ОГЛАВЛЕНИЕ

Парадигмы криминологии
№ 3
02.05.1994
Номоконов В.А.
1. В последнее время в рамках мировой и отечественной криминологии все более отчетливо обнаруживается противостояние двух различных основных теоретико-методологических концепций (парадигм), каждая из которых претендует на единственно достоверное и адекватное научное отображение исследуемого предмета. В литературе высказано предложение именовать противостоящие концепции-парадигмы соответственно как «нормативистскую» и «социологическую».1 Большинство отечественных криминологов стоят на позициях традиционной нормативистской криминологии. К числу основных представителей новой социологической криминологии относятся также такие известные ученые, как Ю. Д. Блувштейн, Я. И. Гилинский, А. М. Яковлев и др. В чем же суть названных парадигм?
Нормативистская криминология исторически берет начало из представлений Г. Гроция, Монтескье о «естественном» праве. Данное направление криминологии исходит из приоритета уголовно-правовых оценок преступности (берет их за базовые, исходные в определении массива преступности); преступность рассматривает как явление ненормальное, нетерпимое в жизни общества, как своеобразную форму социальной патологии; делает попытку выявить специфику причин преступности по сравнению с другими видами отклоняющегося поведения; ведет поиски неких специфических черт, которые выделяют личность преступника из среды законопослушных граждан.
«Социологи» берут за основу иные исходные посылки. Во-первых, они полагают, что границы между преступностью и иными видами отклоняющегося поведения определены в значительной степени произвольно (носят «конвенциональный» характер). Во-вторых, они утверждают, что преступность представляет собой не только закономерное, но и «нормальное» явление, функционирующее как необходимый элемент жизнедеятельности социального организма. Одним из первых эту идею высказал Э. Дюркгейм.2 Преступность рассматривается не как специфическое явление, а как практически равнозначное другим видам социальных отклонений и исследуется с позиций, общих для названных видов. В-четвертых, «социологи» категорично настаивают на утверждении, что преступность не имеет никаких специфических причин, по сравнению с пьянством, наркотизмом, самоубийствами и т. п. И, наконец, преступник в рамках данной концепции предстает не столько злодеем, сколько жертвой неблагоприятных социальных условий.
Обе названные парадигмы имеют свои сильные и слабые стороны. Так, «нормативисты» объясняют необходимость уголовно-правового воздействия на преступность объективной потребностью общества в определенной упорядоченности общественных отношений, при этом они как бы апеллируют к высшей социальной справедливости, которую должна олицетворять уголовная политика государства.3 К сильной стороне указанной парадигмы нужно также отнести (хотя «социологи» с этим не согласны) адекватное видение реальной преступности, и особенно ее собственных закономерностей. В то же время слабым местом многих работ, выполненных в духе «нормативизма», является несомненная апологетика в подходе к преступности, ибо криминологи этого направления нередко исходят из презумпции оптимальности уголовного законодательства, действующего на момент исследования. Но ведь и закон может быть плох, что проявляется, например, в чрезмерной криминализации и т. п.
«Социологи», в свою очередь, хорошо показывают общие черты преступности и других видов негативно отклоняющегося поведения; четко видят связь преступности с реальными социальными процессами, ее социальную обусловленность; нередко вполне обоснованно указывают на слабые места действующего уголовного закона; верно показывают сходство преступников с законопослушными гражданами вместе с тем и здесь в глаза бросается уязвимость целого ряда исходных идей. Во-первых, «социологи», всячески стараясь подчеркнуть «неюридичность» своих теоретических конструкций, фактически разрушают органическую связь криминологии с уголовным правом. Во-вторых, представители данного направления по сути игнорируют специфические, закономерности, свойственные собственно преступности, не учитывают, в частности, ее способности к самовоспроизводству. В-третьих, они не видят особенностей как причинного комплекса преступности, так и личности преступника.4
Где же выход из возникшего теоретического тупика? Ни одна из названных парадигм не может быть принята в силу отмеченных уязвимых моментов. Представляется, что реальное многообразие теоретических, методологических концепций в криминологии значительно богаче, нежели сведение его к противостоянию двух вышеназванных подходов. Но предварительно было бы целесообразно дать обобщенную характеристику массива криминологических знаний.
2. В криминологии (с моей точки зрения, правда, весьма условно) можно выделить, исходя из характера взаимосвязи ее со смежными областями науки, следующие основные направления. Во-первых, это юридическая криминология, которая сосредоточена исключительно на феномене преступности и се различных характеристиках и которая здесь получает исходный первичный материал для дальнейших исследований. Во-вторых, это прикладная криминология, состоящая в проведении различных эмпирических исследований и их соответствующем интерпретировании. Это прежде всего социологическое изучение уголовных дел и других материалов, а также психологическое (и даже клиническое, психиатрическое, как предлагают некоторые криминологи) изучение лиц, совершивших преступления. Сюда можно отнести также педагогическую, пенитенциарную криминологию.
Все это — важные проблемы, но основной акцент в подобных исследованиях делается на изучении личности преступника и его микросреды, а социальные закономерности преступного поведения при названных подходах в значительной степени остаются скрытыми. Их выявлением должна заниматься теоретическая, или философская, криминология. Это направление исходит из представления об органической целостности социальной жизни, тесной взаимосвязанности экономической, социальной, политической и духовной сфер общества. Преступность рассматривается как интегративный продукт процессов, происходящих в обществе в целом. Задача криминологии — увидеть место преступности в общем массиве социальной патологии и выявить специфику детерминации преступного поведения. Именно в этой сфере, этой плоскости криминологии находится проблема определения основной парадигмы.
3. Основной методологический каркас теоретической криминологии образуют оба основных конкурирующих подхода — аксиологический (нормативистский) и онтологический (социологический). Нормативистский, аксиологический, подход неизбежно должен присутствовать при исследовании социальных явлений, ибо оценочный момент органически присущ такому исследованию в силу специфики общественной жизни. На это обстоятельство в свое время обратил внимание еще М. Вебер. По его справедливому утверждению, в науках об обществе нет и не может быть нейтрально объективистской позиции.5 Любое социальное явление имеет определенную социальную ценность, значимость для человека, общества, и эту ценность наука может и должна оценить, измерить, ранжировать и т. д.
С точки зрения аксиологического подхода преступность должна рассматриваться в системе координат «норма — патология», «добро—зло», «социальная гармония — социальная деформация», «сущее — должное» и т. п. Указанный подход обосновывает «ненормальность» преступности и необходимость ее преодоления, по крайней мере, всемерного противодействия ей. Правда, крайним выражением такого подхода служит объявление «войны» уже даже не преступности как явлению, а преступникам как его носителям.
Онтологический, социологический, подход к преступности дает возможность понять ее историческую неизбежность, социальную закономерность. В конечном счете общество должно прийти к выводу о необходимости как бы примириться с существованием преступности в силу ее социальной «запрограммированности». Однако и здесь возможны крайние суждения, сводящиеся к тому, что преступность — явление нормальное и каждый человек способен на преступление.
Однако могут ли совмещаться в рамках одной теории два столь разных и даже взаимоисключающих подхода? Практически все отечественные криминологи на поставленный вопрос отвечают отрицательно. И все же более серным представляется иное решение. В определенных пределах оба теоретико-методологических подхода имеют эвристическую ценность и соотносятся — во всяком случае, должны соотноситься — по известному принципу дополнительности. Этот принцип в науке был выдвинут выдающимся ученым-физиком Н. Бором с целью обоснования возможности одновременного применения динамического и пространственного представления для описания целостной картины микромира.6 Физическая концепция света, как известно, также включает в себя обе взаимодополняемые теории — квантовую и электромагнитную. Полагаю, что принцип дополнительности должен найти свое место и в методологическом арсенале криминологии.
4. Аксиологический подход к объяснению причин преступности логично привел к конструкции так называемых «социальных деформаций», которой, в общем, придерживается и автор настоящей статьи. Существование преступности при таком подходе связывается с наличием в обществе глубоких деформаций, которые вызывают отчуждение граждан от ценностно-нормативной системы государства. Но при попытках максимально конкретизировать содержание названной категории возникают большие трудности.
В принципе возможны два варианта трактовки социальных деформаций. В первом случае деформации рассматриваются как отклонения от некой «социальной нормы», того «оптимального образа жизни», который «реально существует или в принципе достижим» для конкретного общества в данных конкретно исторических условиях его существования. О «нормальности» общества свидетельствуют стабильность и прогрессивное развитие его экономической, социальной и политической сфер, низкий уровень и благоприятная динамика преступности. Напротив, свидетельством «ненормальности» данного общества, его глубокой деформированности выступают экономический кризис, политическая нестабильность, рост преступности, пьянства, аморализма и т. п.
Такое толкование деформаций в основе своей представляется правильным, если только оно ориентируется не на какие-то утопические социальные идеалы, а на ценности, которые реально достижимы в рамках конкретной страны, региона и т. п. Но и здесь исследователь сталкивается с серьезными трудностями. Во-первых, кому и как надлежит определить критерии «средних стандартов в условиях жизни», «типового образа жизни», «общепринятых нравственных норм», о которых говорят сторонники такого подхода? А, во-вторых (самое, пожалуй, главное), для конкретно-исторического общества реально достижима лишь та или иная степень, мера «нормальности». В чем-то общество всегда останется «ненормальным» в силу его исторического несовершенства, привходящих обстоятельств и т. п.
Во втором случае деформации понимаются более широко, не только как «деформации-нарушения», но и как «деформации-несовершенства», связанные с объективной неразвитостью, незрелостью общественных отношений, тех или иных сфер общественной жизни, по сравнению со своего рода социальным эталоном данных отношений. Эталон определяется не умозрительно, а объективно диктуется исторической перспективой, доминирующей тенденцией развития данного общества или всей человеческой цивилизации. Второй вариант представляется более удачным, хотя и здесь возникает серьезная проблема определения критериев общества, достигающего наиболее полной социальной гармонии. Конечно же, абсолютно совершенным общество никогда стать кг в состоянии. Представления о таком обществе в каждый исторический отрезок времени играют роль своеобразного социального горизонта-цели, который будет удаляться (и изменяться) по мере приближения к нему.
5. Некоторые исследователи ищут и, как им представляется, находят ответы на стержневые вопросы криминологии в выдвижении новой парадигмы с помощью категорий рыночной экономики.
Так, А. Н. Костенко полагает, что «от зла мир спасет приобщение всех людей к предпринимательству через собственность и рынок, который изгонит "беса" своеволия и иллюзий».8 Такой подход представляется явно умозрительным. И в целом, судя по содержанию книги, откуда взята данная цитата, концепция автора страдает, как минимум, заведомым упрощением. Утверждать об антикриминогенности «вовлеченности в предпринимательство» можно с таким же успехом, как и отстаивать противоположный тезис. Еще Прудон в свое время назвал частную собственность «кражей». А. Н. Костенко почему-то совершенно обходит в своих рассуждениях не менее известные марксистские положения (он, естественно, вправе с ними не соглашаться) об отношениях эксплуатации, отчуждения, социального расслоения и деморализации, которые с неизбежностью сопровождают частную собственность. Разумеется, — и с этим уже никто не спорит — не менее криминогенной оказалась и система тотального огосударствления собственности всесильной партийно-государственной номенклатурой, которая сформировалась в нашей стране и от которой только-только начали отходить. Но видеть панацею от нынешних бед, в том числе криминологических проблем, только в переходе к рынку — всего лишь дань новой конъюнктуре.
6. Новая парадигма, которая уже начала входить в методологический арсенал отечественной криминологии, связана с восприятием криминологами идей синергетики. В литературе уже предпринимаются попытки применить синергетические подходы в юридической науке.9
Синергетика — это новая междисциплинарная наука, изучающая, по определению ее основателя Г. Хакена, совместное действие отдельных частей какой либо неупорядоченной системы, в результате которого происходит самоорганизация сложных систем и образование устойчивых структур.10
В рамках криминологии интересны, конструктивны и заслуживают применения оригинальные представления синергетики о многовариантности и непредсказуемости, видах случайности, глубокой взаимосвязи хаоса и порядка, процессах и механизмах самоорганизации в природе и обществе, специфике открытых (нелинейных) систем и др. Синергетические идеи были бы полезны в криминологии как для объяснения причин преступного поведения, так и для организации систем профилактического и правового воздействия на преступность.
С точки зрения синергетики случайность может выступать не только как проявление необходимости, но и как дополнение к ней.
Следует различать два вида случайности. Во-первых, это классическая случайность, когда необходимость «пробивается», по выражению Ф. Энгельса, через массу случайностей. Но есть случайность, которая лишь дополняет необходимость, привнося в процессы взаимодействия элементы непредсказуемости и неопределенности.11 Именно последнее обстоятельство дает основание говорить как о случайном преступнике, так и случайном совершении преступления.
Правомерность утверждения о возможности случайного совершения преступления вызывает сомнения у некоторых криминологов. Так, Ю. М. Антонян полагает, что «преступное поведение, взятое в контексте индивидуальной жизни, представляется не случайным, а закономерным».12 Поводом для вышеприведенного комментария послужило следующее уголовное дело. Учительница Т., исключительно положительно характеризующаяся, не выдержав многолетних пьянок и истязаний со стороны своего мужа, в конце концов убивает его. Представляется, что закономерность (необходимость) здесь состоит в том, что поведение мужа, вызывающее острые конфликты в семье, создает высокую вероятность их насильственного разрешения. Но то, что постоянно страдающая и заведомо более слабая сторона в этих конфликтах вдруг поведет себя агрессивно и «поменяется местами» с дебоширом и потенциальным убийцей, — «чистая» случайность. «Закономерность» насильственного преступления здесь дополняется такой «случайностью», как непредсказуемое аффективное поведение жертвы семейных конфликтов, превратившейся из потенциальной потерпевшей от убийства в убийцу реальную. Согласимся, что более закономерный и распространенный финал подобных драм — иной.
Ю. М. Антонян считает, что Т. случайным преступником никак не является, поскольку могла быть подготовлена к встрече той ситуацией, в которой убила мужа: конфликтные отношения с ним существовали на протяжении восемнадцати лет.13 Однако именно то обстоятельство, что учительница терпела издевательства и избиения так долго, а не попыталась убить его намного раньше, как раз и свидетельствует о случайности, неожиданности и непредсказуемости столь трагического исхода событий. Таким образом, некоторые причины индивидуального преступного поведения могут быть вполне случайными и непредсказуемыми.
Для объяснения причин преступности может оказаться полезным также использование криминологией принципа подчинения. В синергетике данный принцип означает, что сложную задачу можно свести — без риска впасть в упрощение — к решению небольшого числа переменных («параметров порядка»), которые определяют все остальные. В познании причинного комплекса преступности очень важно было бы найти те обобщающие показатели, которые играют в системе названного комплекса главную, определяющую роль.14
Изучение проблем борьбы с преступностью, особенно с ее устойчивыми организованными формами, значительно обогатит идея синергетики о процессах самоорганизации и путях влияния на эти процессы извне.
Возможно, что синергетический подход ляжет в основу и для принципиально новой концепции профилактики преступности в целом. Так, синергетические представления позволяют объяснить, почему нередко очень сильное внешнее воздействие на систему оказывается гораздо менее эффективным, чем в тысячи раз более слабое, и наоборот. Согласно традиционным подходам, управляющее воздействие на что-либо зависит главным образом от величины затраченных энергии и усилий. Но на самом деле оно должно быть не столько сильным, сколько резонансным, т. е. в максимальной степени согласованным со свойствами управляемой системы. Как известно, стремление к предельной управляемости, централизации, насильственной переделке всего и вся уже привели наше общество к глубочайшему кризису. Усилия правящей власти оказались тщетными, так как шли вразрез с собственными тенденциями саморазвития общества.
В этом плане одна из самых важных задач криминологии — найти те «болевые точки» социального организма, воздействие на которые максимально способствовало бы нравственному оздоровлению и социальному прогрессу общества, более успешному противодействию преступности.
* Доктор юридических наук, профессор Дальневосточного государственного университета.
1 Блувштейн Ю. Д., Добрынин А. В Основания криминологии. Минск, 1990. С. 15 и др.
2Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. М., 1991. С. 464.
3 Блувштейн Ю. Д., Добрынин А. В. Основания криминологии. С. 16.
4 Долгова А. И. Некоторые вопросы перестройки в криминологии // XXVII съезд КПСС и укрепление законности и правопорядка. М., 1987. С. 27—28.
5 Патрушев А. И. Расколдованный мир Макса Вебера. М., 1992. С. 127 — На это обстоятельство указывают и другие исследователи. См., напр.: Демидов Ю. А. Социальная ценность и опенка в уголовном праве. М., 1975. С. 14.
6 Сейфуллаев Р. С. Концепция причинности и ее функция в физике. Новосибирск, 1973. С. 64.
7 Кудрявцев В. Н. Социальные деформации. М., 1992. С. 11 —12.
8 Костенко А. Н. Криминальный произвол (социопсихология воли и сознания преступника). Киев, 1990. С. 138.
9 Венгеров А. Б. Синергетика, юридическая наука, право // Советское государство и право. 1986. № 10. С. 42 и сл.; Голик Ю. В. Уголовно-правовое стимулирование позитивного поведения. Новосибирск, 1992 С. 65—69.
10 Хакен Г. Синергетика. М., 1980. С. 15.
11 Князева Е. Н. Случайность, которая творит мир // Пригожин И., Рерих Е., Рерих Н. В поисках нового миропонимания. М., 1991. С. 22.
12 А н т о н я н Ю. М. Психологическое отчуждение личности и преступное поведение. Ереван, 1987. С. 62.
13 Там же. С. 63.
14 На это правильно указывает Ю. В. Голик (см.: Голик Ю. В. Уголовно-правовое стимулирование... С. 65).



ОГЛАВЛЕНИЕ