: Crespi I. Public Opinion, Polls and Democracy. Westview Press, Inc., Boulder; San-Francisco; London, 1988. P. 43, 80-81; Wilson J.Q. Bureaucracy. What Goverment Agencies Do and Why They Do It. Basic Books, Inc., 1989. P. 22, 360 sqq.
46 Dahl R. Who Governs? Democracy and Power in an American City. New Haven; London, 1989. P. 142 sqq, 156-162; Janowitz M. The Reconstruction оf Patriotism. Education for Civic Consciousness. Chicago; London, 1985. P. 92-112; Yankelovich D. Coming to Public Judgement. Making Democracy Work In a Complex World. Syracuse; New York, 1991. P. 166 sqq, 249 sqq.
47 См., напр.: Harms H., Breit G. Zur Situation des Unterrichtsfachs Sozialkunde / Politik und der Didaktik des politischen Unterrichts aus der Sicht von Sozialkundelehrerinnen und-lehrern. Eine Bestandsaufnahme // Zur Theorie und Praxis der politischen Bildung. Bonn, 1990. S. 13-167.
48 Claussen B. Politologie und politische Bildung. Zur Aktualitаt der edukativen Dimension zeitgemаsser Demokratiewissenschaft im Aufklarungsinteresse // Zur Theorie und Praxis der politischen Bildung. S. 339 sqq.
49 Weinberger P. «Zukunftswissen» - Plаdoyer fur ein neues Relevanzkriterium der politischen Bildung // Zur Theorie und Praxis der politischen Bildung. S. 316-317.
50 Newman J.H. The Idea of a University Defined and Illustrated: I. In Nine Discources Delivered to the Catholics of Dublin [1852]; II. In Occasional Lectures and Essays Adressed to the Members of the Catholic University [1858] / Edited with introduction and notes by I.T. Ker. Oxford, 1976. II. IX, 7; I. VII, 1.
51 См. подробнее: Pelikan J. The Idea of the University. A Reexamination. New Haven; London, 1992. P. 20-23; ср.: Shames L. The Hunger for More. Searching for Values in an Age of Greed. New York, 1991. P. 42-43.
52 Вебер М. Социализм. Речь для общей информации австрийских офицеров в Вене (1918) / Пер. и вступительная статья В.А. Гуторова // Вестник Московского ун-та. Сер. 12. Социально-политические исследования. 1991. № 2. С. 46.
53 Pelikan J. The Idea of the University. P. 157.
54 См. подробнее: Oakshott M. Rationalism in Politics. P. 331-332.
55 Pelikan J. The Idea of the University. P. 31.
56 Маннхейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994. С. 473, 477-481.
57 Schumpeter J.A. Capitalism, Socialism and Democracy. New York, 1976. P. 256 sqq.
58 Ibid. P. 261.
59 Ibid. P. 262.
60 Ibid. P. 284-285; подробную критику концепций Шумпетера см.: Held D. Models of Democracy. Stanford, California, 1987. P. 164-185; ср.: Beitz Ch.R. Political Equality. An Essay in Democratic Theory. Princeton, New Jersey, 1989. P. 180-187.
61Adler M. Haves Without Have-Nots. P. 122-124.
62Weber M. Zur Lage der burgerlichen Demokratie in Russland // Weber M. Gesammelte politische Schriften. Hrsg. von Johannes Winckelmann. Tubingen, 1988. S. 66 sqq.
63Balzer H.D. Soviet Science on the Edge of Reform. Boulder; San-Francisco; London, 1989. P. 1 sqq.
64 Ibid. P. 60.
65 См. подробнее: Ruble B.A. Leningrad. Shaping a Soviet City. Berkeley; Los Angeles; Oxford. P. 144-154.
66 Мигранян А. Механизм торможения в политической системе и пути его преодоления // Иного не дано / Под общей ред. Ю.Н. Афанасьева. М.; Минск, 1988. С. 97-121; Баткин Л. Возобновление истории // Там же. С. 154-191; Франк-Каменецкий М. Механизмы торможения в науке // Там же. С. 635.
67 О начальных этапах этой политики см.: Keen P. Science in Shock: Russian Science Policy in Transition // Europe-Asia Studies. 1995. March. Vol. 47. P. 281-304.



ОГЛАВЛЕНИЕ