ОГЛАВЛЕНИЕ

Уголовное право как феномен культуры
№ 2
02.03.1992
Гринберг М.С.
Одной из всеобщих закономерностей, в равной мере действительной для всех организованных систем, является их нацеленность на решение конструктивных и охранительных задач, связанных соответственно с их становлением и развитием и с минимизацией издержек их функционирования. Уровень решения этих задач определяет жизнеспособность биологических1 и культуру общественных систем. Действительна эта закономерность и для уголовного права. И подобно тому, как нельзя судить о культуре промышленного предприятия лишь по уровню выпускаемой на нем продукции, отвлекаясь от того, случаются ли там пожары, производственные травмы и т. д., неверно было бы оценивать культуру уголовного права лишь с точки зрения быстроты и легкости применения наказаний, отвлекаясь от того, гарантирует ли оно от отнесения к преступному и уголовно наказуемому действий, лишенных опасности для общества, соответствие тяжести наказания, тяжести преступления и т. д. Защита общества от преступлений, но не любой ценой и, во всяком случае, не ценой разрушения общества, — таковы критерии культуры уголовного права, вписывающиеся в формулу «не далее и не более того».
Отступление от этой формулы ведет к явлению, удачно обозначаемому в последние годы словом «беспредел», крайним выражением которого стала катастрофа на Чернобыльской АЭС и вполне сравнимые с ней по масштабам и последствиям массовые репрессии 20—50-х годов.
Играло ли роль в этих репрессиях уголовное право, если да, то какую, если же нет, то чем оно было вытеснено. Попытка ответить на этот вопрос и предпринята в данной статье.
В научной литературе он, к сожалению, подробно не рассмотрен. В трех библиографиях по советскому уголовному праву не названо ни одного исследования, специально посвященного этой теме. Когда «сложности», явно не вписывавшиеся в слой уголовно-правовой культуры, все же возникали (институт заложничества, квалификация в качестве контрреволюционных преступлений против общественной собственности, отказ от ступенности наказаний и пр.), их обычно растворяли в проблемах общего и специального предупреждения преступлений.3 В статье «Некоторые вопросы науки советского права» А. Я. Вышинский пытался, правда, свести вину к причинной связи между действием и результатом и тем помочь установлению «преступного» в поступках лица, попавшего в поле зрения карательных органов.3 Однако развернутой критике подобный подход не подвергался.
Там, где охранительные функции социальной системы не обеспечивают полной ее безопасности (безвредности), она оправдана постольку, поскольку ее позитивный эффект превосходит возможные издержки, или, что то же, поскольку они вписываются в формулу меньшего (наименьшего) зла. Переход от зла, следующего из действия определенной системы, к злу меньшему и наименьшему составляет существенный момент прогресса. История уголовного права, если иметь в виду не частные
случаи, а общую тенденцию, вписывается в этот прогресс. Смертная казнь как единственная и, во всяком случае, преобладающая мера наказания вытесняется лишением свободы, лишение свободы — ее ограничением, то и другое — наказаниями, не связанными с лишением и ограничением свободы, и т. д. Более того, само появление уголовного права, его приход на смену кровной мести знаменовал, образно говоря, ввод «графитовых стержней» в «атомный реактор» безудержных и непримиримых столкновений, рождавших по типу цепной реакции новые столкновения, несовместимые с сохранностью социума. Ближайший продукт этого «ввода» — замена коллективной ответственности ответственностью индивидуальной, имевшей не меньшее значение для человечества, чем изобретение колеса.
Отметим попутно, что основным моментом, определившим «беспредел» массовых репрессий, едва не нарушившим генофонд нашего общества, был возврат от индивидуальной ответственности к коллективной—к каре не только преступника, но и его близких, близких их близких и т. д. Принцип индивидуальной ответственности стал, таким образом, одной из первых жертв репрессий 20—50-х годов.
В целом история уголовного права (и одноименной пауки России), вращавшейся вокруг проблемы человека, видевшего в нем субъекта определенных прав, свидетельствует о внутренне присущем данной отрасли гуманизме. Написанные с разных мировоззренческих и философских позиций работы по уголовному праву едины в том, что все они так или иначе решают проблему рационализации борьбы с преступностью и дифференциации деяний на преступные и непреступные, а равно деяния разной общественной опасности. В основе этого подхода лежит стратегия максимальной защиты общества от преступлений при минимуме потерь от этой защиты.
Такая стратегия, естественно, не годилась для тоталитарно-террористической системы, сложившейся в стране в 20—50-е годы, которая видела свою конечную цель в построении общества всеобщего счастья и была готова для достижения этой цели пойти на любые жертвы. Идейные предтечи этой системы призывали убивать ради созидания. «Люди так глупы, — писал В. Г. Белинский,—что их насильно надо вести к счастью. Да и что кровь тысяч в сравнении с унижением и страданием миллионов».4 Развивая ту же мысль, П. Н. Ткачев говорил о косном рутинном меньшинстве, которое надо заставить переустраивать свою жизнь «сообразно с идеалом наилучшего и наисправедливейшего общества».5
Практическим воплощением этих идей стали террор и принудительный труд. «Мы не ведем войны против отдельных лиц, — писала газета „Красный террор" 1 ноября 1918 г.—Мы истребляем буржуазию, как класс. Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против Советов. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, — к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определять судьбу обвиняемого. В этом — смысл и сущность красного террора».6 Принудительный же и полупринудительный (бесплатный и малооплачиваемый) труд обеспечивался трудом заключенных и непрерывно ужесточавшимся контролем за мерой труда и потребления.
Поскольку понятие террора является в данном случае ключевым, на нем необходимо остановиться. По многочисленным определениям, террор суть политическое убийство, убийство по политическим мотивам,7 осуществляемое либо террористом одиночкой, либо террористической группой, либо государством (государственными органами). Террористическая деятельность государства отличается от кары преступника прежде всего тем, что осуществляется не по приговору суда — расстрелы по постановлениям комиссий ЧК и ВЧК, различных «троек», «двоек» и т. д. Террор, по существу, происходит и тогда, когда приговор о смертной казни выносится судом, но по намеренно фальсифицированным материалам дела, а равно в тех случаях, когда суд выносит заведомо неправосудный приговор. На XX съезде КПСС Н. С. Хрущев говорил о практике, «когда в НКВД составлялись списки лиц, дела которых подлежали рассмотрению на Военной Коллегии, и им заранее определялась мера наказания».8
Нормы же УК (Положения о преступлениях государственных, 1927г.) об измене родины, о шпионаже, вредительстве, об антисоветской агитации и пропаганде и т. д. охватывали эти преступления более или менее четкими составами и сами по себе массовые репрессии они не предопределяли, как наличие тюрем и лагерных бараков не предопределяет факта содержания в них невинно осужденных.
Положение изменилось с включением в УК РСФСР 1926 г. ст. 571в, в соответствии с которой члены семьи военнослужащего — изменника родины, ничем не способствовавшие совершенной им измене и даже не знавшие о ней, наказывались ссылкой в Сибирь на 5 лет. Тем самым в уголовное законодательство были введены две новеллы, дотоле немыслимые для уголовного права в мало-мальски цивилизованном обществе: 1) институт заложничества, порывающий с принципом индивидуальной ответственности и с принципом ответственности за вину, и 2) наказание, квалифицированное наказанием близких осужденного.
Дальнейшим развитием института заложничества стали наказания, применявшиеся к жене изменника родины и члену семьи изменника родины, своеобразная «перевернутая» кровная месть, когда пролитая кровь «врага» дополнялась пролитием крови его близких, их близких и т. д. «Графитовые стержни» индивидуальной ответственности были подняты, и общество оказалось возвращенным к цепной реакции беспредельных репрессий.
Названные составы, порывавшие с культурой уголовного права, были дополнены близкими к ним составами «подозрения в шпионаже», «связей, ведущих к подозрению в шпионаже», «преклонения перед Западом» и т. д.
Все это дополнялось квалификацией в качестве контрреволюционных преступлений неосторожных действий (Постановление Пленума Верховного Суда СССР от 2 января 1928 г. «О прямом и косвенном умысле при контрреволюционных преступлениях»)9 и назначением осужденному, отбывшему наказание за определенное преступление, нового наказания за это же преступление.10
Несколько нарушая последовательность изложения, сошлемся еще на один фрагмент «другого» уголовного права — снижение возраста уголовной ответственности. С 1917 по 1935 г. она наступала в возрасте 14, 16, 17 лет. Установление возраста уголовной ответственности для суждения о психических возможностях субъекта—одно из неоспоримых достижений уголовно-правовой культуры. По данным психологии, способность лица отдавать отчет в своих действиях и руководить ими формируется в период с 12 до 14 лет,11 Свидетельством ответственного, взвешенного отношения к оценке психических возможностей несовершеннолетних является использование метода избыточных ограничений, когда сомнение в наличии у некоторых подростков тех или иных способностей ведет к отрицанию этих последних у всего множества.
Неизбежность формально определенного решения столь важного вопроса вела и ведет уголовное право к созданию промежуточных, «буферных» зон, когда ответственность подростка, перешагнувшего определенный возрастной рубеж, не исключается совсем, но смягчается. Например, до принятия постановления ЦИК и СНК СССР от 7 апреля 1935 г. «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних»12 подростку от 14 до 16 лет наказание за совершенное преступление снижалось наполовину, а подростку от 16 до 18 лет — на одну треть. Но затем эти «сложности» были отброшены. Указанное постановление установило возможность применения к подросткам, достигшим 12 лет и совершившим кражу, убийство и некоторые другие преступления, всех мер наказания вплоть до смертной казни. Наказание стало применяться к лицам, способность которых осознавать подлинное значение своих действий, была невелика или вовсе ничтожна.
Таким образом, в 30-е годы были сданы, используя удачное выражение писателя Ю. Домбровского, на «факультет ненужных вещей»: а) принцип индивидуальной ответственности; б) принцип ответственности за вину; в) принцип законности; г) назначение за одно преступление одного наказания; и д) установление уголовной ответственности с возраста, гарантирующего способность лица отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. На этот же «факультет» попал и сам предмет уголовного права — отношения между государством и преступником, предполагающие определенные права преступника по отношению к государству и обязанности государства по отношению к преступнику.
В конечном счете дело сводилось к вытеснению уголовно-правовой культуры антикультурой с сохранением традиционных форм. «Странно искаженный легализм,— пишет Р. Конквест,—оставался в силе до конца» и был связан со стремлением системы «сохранить фасад».13 С. С. Алексеев применительно к этому говорит о вынужденном признании «ценности права, правосудия, юстиции, юридических форм, их способностей придать тем или иным действиям, актам цивилизованный, нормальный в глазах отечественной и мировой общественности характер»,14 Л. Симкин — о «декорациях».15 Идею «защитного мотива» —мотива, которым преступник оправдывает себя в своих собственных же глазах, выдвигает А. Солженицын: «Чтобы делать зло, человек должен прежде осознать его как добро или как осмысленное закономерное действие».16
Но дело не сводилось ни к накидыванию флёра законности па незаконные дела, ни к созданию «защитного мотива», хотя и то и другое играло немалую роль в репрессиях 30—50-х годов. Системе нужны были сплоченность и энтузиазм, и добиться их в условиях нищеты и бесправия можно было лишь созданием «образа врага». «Ничто так не укрепляет союз, — писал М. А. Бакунин, — ничто не способно так упрочить чувство сплоченности, доходящее до страсти, как борьба».17
«Образ врага» и, стало быть, «образ законности», в рамках которой якобы и шла борьба с врагом, был нужен системе также для оправдания своих хозяйственных и иных неудач. «В нашей стране, — говорил, например, А. Я. Вышинский в своем выступлении по делу так называемого «право-троцкистского блока», — богатой всевозможными ресурсами, не могло и не может быть такого положения, когда какой бы то ни было продукт оказывается в недостатке. Именно поэтому задачей всей этой вредительской организации было добиться такого положения, чтобы то, что у нас имеется в избытке, сделать дефицитным, держать рынок и потребности населения в напряженном состоянии».18 Формировался, таким образом, и «факультет нужных вещей», призванных служить тоталитарно-террористической системе, и в их ряду: 1) институт коллективной ответственности, 2) составы преступлений, формулируемые не в законе, а в ведомственных актах НКВД и ОГПУ, 3) вменение без вины, 4) назначение двух и более наказаний за одно и то же преступление, 5) отнесение к субъектам преступления подростков, не способных по малолетству отдавать себе отчет о своих действиях и руководить ими
Дальнейший демонтаж уголовно-правовой культуры при параллельном издании законов, лежащих за ее пределами, связан с принятием ЦИК и СНК СССР 7 августа 1S32 г. постановления «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности».19 Названное «основой социалистической законности»,20 оно отменило важнейший принцип уголовного права — ступенчатость кары, ее зависимость от характера и тяжести преступления, отвечающий элементарному представлению о справедливости. Ясно, что предельная кара за любое преступление будет неотвратимо способствовать готовности к совершению все более тяжких преступлений, с одной стороны, и «растворению» лиц, совершивших действительно опасные преступления, в общей массе людей, . преступивших уголовный закон, — с другой.
Конкретно постановление предусматривало применение смертной казни за хищение государственного и общественного имущества в любых формах и размерах с заменой ее при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией имущества. Тем самым смертная казнь — мера чрезвычайная, если вести речь об общеуголовным преступлениях, была внедрена в повседневную практику судов.
Если иметь в виду, что смертная казнь за преступления против собственности и ранее была известна уголовному праву, главным образом рабовладельческому и феодальному, но предусматривалась лишь за квалифицированные виды этих преступлений, то постановление от 7 августа 1932 г. можно охарактеризовать как беспримерно жестокое. Так, по Двинской уставной грамоте 1398 г. смертью каралась лишь кража, совершенная в третий раз, а по Псковской судной грамоте 1467 г. — лишь воровство в церкви, конокрадство и опять-таки кража, совершенная в третий раз.
Возможно, в основе названного постановления лежала задача общей превенции. Но ее нельзя решить подобными средствами. Апеллируя к бесспорной нацеленности любого взрослого и вменяемого индивида на самосохранение, оно, казалось бы, полностью снимало вероятность совершения корыстных преступлений. Однако нельзя не вспомнить в этой связи замечание Гегеля о том, что каждый преступник — это прежде всего плохой счетчик. Совершать преступления против социалистической собственности по замыслу обсуждаемого постановления могло бы лишь лицо, совершенно не ценящее свою жизнь. При этом не учитывалось, что человек, стоящий перед альтернативой; взять не принадлежащую ему вещь либо погибнуть от голода или стать свидетелем голодной смерти своих близких, — в стремлении именно к самосохранению остановит свой выбор на первом. Не учитывалось или игнорировалось и другое. Безграничное возмездие за любое, даже за самое незначительное преступление будет неизбежно способствовать совершению тяжких преступлений и в дальнейшем («Семь бед — один ответ»), а равно «растворению» субъектов тяжких преступлений в общей массе лиц, нарушивших уголовный закон.
Однако и после издания постановления от 7 августа 1932 г. продолжали действовать некоторые статьи УК, каравшие определенные виды хищений государственного и общественного имущества лишением свободы на срок до 3 или от 2 до 10 лет (ст. 116 УК РСФСР) и до 5 лет (п. «д» ст. 162), мелкая же кража на производстве преследовалась лишь в административном порядке.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества»21 все виды хищения такого имущества вплоть до самых мелких наказывались лишением свободы на срок от 5 до 8, или от 7 до 10 лет с конфискацией имущества или без таковой, а при отягчающих обстоятельствах — лишением свободы на срок от 8 до 20 и от 10 до 25 лет с конфискацией имущества.
В сфере действия этого Указа, как и в сфере действия постановления от 7 августа 1932 г., не применялись правила об условном осуждении и о назначении наказания ниже низшего предела, крайне незначительную роль играли обстоятельства, смягчающие ответственность, не применялись примечание к ст. 6 УК РСФСР 1926 г. о малозначительном деянии, а равно правило о крайней необходимости. Между тем даже Воинский устав 1716 г. Петра I содержал положение, гласившее: «Наказание воровства обыкновенно умаляется или весьма оставляется, ежели кто из крайней нужды... съестное, или питейное, или иное что не великой цены украдет» (ст. 95). Примерно о том же говорил п. 2 ст. 141 Свода законов Российской Империи.
Процесс вытеснения традиционного уголовного права — воплощения многовековой человеческой культуры — закончился в начале 50-х годов сосуществованием традиционного и тоталитарно-террористического уголовного права.
Важным элементом обеспечения экономических интересов тоталитарной системы был и принудительный (полупринудительный) бесплатный или малооплачиваемый труд. Он обеспечивался отчасти трудом заключенных, а массовые репрессии служили источником их пополнения. Имело место и прямое принуждение к труду свободных граждан, обеспечиваемое нормами уголовного права.
Так, 28 января 1920 г. был опубликован декрет СНК РСФСР «О порядке всеобщей трудовой повинности», согласно которому лица, виновные в злостном уклонении от учета и явки по трудовой повинности, а равно в дезертирстве с работы или в подстрекательстве к таковому, предавались суду Революционного трибунала.22 В той же связи могут быть названы декреты СНК. РСФСР от 9 мая 1921 г. «О трудовом дезертирстве»23 и от 22 ноября 1921 г. «Об осуществлении периодических трудгужевых повинностей на началах трудгужевого налога».24
Норма о трудовом дезертирстве содержалась в ст. 126 УК РСФСР 1922 г., дополнявшейся ст. 127 о бесхозяйственном использовании «рабочей силы, предоставленной учреждению или предприятию в порядке трудовой повинности». В свою очередь, ст. 61 УК РСФСР 1926 г. устанавливала ответственность за «отказ от выполнения повинностей, общегосударственных заданий или производства работ, имеющих общегосударственное значение».
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г. «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений»25 была установлена уголовная ответственность рабочих и служащих за самовольный уход с работы и за прогул без уважительных причин, а равно за уклонение руководителей предприятий от предания суду лиц, виновных в названных преступлениях. Указом Президиумом Верховного Совета СССР от 28 декабря 1940г.26 была установлена уголовная ответственность учащихся ремесленных, железнодорожных училищ и школ ФЗО за систематическое и грубое нарушение школьной дисциплины и за самовольный уход из училища (школы).
Защита политических и экономических интересов системы, требовавшей бесплатного и плохо оплачиваемого труда, дополнялась и задачей воспитания нового человека, свободного от «родимых пятен прошлого». Причем задача эта должна была решаться в исторически кратчайшие сроки. В постановлении от 7 апреля 1935г. «О мерах борьбы с преступностью несовершеннолетних» говорилось, например, о необходимости «быстрейшей ликвидации преступности несовершеннолетних»,27 в постановлении от 22 августа 1932 г. «О борьбе со спекуляцией»28—об «искоренении спекуляции», в постановлении от 7 августа 1932 г. — о том, чтобы сделать социалистическую собственность «священной и неприкосновенной».
Тоталитарной системе был нужен новый человек, бесконечно ей преданный, ставящий ее интересы выше собственных, готовый всецело отдать себя служению ей.
Ради этой цели система была готова уничтожить и уничтожала всех, стоящих на ее пути. Шел, говоря словами биологов, «стабилизирующий отбор», призванный уничтожить или подавить всех, уклоняющихся в ту или иную сторону от сложившейся нормы.29 Конкретно речь шла: 1) об уничтожении или о заточении в тюрьмах сначала действительных, потом предполагаемых и маловероятных врагов, а затем и недостаточно преданных, по мнению системы, друзей; и 2) об уничтожении и о заточении в тюрьмах и лагерях тех, кто уклонением от принудительного труда и от пресловутого распределения по труду свидетельствовал о себе как о недостойном члене передового общества.
Выход тоталитарной системы за пределы общих закономерностей всех организованных систем, т. е. ее нацеленность на достижение нереального результата любой ценой, в частности любыми человеческими жертвами, привел не только к огромным людским потерям (к 1938 г. в стране было арестовано, по некоторым расчетам, не менее 5% населения, а если бы репрессии продолжались дальше, то жертвами бы их оказались 10%, а затем 30—45% и более),30 но и к деморализации оставшейся части общества: пассивности, утрате общественной и трудовой инициативы.
Произошло это отчасти и вследствие демонтажа уголовного права, решающего задачи защиты общества от посягательств на условия его нормального существования в рамках минимизации соответствующих издержек этой защиты. Одновременно было дискредитировано и само уголовное право. Видя применение норм уголовного права там, где не было преступления, люди переставали связывать преступление с применением этих норм. Но разве недуги составляют самую сущность организма? Отсутствие определенных свойств у деформированного объекта не означает, что их нет у недеформированного или освобожденного от деформации объекта. В этой связи более чем актуально звучат призывы восстановить подлинное содержание и значение уголовного права, исходя из приоритета общечеловеческих ценностей и начал справедливости.31
Одним из непременных условий решения этой важной задачи является отделение уголовного права как феномена культуры от его опаснейшего эрзаца — уголовно-правовой антикультуры, которая безмерно дорогой ценой продемонстрировала значение права для человечества.
* Доктор юридических наук, профессор Омского государственного университета. О М. С. Гринберг, 1992.
1 Бернштеин Н. А. На путях к биологии активности//Вопросы философии. 1965. № 10. С. 65; Фаверж Ж. М. Оператор с двойной функцией//Вопросы психологии. 1968. № 4. С. 22; Анохин П. К. Биология и нейрофизиология условного рефлекса. М., 1968. С. 15.
2 Пионтковский А. А., Меньшагин В. Д. Курс советского уголовного права: В 2 т. Т. 1. М., 1955. С. 155, 361.
3 Вышинский А. Я. Некоторые вопросы науки советского права//Советское государство и право. 1953. № 4. С, 22.
4 Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 12. М., 1956. С. 71.
5 Ткачев П. Н. Соч. Т. 2. М., 1976. С. 147.
6 Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. М., 1991. С. 31.
7 Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 1984. С. 691.
8 Реабилитация. Политические процессы 30—50-х годов. М., 1991. С. 39.
9 Сборник постановлений, разъяснений и директив Верховного Суда СССР М., 1936. С. 100.
10 Реабилитация. Политические процессы 30—50-х годов. С. 102.
11 Люблинская А. А. Детская психология. М., 1971. С. 74.
12 СЗ СССР. 1935. № 19.
13 Конквест Р. Большой террор // Нева. 1989. № 12. С. 155.
14 Алексеев С.С. Право: время новых походов // Советское государство я право. 1991. № 2. С. 7.
15 Симкин Л. Правосудие и власть//Новый мир. 1990. № 7. С. 191.
16 Солженицын А. Указ. соч. С. 127—128.
17 Бакунин М. А. Коррупция — о Маккиавели — развитие государственности //Вопросы философии. 1990. № 12. С. 62.
18 Судебный отчет по делу антисоветского «право-троцкистского блока" М., 1938. С. 395.
19 СЗ СССР. 1932. № 62. Ст. 360.
20 Сталин И. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М., 1953. С, 428.
21 Ведомости Верховного Совета СССР. 1947. № 19.
22 СУ РСФСР. 1920. № 8 С. 49.
23 Там же. 1921. № 46.
24 Там же. № 78. Ст. 658.
25 СЗ СССР. 1940. № 20.
26 Там же.
27 Там же 1935. № 19.
28 Там же. 1932. № 65.
29 Шмальгаузен И. И. Факторы эволюции. М., 1968. С. 413.
30 Конквест Р. Указ. соч.//Нева. 1989. № 6. С. 149—150.
31 Загородников Н. И., Сахаров А. Б. Демократизация советского общества и проблемы пауки уголовного права // Советское государство и право. 1990. № 12. С. 50.



ОГЛАВЛЕНИЕ