ОГЛАВЛЕНИЕ

О последствиях договора международной организации для государств — ее членов
№ 1
01.01.1993
Иванов М.К.
Важным звеном процесса кодификации и прогрессивного развития права международных договоров стало принятие 20 марта 1986 г. Венской конвенции о праве договоров между государствами и международными организациями или между международными организациями. Конвенция является итогом многолетней работы Комиссии международного права, других органов системы ООН, дипломатических усилий национальных правительств и международных организаций. Последний фактор приобрел решающую роль на Венской конференции 1986 г., где подверглись доработке многие ключевые положения подготовленного проекта конвенции. Как показала конференция, по ряду первостепенных проблем права договоров международных организаций в настоящее время сохраняется несовпадение позиций как отдельных государств, так и целых групп стран. Это относится, в частности, к вопросу о последствиях договора, заключенного международной организацией, для государств — ее членов.
Комиссия международного права рассматривала этот вопрос, начиная с ее двадцать девятой сессии (1977 г.), в рамках обсуждения раздела «Договоры и третьи государства или третьи международные организации» Проекта статей — основы будущей конвенции. Концепция раздела, предложенная Специальным докладчиком Комиссии П. Рейтером, стремилась совместить два момента. Первый ориентирован на общее решение проблемы статуса третьего государства в отношении международного договора в соответствии с принципом pacta tertiis nec nocent nес prosunt (договор не создает прав и обязательств для третьих лиц). Названный принцип закреплен в разделе 4 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г. Напомним, что цель соответствующих положений конвенции не только в том, чтобы не допустить возникновения прав и обязательств из договора для неучаствующего государства без его согласия. Не в меньшей мере международное сообщество заинтересовано и в том, чтобы в необходимых случаях существовала возможность правомерного наделения третьего государства правами и обязанностями из договора. Примечательно, что в ходе подготовки проекта конвенции о договорах международных организаций по существу отсутствовали возражения против преемственности положений будущего документа соответствующим нормам Венской конвенции 1969 г. В результате ст. 35 Конвенции 1986 г. зафиксировала принципиально важное положение, согласно которому «обязательство для третьего государства... возникает из положения договора, если участники этого договора имеют намерение сделать это положение средством создания обязательства и если третье государство... определенно принимает на себя в письменной форме это обязательство».
Второй момент заключался в попытке предусмотреть исключение из общих правил для государств—членов международной организации, выступающей стороной в Международном договоре. Установление такого исключения должно было, по мнению П. Рейтера, «ответить на нижеследующий вопрос: в какой степени можно считать, что в случае договоров, заключенных международной организацией, именно организация является участником таких договоров, а не ее государства-члены?».1 Иными словами, у докладчика, как и у поддержавших его членов Комиссии, возникли сомнения в статусе членов организации как третьих государств в отношении соответствующих договоров.
Отметим, что в данном случае не подвергалась сомнению способность международной организации самостоятельно выступать носителем прав и обязанностей по международному договору. Так, по мнению П. Рейтера, в случаях, «когда международная организация заключает договор по вопросу, который бесспорно относится к ее компетенции и полное решение которого предполагает применение лишь принадлежащей ей компетенции, такой договор не должен создавать никаких специальных последствий для государств-членов».2 В то же время в других случаях исполнение договора непосредственно зависит от государств — членов организации, при этом их права и обязанности в отношении партнера организации по договору могут быть предусмотрены в самом договоре. Действует ли в таких случаях принцип pacta tertiis nес nocent nес prosunt?
Договорная практика международных организаций дает положительный ответ на этот вопрос. Государства-члены становятся носителями прав и обязательств из договора организации лишь при условии выражения ими в той или иной форме своего согласия на такие последствия договора. Правда, в отсутствие кодифицированных норм общего международного права, регламентирующих способы установления прав и обязательств для третьих государств в случае договоров международных организаций, конкретные формы выражения государствами-членами требуемого согласия складывались с учетом особенностей правил соответствующих организаций.
Прежде всего государства — члены организации могут быть привлечены к непосредственному участию в договоре и тем самым действительно не рассматриваться в качестве третьих государств. Типичным примером таких договоров могут служить Так называемые «смешанные» соглашения Европейского Экономического Сообщества, сторонами которых являются, помимо самого Сообщества, государства — его члены. С другой стороны, для членов международной организации сохраняется возможность оставаться именно третьими государствами в отношении договора этой организации, Здесь можно упомянуть договорную практику Совета Экономической Взаимопомощи (пример уже из истории международного права). Как известно, характер компетенции Совета и цели его сотрудничества с государствами-нечленами делали необходимым одобрение странами — участниками соглашений, заключавшихся Советом и предусматривавших права и обязанности для этих стран. Одобрение соглашений рассматривалось как «акт выражения согласия государства-члена на принятие обязательств и прав, вытекающих для него из данного договора как для третьего государства по отношению к названному договору».3
Требование соответствующего согласия государства было закреплено в Конвенции о правоспособности, привилегиях и иммунитетах Совета Экономической Взаимопомощи 1985 г.4 Согласно подпункту «а» ст. 2(1) конвенции «заключение Советом международного соглашения, создающего права и обязанности для заинтересованных стран — членов Совета, требует на это полномочия (специального и определенно выраженного согласия) соответствующих стран». Очевидно, что согласие стран-членов в отношении обязательств и прав из соглашений Совета, даваемое в письменной форме, отвечало бы положениям ст. 35 Венской конвенции 1986 г. и тем более положениям ст. 36, где говорится об основаниях возникновения прав из договора для третьего государства.
П. Рейтер допускал возможность применения ст. 35 и 36 Проекта к правам и обязанностям государств — членов организации, возникающих из договора последней. Однако в силу этих норм договор создавал бы последствия, которые могли бы быть неодинаковыми для различных государств-членов. (Кстати, из возможности такой ситуации как раз и исходило приведенное положение конвенции СЭВ.) Как считал докладчик, такие последствия могут быть приемлемы в определенных случаях, «однако существуют или могут существовать ситуации, когда государства—члены организации хотят, чтобы последствия по соглашениям организации наступали для каждого из них в идентичных условиях. . .».5 Соответствующее намерение государств, по мнению П. Рейтера, может быть закреплено в учредительном акте организации либо в других ее правилах. В частности, учредительный акт организации может содержать положение, согласно которому международные соглашения организации обязательны для ее членов.
Представляется, что именно здесь П. Рейтер сделал ошибочный шаг, повлекший за собой длительные и в целом не слишком плодотворные дебаты в Комиссии международного права и позднее — на Венской конференции 1986 г. Попытавшись сформулировать особую норму в отношении организаций, государства-члены которых заранее определенно дают свое согласие на обязательность для них договоров организации, докладчик презюмировал (но, к сожалению, практически не обосновал), что в силу такого согласия возникают правоотношения между государствами-членами и партнерами организации по договору. Предложенный Рейтером и ставший столь известным проект статьи 36-bis не только исходил из указанной презумпции, но, по существу, возводил ее в ранг нормы общего международного права.
В нашу задачу не входит подробный анализ «одиссеи» проекта ст. 36-bis от одной ее редакции к другой. Отметим лишь важнейший момент: как первый вариант статьи, так и окончательный, включенный Комиссией в текст Проекта статей, были направлены на создание взаимных прав и обязательств в отношениях между государствами — членами международной организации, с одной стороны, и партнерами этой организации по договору — с другой.6 Претерпели изменения только формулировки, касающиеся условий наступления указанных последствий договора. Последняя редакция проекта статьи предусматривала, что:
«Обязательства и права возникают для государств — членов международной организации из положений договора, участником которого является эта организация, при условии, что участники договора имели намерение сделать эти положения средством создания таких обязательств и предоставления таких прав и определили их условия и последствия в договоре или условились о последнем иным образом, и если:
a) государства — члены организации в силу учредительного акта организации или иным образом единогласно согласились па обязательность для них указанных положений договора; и
b) согласие государств-членов на обязательность для них соответствующих положений договора было должным образом доведено до сведения участвующих в переговорах государств и участвующих в переговорах организаций».
По мнению П. Рейтера, за положениями ст. 36-bis стоял вопрос о том, «могут ли участники договора... требовать непосредственно от государств—членов организации, чтобы они в своих действиях соблюдали положения договора, заключенного организацией».7 При этом как сторонники, так и противники статьи считали, что для положительного ответа достаточно наличия соответствующей нормы во внутреннем праве организации. В качестве примера обычно называлась ст. 228(2) Римского договора— Договора об учреждении ЕЭС 1957 г. Согласно этой статье соглашения ЕЭС, заключенные с соблюдением определенных условий, «обязывают органы Сообщества и государства-члены». В результате истолкования этой нормы как отвечающей условиям проекта ст. 36-bis другие стороны договора, как отмечал П. Манин, «могли бы думать, что они правомочны разбираться с предполагаемым нарушением обязательства из договора напрямую с соответствующими государствами-членами. Аналогичным образом государство-член могло бы склониться к тому, чтобы урегулировать жалобу об отказе ему в осуществлении права, предоставленного договором, напрямую с одним из контрагентов Сообщества, якобы нарушившим это право».8
Версия о наличии прямой связи между нормой внутреннего права ЕЭС и содержанием проекта ст. 36-bis была, насколько нам известно, безоговорочно принята рядом советских экспертов и положена в основу официальной позиции бывшего СССР по этому вопросу. Так, по мнению А. Н. Талалаева, ст. 36-bis была направлена «на то, чтобы санкционировать в качестве общей нормы международного права исключительный случай, каким является Европейское Экономическое Сообщество как надгосударственное образование».9 Представитель делегации СССР на Венской конференции также усматривал недостаток проекта статьи в том, что заложенный в нем подход «основан на практике одной региональной организации».10
Существует, однако, ряд соображений, позволяющих оспорить подобную интерпретацию приведенного положения применительно к ЕЭС. Обязательства и права, возникающие для государств — членов ЕЭС в силу ст. 228(2) Римского договора, составляют элементы внутриорганизационных правоотношений, т. е. правоотношений между Сообществом и государствами — его членами. Доктрина западноевропейских стран, не поскупившаяся на теоретическую разработку последствий принципа, закрепленного в ст. 228(2), не увидела в нем средства установления международных прав и обязательств во взаимоотношениях стран ЕЭС и партнеров Сообщества по соглашению. И это вполне понятно, ибо вряд ли такую функцию могла бы выполнять норма внутреннего права организации, сама по себе мало что дающая в отсутствие ответного волеизъявления партнеров ЕЭС.11 Казалось бы, ст. 36-bis восполняет этот пробел, требуя наличия намерения участников договора сделать его положения средством создания обязательств и предоставления прав для государств — членов организации. Однако даже с учетом положений этой статьи рассматриваемая норма Римского договора не может толковаться как выражение согласия государств — членов Сообщества стать носителями прав и обязательств по договору, что объясняется характером внешней компетенции ЕЭС.
С формированием общей политики в каких-либо областях интеграции и сотрудничества стран Общего рынка соответствующие вопросы становятся объектом так называемой исключительной внешней компетенции ЕЭС. Государства - члены не вправе самостоятельно осуществлять компетенцию по таким вопросам путем заключения международных договоров (хотя и с некоторыми исключениями на практике). Благодаря поддержке со стороны своих государств - членов и многочисленным прецедентам и виде двусторонних соглашений Сообщество добилось того, что особенности его внешней компетенции получили отражение в положениях ряда многосторонних договоров в части, касающейся условий участия в них международных организаций. Некоторые из таких соглашений прямо ограничивают международную правоспособность государств - членов международной организации в вопросах, входящих в компетенцию организации - участника данного соглашения. Например, в ст. 4(3) Приложения IX к Конвенции ООН по морскому праву 1982 г. говорится, что государства - члены международной организации, участвующей в Конвенции, «не осуществляют компетенцию, которую они ей передали».
Во второй половине 80-х годов исключительную внешнюю компетенцию Сообщества окончательно признал Советский Союз. В результате ст. 23 Соглашения между СССР. ЕЭС и Евратомом о торговле и коммерческом и экономическом сотрудничестве от 18 декабря 1989 г. предусматривала, что «положения настоящего Соглашения заменяют положения соглашений, заключенных между СССР и государствами - членами Сообщества, в той мере, в которой последние либо несовместимы с первыми либо идентичны им».
Отметим также, что внутриорганизационный характер последствий соглашений Сообщества для государств - членов не был результатом некоего произвольного толкования ст. 228 Римского договора. Ю. М. Юмашев указывает, например, на тот факт, что «ст. 228 только обязывает органы ЕЭС и государства - члены. С точки зрения Международного права выполнение договорных обязательств обычно влечет за собой и наделение определенными правами».12
Таким образом, даже в случае соблюдения всех условий, которые выдвигала последняя редакция проекта ст. 36-bis, было бы нелогично говорить о правах и обязательствах государств - членов ЕЭС в отношении партнерства Сообщества по соглашению. На Венской конференции эту точку зрения отстаивали прежде всего представители самого Сообщества. Указывалось, в частности, что «система, предложенная в проекте статьи Зб-bis, значительно отличается от системы Сообщества». Кроме того, имелся и более формальный повод для отрицания связи между проектом данной статьи и Сообществом. Согласно ст. 5 Венской конвенции 1986 г. (на тот момент — ее проекта) «Конвенция применяется к любому договору между одним или несколькими государствами и одной или несколькими международными организациями, являющемуся учредительным актом международной организации, без ущерба для любых соответствующих правил данной организации». Поэтому, отметил представитель ЕЭС, «Сообщество не считает себя затронутым положениями статьи 36-bis».13
Однако даже если ст. 228 (2) Римского договора не создает взаимных обязательств в отношениях контрагента ЕЭС и государств-членов, исполнение договора подобной организации далеко не в последнюю очередь зависит от тех же государств - членов, их желания и готовности выполнять свои обязательства, вытекающие из правил организации. Это обстоятельство послужило дополнительным аргументом в пользу включения в проект конвенции статьи Зб-bis, причем аргументом, наиболее весомым для многих юристов. По их мнению, именно особенности внешней компетенции Сообщества делают государств - членов «коллективными участниками» договора организации. Это предположение перуанского юриста X. Калье-И-Калье14 было поддержано некоторыми членами Комиссии международного права, в том числе Н. А. Ушаковым в том плане, что государства-члены не должны рассматриваться как третьи государства в отношении договора организации типа ЕЭС.15
В дальнейшем некоторые авторы распространили указанный подход на все международные организации. Например, некоторые немецкие исследователи отмечали, что члены международной организации, будучи третьими государствами в отношении договора организации «со строго формально-юридической точки зрения», суть третьи государства с особыми интересами и особой ответственностью.16 «Коллизия между потребностью в том, чтобы затруднить возможность для государств-членов спрятаться за международной организацией в ущерб партнерам организации по договору, и потребностью предохранить государства-члены от неприемлемых для них неожиданностей, потребовала компромиссного решения». Последнее как раз и усматривалось в том, чтобы в интересах функционирования организации и ускорения процедуры заключения договоров отказаться от требования письменного согласия государства, со державшегося в ст. 35 Проекта статей.17 На Венской конференции тезис о том, что «государства-члены международной организации являются третьими государствами в соответствии с положениями права, но не в действительности», отстаивал, в частности, член делегации Нидерландов В. Рифаген.18
Иными словами, в силу ст. 36-bis государства — члены международной организации, каким-либо образом выразившие свое согласие на обязательность для них положений договора организации, должны были бы выступать гарантами исполнения этой организацией ее договорных обязательств. Конкретизировалась и форма соответствующих гарантий; в качестве таковых упоминалось право партнеров организации по договору обращаться к государствам — ее членам по вопросам, связанным с исполнением договора, а также ответственность государств-членов в случае неисполнения договора со стороны организации. Таким образом, в предлагаемых формах осуществлялось бы «коллективное участие» государств-членов в договоре организации. Отметим, что приведенная позиция основывалась па толковании доктриной стран ЕЭС все той же ст. 228(2) Римского договора,19 но толковании отнюдь не общепризнанном,20 тем более, если принимать во внимание ситуацию в других международных организациях. По крайней мере, представитель ЕЭС особо подчеркивал в Вене, что «другие участники должны обращаться непосредственно к Сообществу и только к нему по всем вопросам, касающимся осуществления соглашения, и a fortiori no всем вопросам об ответственности в случае его несоблюдения. Стороны, договаривающиеся с Сообществом, получают права и обязательства только от Сообщества и несут ответственность только перед Сообществом».21
Попытка придать положениям ст. 36-bis некое дополнительное значение, непосредственно связанное с первоначальным намерением закрепить в этой статье механизм установления прав и обязательств в отношениях между контрагентом организации по договору и государствами — членами этой организации, была не совсем беспочвенной. В литературе западноевропейских стран, например, не существует однозначного понимания вопроса об ответственности ЕЭС и (или) его государств-членов в случае неисполнения Сообществом своих обязательств но международному договору. Ряд ученых считают, что речь должна идти о солидарной ответственности организации и ее членов, особенно в тех случаях, когда вышеупомянутые смешанные соглашения заключаются по вопросам, составляющим предмет исключительной компетенции Сообщества. Отсюда понятное стремление использовать подходящий момент в процессе кодификации норм права договоров с участием международных организаций для того, чтобы внести ясность в реально существующую проблему. Однако в данном случае указанная попытка была предпринята без адекватного учета следующих обстоятельств.
Во-первых, рассмотрение вопросов ответственности из договоров международных организаций не входило в задачи Комиссии международного права и соответственно Венской конференции. Что же касается возможности обращения контрагента организации к государствам — ее членам по вопросам исполнения положений договора, то, очевидно, проблеме обеспечения исполнения договоров международными организациями при желании можно было найти иное, более подходящее место в структуре Проекта статей.
Во-вторых, из формулировок проекта ст. 36-bis никоим образом не вытекало дополнительное значение ее положений, о котором речь шла выше. Именно этот дополнительный смысл и был ориентирован на выводы ряда авторов, касающихся ситуации в ЕЭС, хотя проект не позволял интерпретировать статью как затрагивающую Сообщество и государства-члены. Проект предусматривал возможность установления в договоре прав и обязательств для третьих государств с отступлением от требований ст. 35 и 36, но не более того. Соответственно положения ст. 36-bis давали бы партнеру организации не больше гарантий со стороны государств — ее членов, чем названные статьи, содержащие «классические» правила.
Такова подоплека ст. 36-bis, так или иначе связанная с практикой ЕЭС. Эту часть концептуальной основы проекта дополняли и некоторые другие соображения теоретического либо, наоборот, прикладного характера. Первые были представлены в Комиссии международного права и па Венской конференции мнением, что, заключая международный договор, «международная организация выступает не как субъект международного права, а как выразитель воли государств, которые предоставили ей соответствующие полномочия».22 К этой позиции близка и та точка зрения, согласно которой в ситуации, описанной в проекте ст. Зб-bis, организация осуществляет определенную форму представительства, в результате чего заключенный ею договор имеет последствия для государств-членов.23
Если теперь принять во внимание, что включение статьи 36-bis в окончательный текст конвенции было проблематичным уже в силу возникших разногласий по поводу ориентации статьи на специфику ЕЭС, то предугадать судьбу проекта было нетрудно. Высказанное несколькими делегациями предложение об исключении статьи из проекта конвенции было в итоге принято участниками конференции. Было выработано компромиссное решение: в принятую конвенцию ст. 36-bis не вошла, однако в п. 3 ст. 74 оговорено, что «положения настоящей Конвенции не предрешают ни одного из вопросов, которые могут возникнуть в отношении установления обязательств и прав государств - членов международной организации в силу договора, участником которого является эта организация».
Это — фактическая сторона вопроса. Из нее можно сделать по меньшей мере два вывода. Во-первых, из сферы применения конвенции в принципе изъяты ситуации, которые могут иметь место в практике любой международной организации. Применение к таким ситуациям соответствующих положений конвенции (или, точнее говоря, содержащихся там правил) будет возможным только в том случае, если стороны договора с участием международной организации, а также члены этой организации специально сошлются на эти правила как применимые к их взаимоотношениям. Повысит ли это обстоятельство авторитет конвенции в глазах тех, кого до настоящего времени устраивало включение государств - членов организации в часто третьих государств, о которых говорится в разделе 4 конвенции? Во-вторых, факт разграничения «третьих государств» в значении государств, не являющихся участниками договора (п. l(h) статьи 2 конвенции), и государств, одновременно являющихся членами организации, заключившей договор, может быть истолкован как косвенное свидетельство признания особого правового статуса последних, на чем и настаивали некоторые делегации на Венской конференции.
Таким образом, положения п. 3 ст. 74 не приблизили нас к разрешению проблем, вокруг которых было сфокусировано обсуждение проекта ст. 36-bis. Между тем разработка этих проблем способствовала бы в дальнейшем выбору общеприемлемых направлений кодификации норм международного права, касающихся порядка установления прав и обязательств государств-членов в силу договора организации. В том, что таких направлений должно быть, как минимум, два, нас убеждает явное несовпадение последствий договоров организаций типа ЕЭС, с одной стороны, и абсолютного большинства иных международных организаций — с другой. Первое направление, отражающее, допустим, стремление государств закрепить в норме общего международного права менее жесткие условия установления обязательств и прав государств—членов международной организации в силу договора этой организации, нежели ныне содержащиеся в статьях 35 и 36 Венской конвенции 1986 г., сохраняло бы преемственность первоначальному замыслу проекта ст. 36-bis и могло бы претендовать на более или менее широкое применение. Разумеется, с учетом различий в практике отдельных организаций и, что особенно важно, их правил (в том числе положений учредительных актов) изменились бы формулировки статьи.
В порядке обсуждения затрагиваемых здесь проблем можно предложить следующую ее редакцию (курсивом выделены изменения и дополнения по сравнению с текстом статьи в ее окончательной редакции, рассматривавшейся на Венской конференции):
«Обязательства и права возникают для одного или более государств - членов международной организации из положений договора, участником которого является эта организация, при условии, что участники договора имели намерение сделать эти положения средством создания таких обязательств и предоставления таких прав и определили их условия и последствия в договоре или условились о последнем иным образом, и если:
а) соответствующие государства — члены организации в соответствии с правилами организации выразили согласие на обязательность для них указанных положений договора; и
b) согласие этих государств—членов организации на обязательность для них соответствующих положений договора было должным образом доведено до сведения участвующих в переговорах государств и участвующих в переговорах организаций; и
c) участники договора и соответствующие государства-члены не договорились об условиях возникновения таких обязательств и прав иным образом».
Подробно не комментируя предлагаемый вариант, отметим лишь необходимость придания положениям статьи диапозитивного характера (пункт «с»). Ее назначение—не унификация способов установления соответствующих обязательств и прав, а создание возможности применения определенного решения только в случае отсутствия иного волеизъявления сторон договора. Безусловно, одновременно следует предусмотреть условия отмены или изменения возникших таким образом обязательств и прав, как это делает сейчас, закрепляя общие и пока что единственные правила, ст. 37 Венской конвенции.
Второе направление можно было бы увязать с особенностями внешней компетенции ЕЭС, что отвечало бы интересам не только Сообщества и государств — его членов, но и абсолютного большинства других государств и международных организаций, отношения которых с Сообществом строятся на договорной основе. Возможно, нет надобности в том, чтобы универсальный международно-правовой акт подробно регламентировал эти вопросы. Однако было бы целесообразным в принципе оговорить возможность особого подхода к ним. В соответствии с такой оговоркой статьи конвенции, касающиеся обязательств и прав третьих государств, не препятствовали бы какой-либо норме, содержащейся в договоре международной организации, или такому договору в целом стать обязательным для государств — членов организации в соответствии с правилами последней. Названные последствия нормы или договора возникали бы при условии, что они не запрещены договором и затрагивают только взаимоотношения организации и ее государств-членов.
В чем состояло бы преимущество подобной клаузулы по сравнению с нынешней формулировкой ст. 74 Венской конвенции 1986 г.? Только в одном — в дополнительной попытке устранить всякую двусмысленность при толковании правил ЕЭС и аналогичных организаций. По крайней мере и партнер организации по договору, и сами государства-члены имели бы более четкое представление о том, в рамках чьих взаимоотношений возникают права и обязанности в силу договора организации. В отличие от вышеуказанной нормы ст. 74(3) конвенции, которая по существу санкционирует возможность отступления от правил статей раздела IV, предлагаемый подход подтверждал бы применимость этих правил и в затрагиваемых им случаях.
* Кандидат юридических паук, начальник юридического отдела Совместного
предприятия «Информ-Футуре».
1 Ежегодник Комиссии международного права. 1977 (далее—«Ежегодник...»). Нью-Йорк, 1978. Т. 1. С. 169.
2 Там же. Т. 2. С. 162.
3 Данилов Е. А. СЭВ и третьи страны (юридические предпосылки и формы сотрудничества). М., 1982. С. 91.
4 Ведомости Верховного Совета СССР. 1987. № 3. Ст. 44.
5 Ежегодник ... Т. 2. С. 159.
6 Там же. Т. 1. С. 169, 170; Доклад Комиссии международного права о работе ее тридцать четвертой сессии, Нью-Йорк, 1982. С. 97.
7 Ежегодник . Т. 2. С. 158.
8 Мanin P. The European Communities and the Vienna Convention on the Law of Treaties between States and International Organizations or between International Organizations//24 Common Market Law Review (1987). No 3. P. 470.
9Талалаев А. Н. Право международных договоров, Договоры с участием международных организаций. М., 1989. С 219
10 A/CONF. 129/C.1/SR.20. 1986. 7 March. P. 12.
11 См.: Klein Е., Pechstein М. Das Vertragsrecht internationaler Organisationen. Berlin. 1985. S. 39; Petersmann E. International and European Foreign Trade Law // 22 Common Market Law Review (1985). No 3. P. 456.
12 Юмашев Ю. М. Международно-правовые формы внешнеэкономических связей ЕЭС. М., 1989. С. 232.
13 A/CONF. 129/C.1/SR. 20. Р. 8.- Следует, однако, иметь в виду, что Римский договор, заключенный государствами, оказывается вне сферы применения статьи 5 конвенции. Ссылка в данном случае может быть сделана на аналогичную норму Венской конвенции 1969 г.
14 Ежегодник. .. 1977. Т. 1. С. 177.
15 Ежегодник... 1978. Т. 1. С. 239.
16 К1еin Е., Ресhstein M. Op. cii. S. 37.
17 Ibid. S. 37.
18 A/CONF. 129/C. 1/SR. 19. 1986. 7 Mach. P. 3.
19 См.: Droitdes Communautes europeennes. Sous la dir. de W. J. Ganshof van der Meersch. Bruxelles, 1969. P. 119s.; Parry A., Hardy S. EEC Law, London, 1973. P. 441f.
20 См., напр.: Manin P. Op. cit. P. 470.
21 A/CONF. 129/С. I/SR. 20. Р. 7.
22 С таких позиций выступила Аргентина (см.: A/CONF. 129/С. 1/SR. 20. Р. 4).
23 Ibid. P. 5.



ОГЛАВЛЕНИЕ