ОГЛАВЛЕНИЕ

Завершающий этап становления отрасли уголовного права (К 150-летию Уложения о наказаниях уголовных и исправительных)
№ 4-5
03.07.1995
Архипов И.В.
Механизм становления системы российского права пока не стал самостоятельным предметом исследования в истории права. Настоящая статья представляет попытку воспроизведения лишь завершающего этапа становления одной из отраслей права.
Система права, вопреки мнению многих юристов, не может носить абсолютно объективного характера, не зависящего от воли законодателя, поскольку сам первоначальный элемент системы — норма права — является искусственным образованием, порождением законодателя. Прежде чем вся совокупность существующих норм права превратится в систему, в общественном сознании, в сознании законодателя должна сложиться эта система.
Последний этап становления российского уголовного права как отрасли права, безусловно, связан с вычленением российской правовой наукой самостоятельных уголовно-правовых отношений, с созданием т. XV Свода законов 1833 г. и Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.
Как действующий правовой акт Уложение вызвало много исследований, но все они носили преимущественно уголовно-правовой характер и не затрагивали историко-правовых проблем. Только Р. М. Губе дал историко-правовую оценку Уложению с официально-консервативных позиций, а Н. С. Таганцев — с либерально-буржуазных. В историографии советского периода существуют работы В. М. Клеандровой и С. В. Кодана, которые все же не охватывают всех аспектов проблемы.1 В зарубежной историографии интерес к проблемам уголовного законодательства России первой половины XIX в. еще не трансформировался в оригинальные научные концепции. Поэтому воссоздание истории разработки и правовой анализ Уложения о наказаниях в контексте становления отраслевого законодательства является весьма актуальным.
С воцарением на престол Александра I Россию захлестнула волна литературы с требованием установления правления, основанного на законах.2 По свидетельству Н. И. Тургенева, даже «некоторые мужики, так называемые бунтовщики, говорили своим помещикам и управляющим: "Ныне де ведь управлять нами должно по закону"».3 Усиливается интерес к законоведению, работам отечественных и западноевропейских юристов. Осуществляются переводы произведений Бентама, Монескье, Беккариа и др., в печати появляются рецензии на юридические произведения, разделы правоведения в периодике; делаются попытки издавать юридические журналы (Журнал правоведения, Журнал дома практического правоведения, Журнал законодательства и др.). Все это свидетельствует о широком распространении интереса к юридическим проблемам в стране.
В начале XIX в. усиливается критика действующего уголовного права, которая имела своими корнями идеи русских просветителей С. Е. Десницкого, Ф. В. Ушакова, И. П. Пнина, Ф. В. Кречетова, В. Ф. Малиновского. В. В. Попугаева и других.4 Легальной основой такой критики оставался «Наказ. . .» Екатерины II. Представители разных политических сил критиковали уголовное законодательство, исходя из принципов буржуазного уголовного права. За создание уголовного уложения, отвечающего духу времени, выступали И. В. Лопухин, Н. П. Румянцев, Н. И. Греч, Н. С. Мордвинов.5 Представители леворадикальных сил разработали ряд проектов буржуазного уголовного кодекса (А. Н. Радищев, П. И. Пестель, Н. И. Тургенев).6
Однако такие проекты не могли быть осуществлены в условиях абсолютного государства. Даже официальный проект уголовного уложения 1813 г. не был реализован только потому, что над ним «витала тень» опального Сперанского.
Реальные возможности создания кодекса, использующего новые идеи уголовного права, появились только в 30-е годы, когда они были приспособлены к условиям российского «регламентирующего» государства. Представители официальной науки уголовного права, такие, как Л. А. Цветаев, М. Я. Малов, С. И. Баршев, П. Г. Редкин, доказали, что буржуазные идеи вполне могут быть интерпретированы в интересах феодально-бюрократического государства.7 Вдохновителем же новой кодификации уголовного законодательства стал М. М. Сперанский, который, получив поддержку министра юстиции Д. В. Дашкова, 29 октября 1836 г. подал императору доклад о необходимости «систематического пересмотра» гражданского и уголовного законодательства (т. е. о реализации третьего этапа систематизации — создании кодексов). Император предписал начать с «законов уголовных», и поскольку сам Сперанский понимал под ними как материальные, так и процессуальные законы, то сразу началась работа над созданием нового уголовного и уголовно-процессуального кодексов.8
Почему же Сперанский настаивал на кодификации уголовного законодательства, когда т, XV Свода только-только вступил в действие? В нем он не столько систематизировал действующее уголовное законодательство, сколько реализовал свое понимание уголовного права. Достаточно сравнить основные положения т. XV Свода о вине, стадиях преступления, давности, соучастия, обстоятельствах, увеличивающих и смягчающих наказание, с содержанием тех законодательных актов, на которых они якобы основывались, чтобы сделать вывод о том, что М. М. Сперанский совершенно игнорировал последние, а формулировал свои идеи. Кроме того, в Своде практически дословно были воспроизведены основные вопросы общей части, сформулированные в составленных и отредактированных М. М. Сперанским журналах Государственного Совета по рассмотрению проекта уголовного Уложения в 1824— 1825гг.9 Но в вопросах наказаний Сперанский не мог обойти императорского предписания «не создавать ничего нового», данного при начале работ над Сводом. Если мало кто из царского окружения мог разобраться в тонкостях общей части уголовного права, то каждый мог отличить наказание «кнутом нещадно» от заключения в тюрьме. Поэтому М. М. Сперанский не посмел ввести определенные и относительно-определенные наказания, создать лестницу наказаний в Своде законов. Но в то время как в Европе действовали УК Франции 1810г. и Баварское уголовное уложение 1813г., уголовный кодекс без реализации принципа соответствия между характером и тяжестью наказания и преступления был явно недостаточен. Очевидно поэтому М. М. Сперанский потребовал пересмотра Свода законов.
Разработка проекта нового уголовного кодекса осуществлялалась во втором отделении С. Е. И. В. Канцелярии и в три этапа. На первом этапе (1836—1839) работами руководил сам М. М. Сперанский. К середине 1838г. он подготовил «План работ по составлению проекта законов наказательных» и семь записок об основах будущих преобразований.10 Предполагалось создать четыре кодекса: уголовное уложение, уложение о проступках, устав уголовного судопроизводства, устав исправительного судопроизводства.
Программа Сперанского предполагала осторожное включение в проекты основных принципов буржуазного уголовного права. Однако смерть М. М. Сперанского не позволила реализовать его замыслы.
На втором этапе (февраль 1839 — ноябрь 1840г.) работами руководил П. И. Дегай, который был переведен во второе отделение С. Е. И. В. Канцелярии из Министерства юстиции, получил звание статс-секретаря и приступил к разработке уголовного уложения и устава уголовного судопроизводства. Специального подразделения для разработки уложений создано не было, но под руководством П. И. Дегая работали В. В. Ленци В. Я. Можневский (прикомандированные из министерства юстиции), К. И. Циммерман (ранее работавший над Сводом законов), Р. М. Губе (от кодификационной комиссии Царства Польского), а также чиновники второго отделения: Н. И. Кутузов, С. Н. Урусов (впоследствии главноуправляющий отделением), И. Д. Делянов (впоследствии министр народного образования), А. И. Васильчиков (сын председателя Госсовета И. В. Васильчикова, впоследствии известный земский деятель), В. Н. Карамзин (сын Н. М. Карамзина), известный юрист А. П. Куницын.11
Ими был составлен проект уголовного уложения, в целом соответствующий концепции М. М. Сперанского. Однако он был забракован новым главноуправляющим второго отделения Д. Н. Блудовым, который взял на себя руководство подготовкой уложения на третьем этапе (ноябрь 1840 — июль 1845г.), хотя и не имел юридического образования. Фактически работами руководил Р. М. Губе. Известно, что он обучался в Берлинском университете и наибольшее влияние на него оказала историческая школа права. Видимо, поэтому Р. М. Губе разрабатывал проект исходя из «исторических начал».12
В январе 1841 г. был закончен и внесен на рассмотрение созданного при втором отделении Комитета для проверки Уложения о наказаниях первый раздел кодекса. К концу 1842г. проект был полностью рассмотрен Комитетом и 27 мая внесен на утверждение императора. Затем в течение года шла доработка кодекса и дополнительных законопроектов, связанных с ним.
Дальнейшая судьба проекта в значительной степени зависела от председателя Госсовета И. В. Васильчикова. В его компетенцию входило определение порядка рассмотрения проекта. Первоначально И. В. Васильчиков предполагал рассмотреть проект в небольшой специальной комиссии, однако, чтобы не было обиженных (так как предполагались награды за участие в рассмотрении проекта), состав ее пришлось расширить.13
В соответствии с Высочайшим повелением от 13 апреля 1844г. при Государственном Совете была учреждена специальная комиссия по рассмотрению проектов уложений о наказаниях для Российской Империи и Царства Польского, которая начала свою работу 26 апреля того же года. В ее состав вошли: В. В. Лавашов (председатель), Д. Н. Блудов, Д. В. Кочубей, М. А. Корф, П. Г. Ольденбургский, Д. П. Бутурлин, К. Ф. Друцкий-Любецкий, И. Л. Туркул, В. Н. Панин. Делопроизводителем комиссии был назначен Д. Н. Маслов.14 В комиссию попали, скорее, люди, близкие к Васильчикову, чем сведущие в праве, но в нее не вошли члены Совета А. С. Грейг, П. В. Ган (доктор юриспруденции Гейдельбергского университета), которые могли бы более квалифицированно рассматривать проект. Председателем комиссии, по словам М.А. Корфа, был «гусар и коннозаводчик, который едва ли где, кроме Совета, слышал самое название уголовного права». Еще меньше разбирались в уголовном праве Д. В. Кочубей и П. Г. Ольденбургский.15
В первом заседании комиссия одобрила предложения второго отделения о создании кодекса не па «умозрительных началах», а исходя из существующих законов; об объединении в одном кодексе преступлений и проступков; о системе наказаний. Специально обсуждался вопрос о возможности издания уложения без устава уголовного судопроизводства. Решив его положительно, комиссия все же сочла необходимым отметить настоятельную потребность скорейшего издания устава.16 Все основные принципы кодекса были одобрены.
Уже в первых заседаниях определились позиции всех членов комиссии. Наиболее активно проект критиковали Д. П. Бутурлин и М. А. Корф, Д. М. Блудов и В. Н. Панин выступали апологетами проекта. Остальные выражали полное безразличие и желали лишь скорейшего окончания работ.17
Уровень подготовки законодателей характеризует такой пример. М. А. Корф в старых газетах наткнулся на манифест 21 апреля 1826г., которым запрещалось применение смертной казни за общеуголовные преступления в Финляндии (в России она была запрещена еще со времен Елизаветы). Толкование этого манифеста привело членов комиссии к признанию необходимости сохранения статус-кво, хотя до этого они достаточно равнодушно приняли предложения проекта о введении смертной казни за общеуголовные преступления. Но в официальных материалах все же сохранилось противоречие. В «Журналах комиссии» смертная казнь не фигурировала, а в «Мемориях», представленных императору, осталась.18
По сравнению с проектом комиссия усилила наказания за должностные преступления, за нарушения правил о печати и воспитательных учрежденииях, за поджог, грабеж, разбой. Следует отметить стремление усилить наказания за пьянство, «быструю езду», непополнение запасных магазинов хлебом, установление запрета на «курение табаку на улицах». Нельзя отказать комиссии во взвешенной защите общечеловеческих ценностей, элементарной безопасности и порядка.
Характерной для комиссии была замена наказаний, связанных с лишением свободы, на телесные наказания для крепостных, что объяснялось необходимостью уменьшения «вреда для самих владельцев».19 Для остальных категорий преступников, наоборот, в широких масштабах применялись меры наказания, связанные с лишением свободы. Так, например, было утверждено наказание в виде арестантских рот гражданского ведомства за простую кражу, являющуюся самым распространенным преступлением. Комиссия пошла на значительное увеличение арестантских рот под воздействием опыта западноевропейских исправительных тюрем. Арестантские роты были своего рода феодальным аналогом таких тюрем.
Интересны рассуждения комиссии о критерии тяжести кражи. Стоимость похищенного она посчитала «случайным обстоятельством» и предложила за критерий взять «нравственные побуждения». Такое решение проблемы было бы самым справедливым, но найти объективного выражения «нравственных побуждений» ей не удалось и поэтому пришлось согласиться па предложения проекта.20
В целом комиссия не внесла существенных изменений в проект, что объяснялось некомпетентностью большинства ее членов. Но было увеличено количество казуистических норм, введенных под напором различных ведомств и повторяющих общие положения. Обсуждению проекта было посвящено 42 заседания, и 20 января 1845 г. комиссия завершила рассмотрение проекта и дополнительных законоположений к нему.
Одновременно с общеимперским Уложением было рассмотрено Уложение о наказаниях для Царства Польского, представляющее из себя сокращенный вариант первого. Причины замены прогрессивного УК Польши 1818г. (аналога УК Франции 1810г.) проясняются из доклада Д. Н. Блудова императору: «Законы, составленные вследствие сильных политических переворотов, коим подверглась Франция в конце минувшего столетия, и по общему духу и по основным началам своим, не могут соответствовать ни видам правительства, ни нравам, нуждам, обычаям Царства Польского. Сверх того, беспрестанно напоминая о событиях, коими введение сих законов в тот край было сопровождаемо... питают или тщетные сожаления о минувшем, или, может быть, и преступные надежды».21
Комиссия продолжала свою работу до апреля 1845 г., когда Д. Н. Маслов доложил о закрытии заседаний. Но и после этого состоялось несколько заседаний по редактированию замечаний общего собрания Госсовета, а в декабре 1845 — январе 1846г. Комиссией рассматривались правила о введении в действие Уложения и изменения Устава уголовного судопроизводства.22
В общем собрании Госсовета проект рассматривался всего в шести заседаниях и весьма поверхностно. Достаточно наглядно характеризует отношение к законотворческому процессу тот факт, что только одна треть членов Госсовета подписали журналы заседаний по проекту. В целом общее собрание остановилось на тех же проблемах, которые были затронуты в комиссии. Как и предыдущая инстанция, оно ввело несколько консервативных положений. Так, по инициативе главноуправляющего III отделением ограничивались в правах члены семьи, последовавшие в ссылку за преступником (хотя проект строго ориентировался на принцип личной ответственности). Министр внутренних дел Л. А. Перовский потребовал значительного расширения возможностей замены тюремного заключения на телесные наказания.23
Разработка и принятие Уложения показали, что первоначальный замысел М. М. Сперанского о включении буржуазных начал в уголовное, законодательство претерпел впоследствии значительные изменения. Сначала П. И. Дегай в своем проекте предложил придерживаться практики и текущего законодательства, ввел ни к чему не обязывающие декларативные положения. А затем Р. М. Губе и Д. Н. Блудов реализовали эту идею, доведя ее до крайности. В своем проекте они с консервативных позиций интерпретировали новые идеи уголовного права и создали национально-исторический кодекс в духе исторической школы права. При обсуждении проекта в Госсовете многие более или менее прогрессивные положения были дополнительно урезаны. Так, каждый новый этап подготовки проекта делал его более консервативным, все дальше отодвигал от первоначального замысла.
Эклектичность основных принципов Уложения породила в литературе дискуссию о юридической природе данного законодательного акта. Одни авторы считали его чем-то средним между уложением и сводом, то есть между актом инкорпорации и кодификации (Р. М. Губе, Н. С. Таганцев, В. Д. Кузмин-Караваев и др.), другие — результатом инкорпорации (И. И. Солодкин). В последнее время Уложение все чаще определяется как уголовный кодекс в узком смысле слова (В. М. Клеандрова, С. В. Кодам, Н. П. Ерошкин).24
Наличие в Уложении четко выраженной системы уголовного права, с одной стороны, административных (полицейских) и дисциплинарных наказаний, с другой стороны, не позволяют согласиться с предлагаемыми оценками. Исходя из современных представлений об отрасли права и отрасли законодательства, Уложение едва ли можно назвать уголовным кодексом. Скорее, это — комплексный законодательный акт, включающий нормы нескольких отраслей права. Но более правильным было бы оценивать Уложение в контексте эпохи. М. М. Сперанский, например, не делал существенных различий между уголовным правом и «наказательными законами». В целом не изменились представления об уголовном праве как о «наказательных законах» и к середине XIX в. Ярчайшим подтверждением этого является судебная реформа 1864г. Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, изъял из Уложения о наказаниях большинство уголовных проступков. Но множество административных и дисциплинарных проступков (по современной терминологии) осталось в неприкосновенности. Более того, Устав уголовного судопроизводства предусматривал по ним уголовный порядок судопроизводства.25 Следует признать, что уголовное право в XIX в. включало более широкий круг наказуемых деяний, в том числе не представляющих общественной опасности. Только с учетом этого Уложение о наказаниях можно оценивать как уголовный кодекс, как результат кодификации.
Включение в Уложение административных и дисциплинарных проступков создавало возможность эффективной защиты интересов личности от административного произвола.
Структура общей части, уровень разработанности общих положений о вине, стадиях преступления, соучастии ставили кодекс в один ряд с зарубежными образцами. В то же время Уложение было ориентировано на следственный процесс. Особенно ярко это проявилось в третьей главе первого раздела «О определении наказаний по преступлениям», содержащей максимально конкретные инструкции по применению общих положений о вине, стадиях преступления, соучастии и т. д. Законодатель пытался бороться с судейским произволом бюрократическими методами.
Уложение впервые стало ориентироваться на исправление преступников по незначительным проступкам, сохранив цель устрашения по тяжким преступлениям.
Несомненным достижением кодекса было то, что в нем четко формулировались признаки преступления: противоправность, наказуемость, деяние, виновность. Впервые создавалась ступенчатая лестница наказаний. Правда, следует признать, что стройная на бумаге лестница наказаний очень скоро вошла в противоречие с реальным состоянием мест лишения свободы.
Не использовалось в практике деление па преступления и проступки. По мнению Сената, в Уложении деление на преступление и проступок употреблялось безразлично для обозначения любого преступного деяния.26
В Особенной части кодекса главным достижением было формулирование относительно-определенных и определенных санкций взамен неопределенных, фигурировавших в предшествующем законодательстве. Подобно тому как Свод законов 1833г. в наибольшей степени воспринял буржуазные идеи применительно к имущественным отношениям, так и Уложение использовало их при формулировании имущественных преступлений.
В целом Уложение отразило тенденцию максимальной регламентации общественной жизни. Оно явилось результатом взаимопроникновения двух концепций: правового и полицейского государства. Социально-политическим основанием этой тенденции был процесс бюрократизации государственного управления. Именно Уложение оформило концепцию системы российского уголовного права, окончательно выделило уголовное право в самостоятельную отрасль права.
* Кандидат юридических наук, доцент Саратовской государственной академии права.
1 См.: Hube R. Historya prawa karnego russkiego. Warszawa, 1872. Cz. 2. S. 33—62; Таганцев Н. С. 1) Лекции по русскому уголовному праву. Общая часть. Вып. 1. СПб., 1890. С. 173—175: 2) Уложение о наказаниях, его характеристика и оценка //Журнал гражданского и уголовного права. 1873. № 1. С. 1—33; Кодан С. В. К истории кодификации уголовного законодательства дореформенной России // Историко-юридические исследования правовых институтов и государственных учреждений СССР / Отв. ред. Б. А. Стародубский. Свериловск, 1986. С. 102—116; Клеандрова В. М. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. Введение // Российское законодательство X—XX веков / Под ред. О. И. Чистякова. Т. 6. М., 1988. С. 160—173.
2 Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX века. М.; Л., 1957. С. 63—69.
3 Архив братьев Тургеневых. Вып. 5. Пг., 1921. С. 132.
4 Ошерович Б. С. Очерки по истории русской уголовно-правовой мысли (вторая половина XVIII—первая четверть XIX века). М., 1946. С. 7—8, 48—80, 213—233; Покровский С. А. Политические и правовые взгляды С. Е. Десницкого. М., 1956. С. 127—136; Пнин И. П. Опыт о просвещении относительно России // Русские просветители (от Радищева до декабристов). М., 1966. Т. 1. С. 190; Кречетов Ф. В. План юридический // Там же. Т. 2. С. 399.
5 Греч Н. Записки о Париже. Уголовное судилище // Сын отечества. 1818. Т. 43. № 5. С. 200; Лопухин И. В. Записки // Русский архив. 1884. Кн. 1. С. 9; Мордвинов Н. С. О неусугублении наказаний и о мере оных // Чтения общества истории и древностей Российских. 1860. Кн. 4. С. 300; Архив графов Мордвиновых, Т. 5. С. 13, 421—423, 575, 688—691, 702—707; Т. 8. С. 17, 116, 515—516, Т. 9. С. 14, 18, 28, 32, 62.
6 Радищев А. Н. Полн. собр. соч. Т. 1. М.; Л., 1952. С. 146, 332; Т. 3. С. 168—169; Восстание декабристов. М., 1958. Т. VII. С. 202—286; Солодкин И. И. Очерки по истории русского уголовного права. Л., 1960. С. 138.
7 Цветаев Л. А. Начертание теории уголовных законов. М., 1825. С. 13—20, 45—55; Гордеенков Г. Разбор основных начал науки уголовного права. Харьков, 1832. С. 70—85; Баршев С. Общие начала теории и законодательства о преступлениях и наказаниях. М., 1841; Редкин П. Об уголовной кодификации // Юридические записки. 1841. Т. 2. С. 411—480.
8 Сперанский М. М. 1) Проекты и записки. М., 1961. С. 24, 87, 103; 2) Предложения к окончательному составлению законов // Русская старина. 1876. № 2, С. 435—441; 3) О своде законов гражданских // Там же. № 3. С. 591; ОР РПБ. Ф. 731. Ед. хр. 921. Л. 4. об.; Ф. 637. Ед. хр. 807. Л. 13: РГИА. Ф. 1251. Оп. 1. Ч. 1. Ед. хр. 22. Л. 28—33: Ф. 1261. Оп. 3. 1882. Ед. хр. 17. Л. 3—193.
25 октября 1836 г. М. М. Сперанский направил Д. В. Дашкову свою записку О пересмотре и исправлении существующих законов после издания Свода законов" (ОР РПБ. Ф. 731. Ед. хр. 1028), которая затем трансформировалась в упоминаемый доклад. Р. М. Губе считал, что решение о кодификации было принято 27 июня 1836г. (Hubе R. Op. cit. S. 34—35). Косвенным подтверждением этого взгляда может служить доклад М. М. Сперанского о работе второго отделения С. Е. И. В. Канцелярии, зачитанный императору 27 июня, в котором отмечалось: «О разных предметах законодательства, требующих дополнения в Своде. . . буду иметь счастье донести при личном докладе» (ОР РПБ. Ф. 731. Ед. хр. 1029. Л. 5 об.). Вполне вероятно, что Сперанский до подачи официального доклада 29 октября уже заручился поддержкой императора.
9 Подлинные журналы Госсовета по угoлoвнoму уложению за 1824—1825 гг. см.: РГИА. Ф. 1261. Оп. 3. 1882. Ед. хр. 17. Л. 12, 47, 60—62, 124—148. — Видимо потому, что эти журналы оказались «не па своем месте» в архиве, они до сих пор не были введены в научный оборот (см. также: Архив Государственного Совета. Т. 4. Журналы по делам Департамента Законов. СПб., 1874. Ч. 1).
10 РГИА. Ф. 1261. Оп. 3, 1882. Ед. хр. 18. Л. 464-468 об.
11 Там же. Оп. 1. 1833. Ед. хр. 41. Л. 26—28 oб.; 1839. Ед. хр. 25 "Б». Л. 3,10.
12 Там же. Оп. 4. Ед. хр. 2. Л. 152—155 об.; Оп. 1. 1838. Ед. хр. 41, «Б». Л. 57; Hube R. 1) Historya... С. 45; 2) Pisma. Warszawa, 1905. Т. 1. S. 58—66, 90—94; Gerber R. Studenci Uniwersitetu Warszawskiego. 1808—1831. Wroclaw, 1977. S. 74—75; История государства и права Польши. М., 1980. С. 395: Личное дело Р. М. Губе см.: РГИА. Ф. 1162. Оп. 6. Ед. хр. 155.
13 Корф М. А. Дневник... // ЦГАОР. Ф. 728. Оп. 1. Ч. 2. Ед. хр. 1817. Ч. 7. Л. 239.
14 РГИА. Ф. 1187. Оп. 1. Ед. хр. 19. Л. 7. об.— 8.
15 Корф М. А. Дневник... Ч. 7. Л. 240.
16 РГИА. Ф. 1187. Оп. 1. Ед. хр. 19. Ч. 3. Л. 1.
17 Подробно процесс рассмотрения проекта освещен в дневнике М. А. Корфа, но, поскольку эта работа носила характер «придворной возни», мы не будем подробно останавливаться на этом вопросе.
18 РГИА. Ф. 1187. Оп. 1. Ч. 2. Ед. хр. 22. Л. 14 об., 22 об. Ед. хр. 19. Ч. 3. Л. 4: Корф М. А. Дневник... Ч 8. Л. 34—35.
19 РГИА. Ф. 1187. On. 1. Ед. хр. 22. Ч. 2. Л. 275, 286.
20 Там же. Л. 336—337.
21 Там же. Ф. 1261. On. 4. Ед. хр. 2. Л. 155—155 об.
22 Там же. Ф. 1387. Оп. 1. Ед. хр. 22. Ч. 1. Л. 1.
23 Там же. Ед. хр. 19. Ч. 1. Л. 399—418, 468, 470—508.
24 Общая объяснительная записка к проекту нового Уложения о наказаниях уголовных и исправительных // Проект Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. СПб., 1871. С. XXXIV—XXXV; Тобин Э. Взгляд на основные начала русского уголовного законодательства с древнейших времен до Уложения о наказаниях 1845 г. // Журнал министерства народного просвещения. 1847. № 6. Отд. 2. С. 191; Анциферов К. Д. К учению о тайных обществах по русскому законодательству // Сборник статей и заметок по уголовному праву и судопроизводству. М., 1898. С. 91; Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. СПб., 1902. С. 23—28; Ерошкин Н. П. Крепостническое самодержавие и его политические институты. М., 1981. С. 157; Кодан С. В. К истории кодификации уголовного законодательства дореформенной России. С. 102; Российское законодательство X—XX веков. М., 1988. Т. 6. С. 20, 162; Солодкин И. И. Русское уголовное право в конце XVIII—первой трети XIX веков (образование, наука, законодательство). Докт. дис. Л., 1966, С. 267— 284.
25 Свод законов Российской Империи. Т. XVI. Устав уголовного судопроизводства. СПб., 1885. Ст. 1066, 1124—1128.
26 Решения уголовного кассационного департамента Соната. СПб., 1868. № 10.



ОГЛАВЛЕНИЕ