ОГЛАВЛЕНИЕ

Содержание ценных бумаг на предъявителя
№ 2
01.03.1994
Крашенинников Е.А.
Ценная бумага на предъявителя — это презентационный документ, держатель которого легитимирован в качестве субъекта выраженного в нем права одним лишь фактом предъявления документа обязанному лицу. Подобно другим ценным бумагам, предъявительская бумага не представляет собой вещи, «qu'on aime pour lui-meme». Она обязана своей ценностью не материалу, из которого сделана, а тому праву, которое в ней воплощено.1 Содержащееся в бумаге на предъявителя субъективное гражданское право может быть обязательственным, вещным или корпоративным.
Чаще всего предъявительская бумага является носителем обязательственного права. Согласно действующему законодательству обязательственно-правовое содержание имеют следующие виды ценных бумаг на предъявителя: приватизационные чеки, банковские билеты, сберегательные книжки, облигации, купоны, государственные казначейские обязательства, депозитные и сберегательные сертификаты, сохранные свидетельства о приеме на хранение облигаций государственных займов, чеки и банковские квитанции по операциям по выдаче срочных ссуд под залог ценных бумаг.
Российское право не знает ценных бумаг на предъявителя с исключительно вещно-правовым содержанием. Но ему известны предъявительские коносаменты, которые соединяют в себе природу обязательственно-правовой и вещно-правовой бумаги. В коносаменте выражено право его держателя на получение груза после завершения перевозки. Вместе с тем коносаменту присущи вещно-правовые функции, так как передача вещного права на представленные им товары осуществима лишь посредством передачи самого этого документа. Отсюда следует, что коносаменты являются носителями не только обязательственных, но и вещных прав, в силу чего они могут быть отнесены как к обязательственным, так и к вещным ценным бумагам.2
Право членства в корпорации составляет содержание акции.3 Правда, в п. 43 Положения об акционерных обществах акция определяется как ценная бумага, удостоверяющая право собственности на долю в уставном капитале общества. Однако это определение, сформулированное несведующими в юридических вопросах лицами, не имеет абсолютно ничего общего с действительностью и не дает основания считать акцию ценной бумагой, обладающей вещно-правовым содержанием. Уставный капитал представляет собой не определенное число акций, как гласит п. 35 того же Положения,4 а определенную сумму мысленно представляемых, или идеальных, денег, соответствующую сумме номинальных стоимостей всех выпускаемых акций. Не подлежит никакому сомнению, что доля идеальной, существующей лишь в представлении суммы денег не может выступать объектом права собственности. Столь же ясно и то, что акция не способна удостоверять право собственности акционера на какие-либо материальные объекты, например, переданные им обществу в форме вклада, ибо последний входит в состав акционерного имущества, которое принадлежит обществу в целом (ст. 14 Закона «О собственности в РСФСР»), а не по долям каждому из его участников в отдельности. Таким образом, нелепая формулировка в п. 43 Положения об акционерных обществах не может служить основанием для отнесения акций к числу вещно-правовых бумаг. Будучи объектом вещного права, акция воплощает в себе не право на вещь, а право членства в корпорации5 и потому является не чем иным, как корпоративной ценной бумагой.
Как уже было отмечено, в подавляющем большинстве предъявительных ценных бумаг заключены обязательственные права. Поэтому познакомимся с содержанием этих прав поближе.
Содержание обязательственного субъективного права определяется структурой общественного отношения, направленного на удовлетворение интереса управомоченного лица. Представляя собой действительный процесс совершающегося взаимодействия его сторон, это отношение внутренне расчленено на действия одной и действия другой стороны. При этом каждая из них может осуществить только ту часть общей совокупной деятельности, необходимой для реализации интереса, которая воплощается в ее собственных действиях. Но для того чтобы интерес мог быть удовлетворен, его носитель должен иметь возможность распоряжаться всей совокупной деятельностью сторон, т. е. как своими действиями, так и действиями контрагента, которые сам он совершить не в состоянии. Отражением и следствием этого служит расчленение субъективного права на два правомочия: 1) возможность совершения активных действий самим управомоченным и 2) возможность управомоченного требовать определенного поведения от обязанного лица.
Проиллюстрируем сказанное на примере субъективного права кредитора в заемном обязательстве. Заключение договора займа, предполагающее передачу денег (или вещей, определенных родовыми признаками) одним лицом и принятие их другим лицом, приводит к реализации интереса заемщика в получении упомянутого имущества и одновременно порождает у заимодавца интерес в своевременном погашении долга договорным контрагентом. Удовлетворение интереса заимодавца опосредствуется действиями, аналогичными тем, какими был реализован интерес заемщика, но с обратной направленностью, а именно: действием должника по передаче (возвращению) долга и действием кредитора по его принятию. Сообразно с этим субъективное право заимодавца включает в себя два правомочия — правомочие требовать возвращения долга и правомочие принять долг, каждое из которых имеет своим материальным содержанием действие соответствующего участника договора и реализуется действием именно этого субъекта.6
Иную позицию по вопросу о содержании обязательственных прав занимает С.С. Алексеев. Исходя из предположения, будто в обязательственном правоотношении интерес кредитора всецело удовлетворяется положительными действиями должника, автор приходит к выводу, что содержание любого обязательственною права сводится лишь к одной возможности — правомочию требовать предписанного поведения от обязанного лица.7 Однако когда должник, совершая предписанные ему действия, предлагает кредитору исполнение, он создает для него только возможность удовлетворения интереса, которая еще не совпадает с его фактическим удовлетворением. Для того чтобы последнее могло состояться, одних действий должника явно недостаточно. Фактическое удовлетворение интереса кредитора наступит лишь после того, как он примет предложенное ему исполнение. Таким образом, реализация интереса кредитора предполагает совершение как минимум двух действий — предложения исполнения должником и принятия исполнения кредитором, которые разделены между двумя контрагентами. Но поскольку действие кредитора по принятию исполнения есть необходимый момент деятельности, направленной на реализацию его интереса, то опосредствующее эту деятельность субъективное право не может не предоставлять кредитору, наряду с правомочием требования, правомочие на принятие исполнения, предложенного должником.
Анализируя обязательственное субъективное право, воплощенное в предъявительской ценной бумаге, мы вычленили в нем в качестве самостоятельного элемента возможность управомоченного принять предложенное ему исполнение и тем самым присоединились к отстаиваемой И. Колером и его последователями трактовке принятия исполнения как права кредитора.8 В советской юридической литературе против этой трактовки выступил M. М. Агарков. По его мнению, принятие исполнения является не правом, а осложняющей структуру обязательства обязанностью кредитора.9 Но это мнение не имеет под собой достаточных теоретических оснований и не соответствует суждениям, высказанным автором в связи с анализом понятия ценной бумаги.
В самом деле, если последовательно проводить в жизнь все положения теории M. M. Агаркова, а не забывать о них при переходе к анализу других проблем и не отрицать выводов, которые из нее неизбежно вытекают, то пришлось бы признать, что любое обязательственное правоотношение, в том числе и выраженное в обязательственной ценной бумаге, усложняется за счет присоединения к основному отношению в обязательстве дополнительного отношения, в силу которого должник вправе требовать от кредитора принятия исполнения, а кредитор обязан его принять. Однако этот вывод не согласуется с презентационной природой ценных бумаг. Обязательственная ценная бумага не может воплощать в себе упомянутое выше дополнительное отношение, поскольку должник по бумаге как сторона, не владеющая бумагой, не сможет осуществить приписанное ему M. M. Агарковым право требовать от кредитора принятия исполнения.10 Таким образом, присущее ценным бумагам начало презентации исключает возможность того, чтобы в рамках удостоверенного бумагой обязательства должник выступал носителем правомочия требования, обязывающего кредитора принять исполнение по бумаге, что является неопровержимым доказательством правильности колеровской трактовки принятия исполнения как права, а не обязанности кредитора.
Сказанное вскрывает несостоятельность правила ч. 3 ст. 227 ГК РСФСР, которое связывает наступление предусмотренных им последствий с виней либо самого просрочившего кредитора, либо тех лиц, на которых было возложено принятие исполнения от должника. О вине кредитора в просрочке принятия исполнения можно было бы говорить лишь в том случае, если бы на нем лежала обязанность принять от должника исполнение. Но принятие исполнения является правом, а не обязанностью кредитора. Поэтому категория вины к просрочившему кредитору вообще неприменима. Как справедливо отмечает Б. Боуффал, «веритель не может быть признан виновным в непринятии предлагаемого ему исполнения, ибо где нет юридической обязанности, там и о вине не может быть речи».11 Отсюда следует, что из ч. 3 ст. 227 ГК РСФСР необходимо исключить указание на вину кредитора как условие возложения на него обязанности возместить должнику вызванные просрочкой убытки (установленная здесь санкция должна применяться к кредитору в силу самого факта допущенной с его стороны просрочки), а саму эту статью нужно вывести за пределы гл. 19 ГК, поскольку mora accipiendi не образует правонарушения, а обусловленная ею обязанность кредитора по возмещению причиненных просрочкой убытков не фигурирует в качестве меры гражданско-правовой ответственности.
После ознакомления со структурой обязательственных субъективных прав, воплощенных в ценных бумагах на предъявителя, можно перейти к рассмотрению дискуссионного в литературе вопроса о том, какое право и какая обязанность выражены в чеке.
Среди германских цивилистов наиболее широко распространено мнение, согласно которому чек воплощает в себе не право в строгом смысле этого слова, а уполномочие чекодателем чекодержателя получить от банка платеж за счет чекодателя.12 В советской цивилистической науке этот взгляд был поддержан в работах M. M. Агаркова.13 Уязвимость подобного подхода состоит в том, что он основан на превратной предпосылке, будто юридически гарантированная возможность совершения определенных положительных действий самим управомоченным может существовать вне связи с возможностью требования. В действительности правомочие на свои действия с неизбежностью соединено с правомочием на чужие действия, вследствие чего ни одно из этих правомочий, взятое в его изолированности от другого, не способно служить содержанием ценной бумаги; последняя всегда выступает носителем не правомочия, а субъективного права (п. 1 ст. 31 Основ гражданского законодательства), состоящего из двух возможностей: правомочия на свои активные действия и правомочия требования, через которое право в целом сопрягается с соответствующей юридической обязанностью. Кроме того, защищаемый M. M. Агарковым взгляд на содержание чека не сообразуется с установленным порядком передачи именных чеков. В тех случаях, когда законодательство разрешает передачу именного чека, передача чековой бумаги и воплощенного в ней права осуществляется в порядке общегражданской цессии (п. 2 ст. 31 Основ гражданского законодательства). Согласно ст. 211 ГК. РСФСР цедирование возможно лишь в отношении обязательственных субъективных прав. Между тем, по мнению M. M. Агаркова, чек удостоверяет не право требования, а секундарное право (Gestaltungsrecht), т. е. правомочие на совершение действий, затрагивающих чужую правовую сферу. Однако так называемые секундарные права, как явствует из смысла и текста ст. 211 ГК РСФСР, цессии подлежать не могут. Отмеченное обстоятельство опрокидывает рассматриваемую конструкцию чека и дает основание утверждать, что содержание чековой бумаги может составить только обязательственное субъективное право.
Французские коммерциалисты исходят из того, что выдача чека представляет собой цессию права на покрытие (provision), находящееся у плательщика,14 и, следовательно, усматривают в чеке ценную бумагу, которая подтверждает право чекодержателя требовать от плательщика платежа обозначенной в ней денежной суммы. Такая конструкция чека совершенно неприемлема с точки зрения нашего законодательства. Ведь по российскому Положению о чеках чекодержатель не имеет ни права требования против банка, на которого выставлен чек, ни права на предъявление иска к банку, отказавшемуся от оплаты чекового документа. Да и само воззрение на выдачу чека как на цессию принадлежащего чекодателю права требования, призванное обосновать допустимость прямого иска чекодержателя к плательщику, должно быть отвергнуто как необоснованное: поскольку цедент не несет ответственности перед цессионарием за исполнимость переданного требования, а чекодатель, напротив, отвечает перед чекодержателем за оплату чека плательщиком, то и акт выдачи чека нельзя признать цессией какого бы то ни было рода.
В отечественной цивилистике можно встретить утверждение, будто в чеке воплощено обязательство чекодателя нести ответственность в случае неоплаты чека банком.15 Однако это утверждение ошибочно. Упомянутое обязательство не может означать ничего другого, кроме охранительной обязанности чекодателя уплатить чекодержателю регрессную сумму. Согласно Положению о чеках эта обязанность, равно как и корреспондирующее ей охранительное субъективное право чекодержателя требовать от чекодателя платежа регрессной суммы, появляется лишь в результате отказа плательщика от оплаты предъявленного ему в установленный срок чекового документа (ст. 10, 29). В связи с изложенным возникает вопрос: выступает ли чек носителем какой-либо обязанности с момента его получения чекодержателем и до момента его предъявления плательщику? Оставаясь на позициях И. Б. Новицкого, придется заключить, что в течение этого времени чек не воплощает в себе никаких прав и обязанностей и, стало быть, не является ценной бумагой. Но этот вывод противоречит ст. 15 и 16 Положения о чеках, из которых следует, что право, а значит, и обязанность по чеку существуют до момента презентации чека к платежу, т. е. до возникновения указанных выше охранительной обязанности чекодателя и охранительного права чекодержателя.
Таким образом, ни одно из приведенных решений рассматриваемого вопроса не выдерживает критики. Попытаемся ответить на него, опираясь на положения, сформулированные нами в ходе анализа различных конструкций чека.
Для правильного понимания содержания чековой бумаги важно не упускать из виду следующие моменты: а) чек выражает в себе обязательство, связанное с уплатой денег; б) кредитором по этому обязательству является чекодержатель, а должником из числа двух других обозначенных в чеке лиц может выступать только чекодатель, так как по российскому чековому законодательству плательщик не несет перед чекодержателем никаких обязанностей; в) материальным объектом подтвержденного чеком обязательства может служить лишь чековая, а не регрессная сумма, ибо последняя представляет собой материальный объект охранительной обязанности чекодателя, которая, как уже отмечалось, не входит в содержание чека. Если теперь свести эти моменты воедино, обнаружится, что в них заложен ответ на интересующий нас вопрос: чек удостоверяет не что иное, как обязательство чекодателя уплатить в указанный срок чековую сумму чекодержателю.
Вытекающее из чека обязательство, вопреки противоположному мнению В. Д. Каткова,16 не является условным, поскольку чекодатель принимает на себя обязанность оплатить чек без каких бы то ни было оговорок. Однако его сохранение поставлено в зависимость от отменительного (резолютивного) условия, в качестве которого выступает платеж со стороны плательщика. Выраженное в чеке обязательство чекодателя гласит: «Я сам обязуюсь к платежу по этому чеку, но моя обязанность прекращается, если чекодержатель получит удовлетворение от банка».17 Сообразно с этим чек может быть определен как ценная бумага, выражающая ничем не обусловленное, но существующее под отменительным условием обязательство чекодателя уплатить в указанный срок чековую сумму чекодержателю, которое отпадает вследствие совершения платежа лицом, назначенным в качестве плательщика.
Итак, ценные бумаги на предъявителя могут удостоверять обязательственные, вещные или корпоративные права. Эти несхожие в различных отношениях права объединяются в единое целое по тому общему признаку, что все они имеют гражданско-правовую природу. Между тем в Легальном определении ценной бумаги, содержащемся в Основах гражданского законодательства, в качестве общего признака этих прав берется не их гражданско-правовая принадлежность, а якобы присущий всем им имущественный характер (п. 1 ст. 31). Отмеченное обстоятельство делает определение слишком узким: оно не охватывает содержания некоторых ценных бумаг, в частности акций акционерных обществ. Являясь корпоративной бумагой, акция удостоверяет не имущественное право, а право членства в корпорации, из которого проистекают как имущественные (право на участие в прибылях и при прекращении общества— на участие в ликвидационном остатке), так и неимущественные права акционера (право на участие в общем собрании, активное и пассивное избирательное право на занятие должностей в обществе, право знакомиться с данными бухгалтерского учета и отчетности и другой документацией акционерного общества). Таким образом, выраженные в акции корпоративные (членские) права не сводятся к одним только имущественным правам. Они включают в себя также и неимущественные субъективные права акционера. Следовательно, для того чтобы определение п. 1 ст. 31 Основ гражданского законодательства обнимало собой все виды ценных бумаг, из него должно быть элиминировано указание на имущественный характер права, удостоверяемого ценной бумагой.
* Кандидат юридических наук, доцент Ярославского государственного университета.
1 Gierke O. Deutsches Privatrecht. Leipzig, 1905. Bd. II. S. 106.
2Агарков M. M. Учение о ценных бумагах. M., 1927. С. 146, 147.
3 Предъявительские акции, допускаемые Основами гражданского законодательства, запрещены п. 46 Положения об акционерных обществах. Но этот запрет фактически не действует. Само Правительство России, утвердившее указанное выше Положение, не считается с данным запретом и дает разрешение учреждаемым им акционерным обществам на выпуск предъявительских акций. Так, в п. 1 ст. 7 устава Российского акционерного общества «Газпром», утвержденного постановлением Правительства Российской Федерации от 17 февраля 1993 г. № 138 (Собрание актов Президента и Правительства Российской Федерации. 1993. № 9. Ст. 788), говорится, что акции общества первого выпуска являются обыкновенными именными, но в дальнейшем оно «может выпускать акции разных категорий, как именные, так и на предъявителя, включая обыкновенные и привилегированные акции, с соблюдением требований, предусмотренных законодательством Российской Федерации о ценных бумагах».
4 Следуя этому пункту, необходимо признать, что доля уставного капитала также состоит из известного числа акций. С учетом сказанного содержащаяся в п. 43 формулировка развертывается в следующее определение: акция — это ценная бумага, удостоверяющая право собственности на определенное число акций. Не останавливаясь на тех пороках этого определения, которые безразличны для нашей цели, например, на утверждении, будто акционер может обладать акцией только на праве собственности, — если бы дело обстояло таким образом, то ни один из субъектов права полного хозяйственного ведения никогда не смог бы стать акционером, — подчеркнем лишь интересующий нас момент. Из того обстоятельства, что акция принадлежит акционеру на праве собственности, — а только этот факт и зафиксирован в данном определении, — отнюдь не следует, что она имеет вещно-правовое содержание, поскольку право на акцию (Recht am Papier) и право, вытекающее из акции (Recht aus dem Papier), далеко не одно и то же.
5 Gierke O. Op. cit. S. 158, 170; Lehmann K. Lehrbuch des Handelsrechts. Leipzig, 1908. S. 527; Tuhr A. Bьrgerliches Recht. Allgemeiner Teil. Berlin, 1923. S. 29 Eltzbacher P. Deutsches Handelsrecht. Berlin, 1925. S. 155.
6 В этой связи трудно согласиться с О. С. Иоффе, который трактует действия заимодавца по принятию долга как средство реализации принадлежащего ему правомочия требования (Иоффе О. С., Шаргородский М. Д. Вопросы теории права. М., 1961. G. 208). Реализация указанного правомочия предполагает совершение действий по возвращению долга (предложению исполнения), которые сам заимодавец совершить не в состоянии, ибо возвратить долг самому себе нельзя. Следовательно, осуществление правомочия требования действиями заимодавца невозможно. Принимая предложенное заемщиком исполнение, заимодавец реализует не правомочие на чужие действия, а входящее в состав его субъективного права правомочие на принятие долга (Крашенинников Е. А. Структура субъективного права // Построение правового государства: вопросы теории и практики. Ярославль, 1990. С. 6).
7 Алексеев С. С. Механизм правового регулирования в социалистическом государстве. М., 1966. С. 132—136. — Этот взгляд разделяют и некоторые другие цивилисты (см., напр.: Иоффе О. С. Спорные вопросы учения о правоотношении // Очерки по гражданскому праву. Л., 1957. С. 41; Яковлев В. Ф. Структура гражданских правоотношений // Гражданские правоотношения и их структурные особенности. Свердловск, 1975. С. 31).
8 Kohler I. Annahme und Annahmevcrzug // Jahrbьcher fьr die Dogmatik des heutigen rцmischen und deutschen Privatrechts. 1879. Bd. 17. S. 267; Дернбург Г. Пандекты. Т. 2. Обязательственное право. М., 1911. С. 114.
9Агарков M. M. Обязательство по советскому гражданскому праву. М., 1940. С. 62—67.
10 В своем «Учении о ценных бумагах», где М. М. Агарков ex professo рассматривал вопрос о содержании ценных бумаг, автор с полной определенностью утверждал, что принятие исполнения по выраженному в бумаге обязательству или, как он тогда говорил, «встречное исполнение со стороны кредитора» не является обязанностью последнего, а представляет собой потестативное условие, от выполнения которого зависит осуществление кредитором права требования к должнику (с. 7—8). Но эта позиция и то представление о принятии исполнения, к которому M.M. Агарков пришел в 1940 г., прямо противоречат друг другу.
11 Боуффал Б. Опыт юридической конструкции просрочки верителя в римском праве. СПб., 1895. С. 55.
12 Jасоbi E. Der Scheck als Wertpapier // Zeitschrift fьr das gesamte Handelsrecht und Konkursrecht. 1909. Bd. 63. S. 86—88; Breit J. Die Grundlagen des internen Schcckrechts // Zeitschrift fьr das gesamte Handelsrecht und Konkursrecht. 1909. Bd. 64. S. 451.
13 Агарков M. M. 1) Учение о ценных бумагах. С. 7, 91; 2) Основы банковского права. М., 1929. С. 87.
14 Lyon-Caen Gh., Renault L. Traite de droit commercial. Paris, 1907; T. IV. Nr. 576. — В русской дореволюционной литературе к теории цессии склонялся А. И. Каминка (Каминка А. Чек // Право. 1907. № 41. С. 2642—2645).
15 Невицкии И. Б., Лунц Л А Общее учение об обязательстве. М., 1950.
16 Катков В. Д. Чек // Журнал юридического общества при императорском С.-Петербургском ун-те. 1896. Кн. I. С. 106.
17 Применяя к чеку предложенную Г. Ф. Шершеневичем конструкцию переводного векселя, В. Д. Катков говорит, что его содержанием служит обязательство (обещание) чекодателя оплатить чек в случае, если платеж не будет произведен плательщиком (Катков В. Д. Указ. соч. С. 106). Из этой формулировки следует неприемлемый вывод, будто подтвержденная чеком обязанность чекодателя и корреспондирующее ей право чекодержателя возникают лишь в результате отказа плательщика от оплаты чека, в силу чего до появления этого обстоятельства, которое может и не наступить, чекодержатель оказывается не имеющим права требования по чеку, а последний — качества ценной бумаги, что не согласуется со ст. 15 и 16 Положения о чеках, которые признают чекодержателя управомоченным по чеку до момента его предъявления плательщику. Нетрудно видеть, что рассматриваемая формулировка покоится на смешении ее автором двух разных обязанностей чекового должника: вытекающей из выдачи чека и выраженной в нем регулятивной обязанности чекодателя произвести платеж по чеку (т. е. уплатить к установленному сроку чековую сумму) и возникающей вследствие отказа банка от оплаты чекового документа охранительной обязанности чекодателя произвести платеж регрессной суммы, который уже не является собственно платежом по чеку. При различении этих обязанностей и их юридико-фактических предпосылок становится ясным, что в формулировке В. Д. Каткова речь, по существу, идет об охранительной обязанности чекодателя, а не о той обязанности, которая выражена в чеке. Поэтому, будучи перевернутой с головы на ноги, эта формулировка укладывается в формулу «если — то»: «если плательщик отказался оплатить чек (и это засвидетельствовано в установленном законом порядке), то чекодержатель вправе требовать от чекодателя платежа регрессной суммы, а чекодатель обязан уплатить ее чекодержателю». Но эта формула, описывающая гипотезу и диспозицию соответствующей охранительной нормы, не имеет отношения к содержанию чека.



ОГЛАВЛЕНИЕ