ОГЛАВЛЕНИЕ

Теория политической модернизации и становление парламентской демократии в России
№ 4-5
03.07.1995
Ланцов С.А.
Составной частью сложного процесса перехода от традиционного общества к современному является политическая модернизация, содержание которой составляют изменения политической системы в соответствии с изменениями в экономической и социальной сферах общества. В процессе политической модернизации происходит как становление новых, так и эволюция, приспособление к изменившимся обстоятельствам уже существующих политических институтов. При этом объективно необходимо, с одной стороны, сохранять политическую стабильность как важнейшее условие общественного развития в целом и, с другой стороны, расширять возможности и формы политического участия. Отсутствие подобных условий может иметь кризисные последствия.
Политическая наука исходит из необходимости учитывать две основные опасности, угрожающие процессу политической модернизации. Первая — опасность отставания политической модернизации от изменений в других сферах жизни общества. Такой разрыв может стать причиной возникновения революционного кризиса. Другая опасность состоит в том, что быстро протекающая демократизация может оказаться преждевременной, не подготовленной соответствующим уровнем развития гражданского общества и политической культуры. В таком случае также возможно возникновение кризисной ситуации, чреватой хаосом и охлократией.
Своеобразным индикатором, показывающим степень продвижения той или иной страны по пути политической модернизации, служит роль и место законодательной власти (парламента) в структуре политических институтов общества. При завершении политической модернизации, то есть тогда, когда создана стабильная демократическая система, институты парламентской демократии становятся ее важнейшей и неотъемлемой частью. Неважно, какая именно форма государства и соответствующая ей модель разделения властей имеет место, главное, чтобы парламент обеспечивал представительство интересов всех социальных групп, имеющихся в обществе, оказывал реальное воздействие на принятие политических решений.
Иначе обстоит дело на более ранних этапах политической модернизации. Если иметь в виду органичную по своей природе модернизацию государств Западной Европы, то там эволюция парламентских учреждений выявляет некоторые общие закономерности этого процесса. Во-первых, сам парламент может постепенно сформироваться на основе традиционных органов сословного представительства, как это было в некоторых странах, например, в Англии или Исландии. Во-вторых, законодательная власть расширяет свои возможности и полномочия по отношению к исполнительной до тех пор, пока не устанавливается их оптимальный баланс в рамках утвердившегося способа разделения властей. В-третьих, происходит постепенная, но неуклонная демократизация самого парламентского учреждения и механизма его формирования. Последнее обстоятельство наиболее существенно для рассматриваемой нами проблемы.
Если обратить внимание на ранние этапы политической модернизации тех стран, которые отождествляются с эталоном парламентской демократии, то нетрудно заметить недемократический, по современным критериям, характер представительной власти на данных этапах. Это выражалось в том, что часть депутатского корпуса (особенно верхних палат законодательных учреждений) формировалась помимо избирательной процедуры. Сами же выборы также были далеки от демократического идеала: они были многоступенчатыми, непрямыми, активное и пассивное избирательное право лимитировалось существенными цензовыми ограничениями.
Подобная практика находила свое теоретическое оправдание в консервативных и умеренно-либеральных направлениях политической мысли того времени. «Умеренный вариант американского либерализма, представленный такими знаменитыми отцами-основателями, как А. Гамильтон, Дж. Адаме, Дж. Мэдисон, отдавал приоритет экономическому либерализму. Они прямо указывали, что свобода собственности и конкуренция приведет к резкому росту неравенства, образованию антагонистических социальных классов. Чистая политическая демократия в этих условиях неизбежно обернулась бы тиранией неимущего и малоимущего большинства над зажиточным меньшинством и попытками ограничения экономической свободы и прав собственности. Противоядие от охлократии умеренные отцы-основатели усматривали в разнообразных механизмах ограничения политической демократии, тех принципов, которые освещались политическим либерализмом».1
То, что такие опасения не лишены оснований, показали события Французской революции, развернувшейся в тот же исторический период, что и американская. Вопреки провозглашенным демократическим и либеральным лозунгам, постреволюционный режим во Франции следует определить скорее как охлократический. Очень ярко французскую политическую реальность того времени характеризует картина, описанная Г. Тардом: «Безвольный король погиб, но еще раньше погибло всякое подобие правительства. Франции как государства не было, а было 40 тысяч отдельных государств, 40 тысяч самодержавных коммун, управляющихся малограмотными, а часто и совсем безграмотными людьми. Власть перешла к клубам и к уличным перекресткам, где собравшаяся любая кучка людей объявляла себя представительницей народа и составляла комитет, именем которого производились аресты и люди посылались на гильотину. Стоило только подобрать себе сообщников из уличных отбросов и назвать себя комитетом, чтобы держать в страхе целый город. Одно слово „комитет" действовало устрашающим образом на мирное население. Из кого он состоит, кто дал ему полномочия, об этом не смели спрашивать».2
Мало что меняло и формальное наличие институтов парламентской демократии. «В Париже был парламент, но повиноваться ему насильники и не думали. Народ был выше парламента, он дал полномочия и каждую минуту мог отнять их. Для этого не нужно даже было новых выборов, а просто народ приказывал ему отменить свои постановления, в противном случае грозил, что исполнять их не будет. Народ— это были опять-таки клубы, комитеты и публика, шумевшая на галереях. Сами депутаты поддерживали в ней эту мысль, что они только ее слуги, а она их повелительница».3
Не удивительно, что в послереволюционной Франции охлократия открыла путь к установлению авторитарной диктатуры и, в конечном счете, к реставрации монархии. Стремительная демократизация оказалась слишком сильной нагрузкой, которую не выдержали ни люди, ни социальные и политические институты. Потребовались десятилетия экономического и социально-политического развития, новые революционные кризисы, прежде чем процесс политической модернизации в целом и его составная часть — создание устойчивой и представительной системы парламентской демократии — во Франции завершился.
Там, где становление парламентской демократии происходило без революционных потрясений, оно отличалось, как правило, плавностью и постепенностью. Примером могут служить наиболее стабильные демократические государства современности — страны Северной Европы. В каждой из них на утверждение принципов парламентаризма и формирование демократических избирательных систем ушло около ста лет. Так, в Норвегии парламент (стортинг) был создан в 1814 г., принципы парламентаризма в политической системе утвердились в 1884 г., избирательное право для мужчин было введено в 1898 г., для женщин — 1913 г. В Швеции риксдаг появился в 1809 г., дважды — в 1866 и в 1974 гг. — существенно реорганизовывался, избирательное право стало всеобщим для мужчин в 1909 г., для женщин — в 1921 г. Несколько иначе складывалась ситуация в Дании, где парламент впервые появился в 1834 г. Там очень быстро утвердилось всеобщее избирательное право для мужской части населения — в 1849 г., а вот женщины получили его только в 1915 г. Похожие тенденции обнаруживает политическое развитие Исландии.4
В последние десятилетия политическая наука уделяла наибольшее внимание неорганичным, догоняющим вариантам модернизации. Возникновение самой теории политической модернизации как раздела политологии было связано с потребностью получить ответы на те вопросы, которые поставила практика общественного развития стран Азии, Африки и Латинской Америки, пытавшихся преодолеть свою отсталость от Западной Европы и Северной Америки в технологическом, экономическом, социальном и культурном отношении. Теоретические выводы, сделанные в результате исследований политической модернизации развивающихся стран, и концептуальные подходы, сформулированные на этом же материале, могут иметь более широкое применение. Их правомерно использовать при политологическом анализе тенденций общественного развития других стран, и в том числе России, несколько раз пытавшейся решить задачи политической модернизации в режиме догоняющего развития.
Среди зарубежных политологов, наиболее активно исследовавших теоретические проблемы политической модернизации, особое место принадлежит Самюэлю Хантингтону. Не умаляя заслуг таких авторов, как Г. Алмонд, С. Айзенштадт, Д. Эптер, С. Верба, Р. Даль, Л. Пай и другие, Надо признать, что именно С. Хантингтон предложил теоретическую схему политической модернизации, которая не только наиболее удачно объясняет процессы, происходившие в странах Азии, Африки и Латинской Америки в последние десятилетия, но и помогает разобраться в политической истории России.
Представим социальный механизм и динамику политической модернизации в соответсвии с концепцией С. Хантингтона.
Стимулом для начала модернизации служит некоторая совокупность внутренних и внешних факторов, побуждающих политическую элиту начать реформы. Преобразования могут затрагивать экономические и социальные институты, но не касаться традиционной политической системы. Следовательно, допускается принципиальная возможность осуществления социально-экономической модернизации «сверху», в рамках старых политических институтов и под руководством традиционной элиты. Однако для того, чтобы начавшийся процесс перехода от традиционного общества к современному завершился успешно, необходимо соблюдать целый ряд условий и прежде всего обеспечить равновесие между изменениями в различных сферах общества. Кроме этого, очень важна готовность правящей элиты осуществить не только технико-экономическую, но и политическую модернизацию, включающую как процесс приспособления традиционных институтов к изменившимся условиям, так и создание новых.
Политическая модернизация, которую С. Хантингтон понимает как «демократизацию политических институтов общества и его политического сознания»,5 обусловлена целым рядом факторов социального характера. Какими бы мотивами ни руководствовалась правящая элита, начиная реформы, они ведут к вполне детерминированным изменениям. Любые шаги, направленные на индустриализацию, социально-экономический прогресс, неизбежно способствуют развитию системы образования, заимствованию передовых технических и естественнонаучных идей. Но если страна поворачивается лицом к внешнему миру, то вместе с научно-технической информацией она начинает впитывать и новые политические и философские идеи, способствующие возникновению сомнений в целесообразности и незыблемости существующего политического режима. А поскольку составной частью модернизационного процесса является эволюция социальной структуры общества, то эти идеи попадают на подготовленную почву.
Индустриализация и урбанизация влекут за собой формирование и быстрый рост новых социальных групп, существенно отличающихся от традиционных. С. Хантингтон особо отмечает значение формирования среднего класса, состоящего из предпринимателей, управляющих, инженерно-технических специалистов, офицеров, гражданских служащих, юристов, учителей, преподавателей высших учебных заведений. Наиболее заметное место в структуре среднего класса занимает интеллигенция, которую он характеризует как потенциально наиболее оппозиционную силу.6 Именно интеллигенция первой усваивает новые политические идеи и способствует их распространению в обществе. В результате все большее количество людей, социальных групп, ранее стоявших вне общественной жизни и не проявлявших никакого интереса к политике, меняют свои установки. Они начинают осознавать, что политика напрямую касается их частных интересов, является их собственным делом, что от решений, принимаемых политической властью, зависит их личная судьба. Появляется все более осознанное стремление к участию в политической жизни, поиску Механизмов и способов воздействия на принятие государственных решений.
Поскольку традиционные политические институты не обеспечивают возможностей политического участия постоянно растущей, просыпающейся к активной политической жизни части населения, то на них распространяется общественное недовольство. Наступает критическая ситуация. Если не будут приняты меры, направленные на политическую модернизацию и создание институтов, обеспечивающих возможности политического участия стремящихся к нему социальных групп, критическая ситуация может привести к революционному кризису. Если правящая элита не решится провести политические реформы, возникнут и будут увеличиваться «ножницы» между растущим уровнем политической активности широких социальных слоев и отстающей от него реальной степенью политической модернизации общества. В такой ситуации революция является наиболее быстрым и радикальным способом насильственной ликвидации подобных «ножниц». Разрушая старую политическую систему, она создает новые политические институты, правовые и политические нормы, способные обеспечить участие народных масс в политической жизни общества. Одновременно прежняя правящая элита, не сумевшая справиться со стоявшими перед ней задачами, заменяется новой элитой, более динамичной и открытой веяниям времени.
Кроме того, в период перехода от традиционного общества к современному значительная часть населения продолжает проживать в сельской местности. Города и городское население остаются небольшими островками в огромном крестьянском море. До тех пор, пока процесс модернизации не завершен, крестьянство испытывает на себе его огромные издержки. Объективно оно остается социальным классом традиционного общества и при переходе к современному исчезает «как класс» в своем прежнем виде. Преобладающая часть сельских жителей вытесняется из деревни в город. Процесс вытеснения проявляется в ухудшении общих условий ведения крестьянского хозяйства и снижении уровня благосостояния значительной части мелких сельхозпроизводителей, а в конечном счете, в их полном разорении. Ситуация обостряется неизбежным разрушением такого традиционного социального института, как деревенская община.
Само по себе крестьянство преимущественно консервативно и привержено традициям. Оно слабо восприимчиво к абстрактным политическим лозунгам свободы, равенства и конституционных прав и может примкнуть к антиправительственным действиям только в том случае, если политическая власть не способна удовлетворить его социальные требования. В этом случае городская революция получает мощную поддержку из сельской местности, что практически гарантирует ей успех, но создает опасность для ее целей и результатов.
Революция носит двойственный характер. С одной стороны, она есть следствие недостаточно быстрого и комплексного осуществления модернизации, а с другой стороны, в ней выражается протест против самого процесса модернизации и его социальных последствий. Реальные политические результаты революции могут быть прямо противоположны тем лозунгам, под которыми она начиналась. Если речь идет о задачах социально-экономической модернизации, то революция, как и всякое социально-политическое потрясение, способна на время приостановить и затруднить их реализацию. Следовательно, вряд ли есть основания считать всякую революцию безусловной формой общественного прогресса, о чем свидетельствует наш собственный исторический опыт.
Модернизация как социальный феномен последних столетий типологизирована по четырем основным видам в зависимости oт того, переход к какому технологическому способу производства лежал в ее основе.
Первый тип может быть назван доиндустриальной модернизацией. Она была связана с переходом от естественных производительных сил к общественным, т. е. таким, которые используются людьми только сообща, при помощи кооперации и разделения функций в процессе труда. Технологический способ производства, формирующийся в результате такого перехода, олицетворяет мануфактура.
Второй тип — раннеиндустриальная модернизация — технологически детерминирован переходом от ремесленного и мануфактурного производства к фабрично-заводскому. Третий тип — позднеиндустриальная модернизация — характеризуется переходом от фабрично-заводского к поточно-конвейерному производству. Наконец, четвертый тип — постиндустриальная, или постмодернизация, — вызван к жизни современной технологической революцией и осуществляется в странах, где идет переход к этапу, который получил название «постиндустриальное общество».7
Каждый тип модернизации может осуществляться как в режиме органичного, так и неорганичного, догоняющего развития. Россия пыталась осуществить все типы модернизации в режиме догоняющего развития. Но ни одна из этих попыток полностью не удалась, и если в технологических и социокультурных аспектах ситуация порой складывалась благоприятно, то задачи политической модернизации оставались камнем преткновения во всех попытках по-новому «обустроить Россию».
Первая такая попытка — реформы Петра I. Это был первый в мире опыт догоняющей модернизации еще на доиндустриальной стадии. Она не могла означать перехода к тому, что считается современным обществом, поскольку его еще не существовало и в самых передовых на то время странах. Однако успешное осуществление реформ могло бы обеспечить в последующем органичное развитие России на пути к индустриализации, гражданскому обществу и политической демократии. Этого, однако, не произошло.
Петровские реформы по-разному оценивались представителями различных политических течений. В разных сферах они дали неодинаковые результаты и привели к разным последствиям. Некоторые изъяны петровского варианта ранней модернизации повторялись и на более поздних этапах российской истории. Петр пытался заимствовать технику и технологию в отрыве от тех социальных и экономических институтов, в условиях существования которых они развивались на Западе. Неудивительно, что последствия заимствования зарубежных образцов технической организации производства были прямо противоположны результатам, получаемым при применении их оригиналов в европейских странах. Если в Западной Европе развитие мануфактурного производства сопровождалось распадом феодальных структур, то в России такой институт феодализма, как крепостное право, получил дополнительный импульс с развитием вследствие насаждения Петром I мануфактурной промышленности «сверху». Некоторые нововведения были совершенно не подготовлены предшествующим развитием страны и носили искусственный характер. Например, когда Петр I учреждал первый университет, то пришлось «выписывать» из-за границы не только преподавателей, но и студентов.
Как и многие последующие реформации в России, петровская носила некомплексный характер (заимствование производилось в основном в области структур, которые сегодня принято называть военно-промышленным комплексом и бюрократической организацией государственной власти) и оказалась незавершенной. О политической модернизации и о создании конституционной, парламентской системы в тот период вообще не могло быть и речи, поскольку такая система лишь в зародыше имелась в некоторых европейских странах.
В то же время петровские реформы опосредованным образом оказали значительное воздействие на политическое развитие России и модернизацию ее политической системы в дальнейшем.
«Прорубив окно в Европу», Петр одновременно снял культурную изоляцию, в которой Россия существовала в предшествующие столетия. Но поскольку последствия петровской деятельности в этом направлении почувствовала лишь часть общества, постольку в последующие два столетия социокультурный процесс в России носил дуалистический характер. Европеизированная элита перенимала западноевропейские ценности и ориентации, а основная часть населения продолжала жить в традиционной культурной среде, по-прежнему отгороженной от Запада глухой стеной. При Петре Россия так и не стала Европой, если иметь в виду научно-технический и социально-экономический аспекты. Но через верхушечный образованный слой, она стала Европой в духовном плане. Наконец, со времен Петра Россия стала заметным фактором европейской политики. Эти обстоятельства, на наш взгляд, обусловили специфику последующего развития России.
Установление тесных связей с Западом в духовной сфере привело к тому, что любая родившаяся там политическая или философская идея почти моментально находила своих сторонников в России, хотя зачастую эта идея и не имела никакого отношения к российской действительности. В этом смысле символичен образ Екатерины Великой, одной рукой подписывающей свои письма философам Просвещения, а другой — указы, прямо противоположные идеям ее корреспондентов. В России была нарушена схема взаимодействия социально-экономической и политической модернизации. Либеральные идеи проникали сюда в условиях отсутствия каких-либо реальных шагов по модернизации социально-экономических структур. Но эти идеи оказывали заметное воздействие на настроения образованной части общества и правящей элиты.
Для начала XIX в. в России характерно понимание необходимости реформ и составление соответствующих планов, причем на самом высоком уровне. Речь шла о вполне продуманных мерах, которые совмещали в себе социально-экономические преобразования в духе экономического либерализма и политические реформы, включая конституционное оформление представительной власти. Однако планы так и остались планами. Их осуществлению помешали и внешние факторы, что было следствием вовлечения России в европейскую политику, и совокупность внутренних факторов. С одной стороны, налицо было сопротивление консервативных элементов высших кругов правительственной бюрократии и аристократии, а с другой — это сопротивление стимулировала деятельность радикальных сил. Именно в это время на российскую почву проникают идеи революционного радикализма. И как часто бывало с другими «импортными» идеями, в российских условиях они привели к результатам, обратным тем, на которые можно было рассчитывать, исходя из их содержания и пафоса. Автор капитального труда по истории либеральных идей и либеральных реформ в России В. В. Леонтович указывал: «Александр всегда видел в революционном поведении и революционных акциях препятствие к осуществлению либеральной программы. С его точки зрения, революция не осуществление, а напротив, отрицание либеральных принципов. Кроме того, и независимо от этого, само собой разумеется, что Александр считал долгом главы государства действовать против тех, кто ставит на место либеральных принципов законности и свободы революционные теории и планы восстания и переворота и кто хочет становиться не на путь реформ, а на путь насильственных действий».8 Это неизбежно толкало Александра I в сторону консервативных элементов, что имело самые негативные последствия для судьбы реформ.
«К сожалению, не только слева, но и справа существовала удивительная неспособность отличать принципы законности и свободы от подрывных революционных теорий. Александр I вынужден был революционным поведением левых сил опираться на правые элементы, а вследствие этого, ему становилось трудно и даже невозможно проводить в жизнь либеральные реформы потому, что эти круги отклоняли не только революционные тенденции, а и либеральные реформы».9
Неудачное восстание декабристов окончательно перечеркнуло программу социальной и политической модернизации России начала XIX столетия. Если бы оно не случилось, возможно, консервативные силы вынуждены были бы уступить давлению тех, кто выступал за модернизацию российского общества. Но восстание, организованное нелегальными союзами, развязало руки консерваторам, что предопределило контрреформистский, реакционный в политическом и социальном отношении курс Николая I.
В итоге упущенные десятилетия дорого обошлись нашей стране. Именно в тот момент, когда в сфере материального производства ведущих европейских государств развернулись процессы, характерные для раннеиндустриального типа модернизации, развитие России, и без того отстававшей от них в технологическом, экономическом, социально-культурном плане, существенно затормозилось. Усилившийся разрыв в уровне экономического развития предопределил и военно-техническое отставание России от Западной Европы, что, в свою очередь, обусловило неудачный для нее исход Крымской войны. Военное поражение заставило правительство вновь поставить на повестку дня вопрос о модернизации.
Если оценивать период реформ Александра II с точки зрения современных концепций модернизации, поражает совпадение действий реформаторов с содержащимися в этих концепциях рекомендациями. Власть стремилась, как и рекомендует современная политология, сохраняя политическую стабильность, одновременно реализовать программу социально-экономических реформ не под давлением «снизу», а на основе целенаправленной и обдуманной стратегии преобразований. Русскому народу было предоставлено столько гражданской свободы и возможностей, сколько он мог, в меру своей тогдашней социальной зрелости, реализовать и усвоить. Впервые в истории России начался процесс высвобождения общества от всепроникающего государственного контроля. Экономическая и социально-культурная сферы получили автономию, что на практике означало реальное движение в направлении формирования полноценного гражданского общества. Этому же способствовали судебная реформа и развитие системы местного самоуправления.
Следующим логическим шагом со стороны властей (как это и обосновывается современной политической наукой) был бы переход к решению задач политической модернизации. О том, что понимание необходимости такого шага у высших правящих кругов, несмотря на все колебания, все же было, свидетельствует проект реформ, вошедший в историю под названием «конституции Лорис-Меликова». Конечно, данный проект был крайне ограничен и несовершенен с точки зрения либерально-демократического идеала. Содержавшийся в проекте план создания представительного органа власти лишь с большой натяжкой можно оценить как начало перехода к парламентской системе. Однако в стране, только что избавившейся от крепостного рабства, не имевшей необходимых политических традиций, реализация программы реформ, изложенных в «конституции Лорис-Меликова», могла бы стать действенным шагом на пути перехода от политической системы, в определенной степени эквивалентной тоталитарным режимам XX столетия, к системе, близкой современным разновидностям авторитаризма. Этот первый шаг в перспективе открыл бы возможности для осуществления всего комплекса задач политической модернизации. Однако действия левых радикалов в очередной раз перечеркнули такую возможность.
Левый радикализм начала XIX в. имел аристократическое происхождение. Левые радикалы пореформенной России представляли весьма специфичный слой русской интеллигенции. Существует обширная литература, характеризующая особенности русской интеллигенции, и ее анализ составляет задачу отдельного исследования. Отметим лишь то, что русская интеллигенция конца XIX в. по своему месту в структуре общества и по своим социально-политическим ориентациям отличалась от социальной группы с тем же названием в рассмотренной выше схеме Самюэля Хантингтона.
Леворадикальное сознание русской интеллигенции формировалось в результате взаимодействия западноевропейских социалистических идей с российской действительностью. Поскольку между этими идеями и действительностью пореформенной России существовала пропасть, их взаимодействие не могло родить ничего, кроме мифов, которыми и руководствовались в своей деятельности теоретики и практики русского революционного социализма.
Одним из таких мифов было представление о том, что русский мужик — социалист по натуре, только и ждущий от кого-либо призыва к «социальной революции», направленной против самодержавия, помещиков, капиталистов и других «кровопийц». Когда тысячи молодых энтузиастов, вдохновленных этим мифом, «пошли в народ», их ожидало огромное разочарование. В реальности русский крестьянин 70-х годов прошлого столетия больше соответствовал социальному портрету крестьянства развивающихся стран, нарисованному С. Хантингтоном столетие спустя. Русские мужики оказались совершенно невосприимчивы к абстрактным политическим лозунгам, с подозрением относились к социалистическим агитаторам и предлагаемым их схемам общественного переустройства. Пореформенное крестьянство в целом сохраняло лояльность по отношению к самодержавной власти и связывало с ней свои надежды на справедливое решение вопроса о земле.
Разочаровавшись в революции «снизу», часть молодых радикалов обратилась к политическому террору. Созданная для этих целей партия «Народная Воля» в качестве одной из программных установок провозгласила созыв всенародно избранного Национального собрания. Средством, которое послужит детонатором народной революции, называлось убийство царя. Ценой длительных и героических усилий последняя цель народовольцами была достигнута. Однако вместо того чтобы открыть дорогу к мифическому Национальному собранию, этот акт перекрыл путь к реальному парламентаризму. Убийство Александра II стало причиной не только отката реформ в эпоху Александра III, но и резкого усиления позиций реакционных, консервативных элементов.
Последующая четверть века российской истории абсолютно точно воспроизводит обрисованную ранее ситуацию возникновения «ножниц» между необходимым для социально-экономической модернизации и реально достигнутым уровнем политического развития общества. Хотя с воцарением на престоле Александра III в социально-политической сфере возобладал контррефоматорский курс, проведенные ранее реформы в социально-экономической сфере способствовали бурному экономическому росту. В последние десятилетия прошлого-века в России развернулась первая фаза индустриальной революции, сопровождавшаяся резким скачком промышленного производства. В 1890-х годах, по некоторым данным, темпы роста промышленного производства вдвое превосходили аналогичные показатели Германии и втрое — американские. Объем промышленной продукции в денежном выражении за 1890— 1900 гг. возрос с 1,5 млрд. руб. до 3,4 млрд. руб. Производство чугуна выросло на 216%, добыча нефти увеличилась на 449%, протяженность железных дорог — на 71 %.10
Под стать происходящим экономическим сдвигам были и социальные. За тот же период значительно возросла численность городского населения, шел процесс формирования массового среднего класса, других социальных групп, вызванных к жизни социально-экономической модернизацией (прежде всего слоя промышленных рабочих).
В начале нынешнего столетия социальные перемены стали находить свое выражение и в политической сфере. Возросла политическая активность различных групп городского населения. Общим для них стало стремление к непосредственному участию в политической жизни страны, выдвижение требований, направленных на институциализацию такого участия. Сначала эти требования находили место в программах первых леворадикальных партий, а затем и в деятельности более умеренных либеральных оппозиционных групп.
Назревшую потребность в политических реформах в начале века замечательно выразил выдающийся русский правовед и политический мыслитель Б. П. Чичерин: «Русский народ должен быть призван к новой жизни утверждением среди него начал свободы и права. Неограниченная власть, составляющая источник всякого произвола, должна уступить место конституционному порядку, основанному на законе. . . Пробудится ли в ней сознание этого высокого назначения? Но придет ли это сознание путем правильного внутреннего развития или будет оно куплено ценою потоков крови и гибели многих поколений, покажет будущее. Может быть, и у нас появится государственный человек, который поймет задачи времени и сумеет двинуть Россию на путь, указанный ей историей. Во всяком случае, оставаться при нынешнем близоруком деспотизме, парализующем все народные силы, нет возможности. Для того чтобы Россия могла идти вперед, необходимо, чтобы произвольная власть заменилась властью, ограниченной законом и обставленной независимыми учреждениями. Гражданская свобода должна быть закреплена и упрочена свободой политической».11
К сожалению, надеждам на мирный, эволюционный сценарий продвижения по пути политической модернизации не суждено было сбыться. Николай II и его ближайшее окружение боялись даже самой мысли об ограничении самодержавной власти. События 1905—1907 гг., накануне которых требования политических свобод, конституции и парламентаризма буквально переполняли общественную атмосферу, были типичным проявлением революционного кризиса, вызванного отставанием процесса политической модернизации от сдвигов, происшедших в экономике и социальной структуре.
Осуществленные под давлением «снизу» по своей сути конституционные реформы следует оценивать двояко. С одной стороны, возникшие политические институты еще трудно было охарактеризовать как институты развитой парламентской демократии. Законодательные права Государственной Думы были сильно ограничены, она не обладала правом формирования правительства, даже ее возможности контролировать государственный бюджет оставались минимальными. Совершенно недемократической была избирательная система. Верховная государственная власть изначально враждебно относилась к Государственной Думе, видя в ней временное и вредное для общественного спокойствия учреждение. Как только обстановка позволила, самодержавие стало по частям отбирать дарованные ранее права, изменило избирательную систему в еще более антидемократическом направлении. Однако, с другой стороны, по уровню развития политической культуры и социокультурным характеристикам русское общество тогда еще не созрело для полноценной парламентской демократии.
Рассматривая события 1905—1907 гг. в исторической ретроспективе, мы видим, что Россия уже не могла обойтись без политической модернизации, но пока не была способна ее полностью завершить. Нерешенность целого ряда важнейших задач экономической и социальной модернизации, недостаточная зрелость гражданского общества делали проблематичным непосредственный переход к правовому государству и эффективной демократической политической системе. Выбор, сделанный премьер-министром П. А. Столыпиным в пользу постепенных реформ в условиях политической стабильности, достигаемой репрессивными мерами, отражал российскую реальность. Не стремясь дать целостную характеристику деятельности и идеям П. А. Столыпина, отметим, что некоторые его идеи полностью совпадают с теоретическими выводами авторов современных концепций модернизации. Так, в начале 70-х годов, анализируя проблемы политического развития и политических режимов в развивающихся странах, американский политолог Т. Цурутани писал: «Развивающиеся страны должны иметь сильное, централизованное политическое лидерство, которое может быть авторитарным, олигархическим и даже тоталитарным. . . Цель развития страны — не свобода, а порядок».12 Под этими словами, очевидно, мог бы подписаться и Столыпин, говоривший о необходимости «успокоить страну» и обещавший: «Дайте государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России!»13
Вероятно, намеченный П. А. Столыпиным авторитарный вариант осуществления назревших социально-экономических и отчасти политических реформ при определенных условиях имел шансы на успех. Одно из этих условий — 20 лет покоя, а другое — способность самодержавной власти добровольно идти по пути трансформации в направлении конституционной монархии, постепенно высвобождая место для новой, порожденной процессами модернизации, политической элиты. Ни одно из условий в действительности соблюдено не было.
Если революция 1905—1907 гг. явилась проявлением кризиса модернизации, то события 1917 г. лишь отчасти имели ту же основу. Форма и динамика революционного процесса 1917 г. обусловливались обстановкой затянувшейся войны, вызвавшей серьезную дезорганизацию экономической и политической жизни страны. В 1917 г. вопрос стоял не о выборе между тем или иным вариантом диктатуры и демократией, а лишь между различными вариантами диктатуры.
Порожденный военными трудностями революционный кризис 1917г. привел к столь стремительной демократизации политической системы, что в конечном счете она, не выдержав перегрузок, рухнула. Утвердившийся тоталитарный режим перечеркнул результаты политической модернизации страны за предшествующие десятилетия.
Процесс перехода от тоталитаризма к демократии, который Россия переживает последние годы, является одновременно и особой формой политической модернизации. В связи с этим обратим внимание на некоторые обстоятельства. По ныне действующей Конституции РФ, при гораздо более демократичной избирательной системе, реальная роль и полномочия Государственной Думы сходны с ролью и полномочиями Государственной Думы в 1907—1917 гг. В дореволюционный период основным требованием либеральной оппозиции было обеспечение участия парламента в формировании правительства и осуществление парламентского контроля над его деятельностью. В то время реализация этого требования означала еще один шаг по пути политической модернизации страны. Сегодня эта задача вновь стала актуальной. Но есть серьезные сомнения относительно того, как скоро следует осуществить подобный шаг. Не подготовленный соответствующим образом переход к большей роли парламента может усилить политическую нестабильность и иметь отрицательные последствия для функционирования системы исполнительной власти. Нечто подобное в истории России уже было. Временное правительство первого состава — и было то самое «ответственное министерство», создания которого столь долго добивался от царских властей «прогрессивный блок» в IV Государственной Думе. Однако реальная деятельность Временного правительства обнаружила его некомпетентность во многих вопросах и способствовала дестабилизации обстановки в стране. Этот опыт побуждает взвешенно подходить к любым мерам, направленным на завершение процесса политической модернизации России.
* Доктор политических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета.
1 Согрин В. США: либерализм как историческая альтернатива социализму // Мировая экономика и международные отношения. 1991. № 7. С. 54.
2 Царство толпы: из истории Великой Французской революции по книге
Лебона и Тарда. Л., 1990. С. 15.
3 Там же.
4 Nordic Democracy. Ideas, Issues and Institutions in Politics, Economy, Education, Social and Cultural Affairs of Denmark, Finland, Iceland, Norway and Sweden. Copenhagen, 1981. P. 129.
5 Huntington S. Political Order in Changing Societies. New Haven, 1970. P. 266.
6 Ibid. P. 290.
7 Красильщиков В. А., Заборов Г. М., Рябов В. Л. Шанс на обновление России. (Зарубежный опыт модернизации и российские перспективы) // Мир России. Социология. Этнология. Культурология. 1993. № 1. С. 108.
8 Леонтович В. В. История либерализма в России. 1762—1914. М., 1995. С. 113—114.
9 Там же. С. 114.
10 Пайпс Р. Русская революция. Ч. 1. М., 1994. С. 91—92.
11 Чичерин Б. Россия накануне двадцатого столетия // Новое время 1990. № 4. С. 42.
12 Tsurutani T. The politics of national development, political leadership in transitional societies. New York, 1973. P. 173—174.
13 3ыpянов П. H. Петр Столыпин, Политический портрет. М, 1992. С. 133.



ОГЛАВЛЕНИЕ