ОГЛАВЛЕНИЕ

Федерализм и становление буржуазного государства в Германии (1815 — середина 1860-х г.)
№4
01.06.1992
Кастель Е.Р.
Процессы интеграции и дезинтеграции, стремительно развивающиеся в мире и в стране, делают вполне естественным интерес к историческому опыту федерализма.

Исследование федерализма в буржуазной Германии представляется целесообразным в первую очередь потому, что федеративное устройство, будучи впервые закреплено в конституции Северо-Германского союза 1867 г., затем последовательно воспроизводилось конституциями Германской империи 1871 г., Веймарской республики 1919 г., Основным законом ФРГ 1949 г. Незыблемость и прочность федеративного принципа германского конституционализма нашли свое подтверждение в новой исторической ситуации, которая сложилась осенью 1990 г. в процессе объединения Германии.

Уникальность исторического опыта германского федерализма состоит и в том, что, имея долгую историю, федерализм последовательно функционировал в условиях юнкерско-буржуазной кайзеровской Германии («монархический, гегемонистский» федерализм), буржуазно-юнкерской Веймарской республики (республиканский федерализм) и существует теперь в ФРГ — развитом капиталистическом государстве. Примечательно, однако, что конституционное закрепление федеративного устройства Германии на каждом из названных этапов сопровождалось ожесточенной борьбой сторонников партикуляризма и централизма. Начало этому противостоянию было положено в середине XIX в. в процессе возникновения немецкого буржуазного государства.

К середине XIX в. Германия существовала на политической карте Европы как Германский союз, созданный Венским конгрессом в 1815 г. после разгрома Наполеона.1 По своей правовой сущности Германский союз являлся международным союзом монархов, которых, зачастую вопреки их желаниям, включили в конфедерацию. Страна продолжала оставаться крайне децентрализованной, объединяя в своих границах сначала 36 княжеств (позднее—33)2 и 4 «вольных» города с целью «сохранения внешней и внутренней безопасности германских государств и обеспечения их независимости и неприкосновенности» (ст. 1 Союзного акта). Сецессия из союза не предусматривалась, а прием новых членов требовал единодушного решения всех участников. В отношениях между членами Германского союза господствовали взаимное недоверие, подозрительность, экономическая раздробленность. По словам К. Левенштайна; «союз, будучи лишенным действительной законодательной, исполнительной или юридической власти над гражданами... был скорее "ослабленной" (loose) федерацией суверенных княжеств или государств, чем действительно федеративным государством».3
Серьезной попыткой преодолеть экономическую раздробленность Германского союза явился созданный в 1833 г. по инициативе Пруссии Таможенный союз. В него вошли около двадцати государств — членов Германского союза, которые договорились об отмене таможенных границ и установлении общих сборов и пошлин на ввозимые (в том числе германские) товары. Вхождение Австрии в Таможенный союз с самого начала было заблокировано Пруссией. По существу создание Таможенного союза означало реальный шаг на пути «формирования под эгидой Пруссии единого общегерманского рынка, наивысшую ступень, до которой была когда-либо доведена централизация Германии».4

К 40-м годам XIX в. политическая раздробленность Германского союза стала основным препятствием на пути развития новых, капиталистических отношений. Крепнущая немецкая буржуазия постоянно сталкивалась с нелепыми и взаимно противоречащими требованиями тридцати шести государей, сельское хозяйство и торговлю опутывали феодальные повинности и сборы, невежественная княжеская бюрократия подвергала назойливому надзору каждую сделку. Сложившаяся ситуация диктовала, по мнению немецкой буржуазии, единственный выход из тупика — объединение Германии и конституционное закрепление нового строя.

Процесс объединения страны представлялся некоторым германским политикам как объединение на унитарных началах, другие же выступали за объединение на основе федеративного принципа. При этом буржуазные реформаторы неизменно связывали вопрос о политическом будущем Германии с историческим прошлым «Священной Римской империи германской нации». Данное обстоятельство существенно повлияло на содержание политических дискуссий о будущем Германии, развитие которой мыслилось как монархическое, имперское. Но, пожалуй, еще более важное значение приобрел вопрос о политическом влиянии и экономической роли различных членов Германского союза в будущей Германии. Острые противоречия между двумя самыми крупными немецкими государствами — Пруссией и Австрией — породили так называемую «малогерманскую» (объединение Германии под эгидой Пруссии) и «великогерманскую» (объединение под эгидой Австрии) ориентации.5 К этому добавились недоверие и подозрительность ряда южногерманских монархов (Бавария, Бадена, Вюртемберга, Гессена), обеспокоенных сохранением своих суверенных прав в будущей Германии.

Отмеченные обстоятельства лишили сторонников унитаризма в Германии каких-либо надежд на осуществление их планов. Наоборот, очевидная беспомощность Германского союза, его конфедеративного устройства в вопросах реального экономического объединения страны, очевидная нереализуемость унитарного объединения со всей остротой поставили в повестку дня проблему федеративного союза. «...Неспособность Германского союза решить стоящие политические, хозяйственные и социальные проблемы не только усилила стремление к образованию федеративного государства, но прежде всего дискредитировала „союз государств" в глазах выступавших за национальное единство немцев. Идея федерализма распространялась чрезвычайно быстро».6

Среди сторонников федерализма в Германии, однако, отсутствовало единство взглядов относительно конкретной правовой модели будущего федеративного государства. Речь шла о заимствовании Германией швейцарского или американского опыта. Мелкобуржуазный демократ К. Гейнцен предлагал, отказавшись от монархического правления в Германии, заимствовать особенности обеих моделей. По его мнению, в Германии можно было по образцу США «составить республику из одних цветочных лепестков», но так, чтобы это была республиканская федерация автономных земель, наподобие Швейцарского союза. Этот проект совершенно не учитывал политических реалий Германии 4С-х годов XIX в. и по существу не предлагал конкретной правовой модели будущей немецкой федерации. Тем не менее интерес к «ошвейцариванию» Германии как наиболее перспективному направлению федерализации страны поддерживался здесь достаточно долго. Связано это было главным образом с особой ролью и влиянием немецкой мелкой буржуазии.

Как известно, в первой половине XIX в. политическая система Германии была до предела насыщена феодальными институтами, а в экономическом отношении Германия значительно отставала от других развитых западноевропейских стран. В свое время Ф. Энгельс, исследуя причины этого отставания, отмечал, что оно непосредственно связано с особой ролью и местом в Германии мелкой промышленности, особенно на юге страны. Отсюда — особая роль и влияние мелкой буржуазии на политическую жизнь разрозненных германских государств. Взгляды мелкобуржуазных кругов последовательно отстаивали так называемые «истинные социалисты», которые идеализировали мелкобуржуазные патриархальные отношения и отрицали прогрессивный характер и перспективы развитой капиталистической системы хозяйствования. «Истинным социалистам» был понятен и привлекателен швейцарский «тип промышленной жизни», который Ф. Энгельс определил как систему «мелкой и раздробленной промышленности, тесно переплетенной с сельским хозяйством».7 Указанный «тип промышленной жизни» препятствовал в Швейцарии активному развитию капиталистических отношений: распространению крупного фабричного производства, формированию рынка труда и рынка капиталов, внедрению научно-технических разработок в производство и т. д.

«Союзная конституция Швейцарского сообщества» (Buncesverfassung des Schweizerischen Eidgenossenschaft) от 12 сентября 1848 г., вводя федеративное устройство Швейцарии, должна была, по мысли творцов этой конституции, сплотить кантоны не только политически, но и экономически. Однако па практике федеративное устройство Швейцарии способствовало консервации веками складывавшихся общественных отношений, развитию в изолированных друг от друга кантонах и городах «феодализма, патриархальщины и мещанства».8

Тем не менее германские «истинные социалисты» («суровые республиканцы», по словам Ф. Энгельса) выступали за перенесение с противоположного берега Рейна на территорию Германии швейцарской модели федерализма с делением на кантоны, с ее «большими и малыми» полуфеодальными Национальным советом, советами кантонов. На юге Германии, в Бадене, предлагалось вместо кантонов создать небольшие буржуазно-крестьянские республики— несколько расширенные общины, в которых существует мелкая промышленность с опорой на ручной труд, отсутствуют сколько-нибудь значительные налоги, проводится только внутренняя политика. Речь шла, таким образом, о том, чтобы, по словам Ф. Энгельса, «превратить Германию в Швейцарию большого формата».9

Но опыт развития федеративных отношений в Швейцарии, перенесенный в специфическую социально-политическую обстановку Германии конца 40-х — начала 50-х годов XIX в., означал бы для нее только одно—закрепление раздробленности на множество мелких государств. Такая «федерализация — ошвеицаривание» явно не соответствовала честолюбивым притязаниям наиболее крупных членов Германского союза (Австрии, Пруссии) на политическую гегемонию в новом государстве. Именно поэтому планы «ошвейцаривания» Германии довольно быстро потеряли привлекательность для политиков.

18 мая 1848 г. Союзный сейм под влиянием революционных выступлений широких народных масс почти во всех государствах — членах Германского союза созвал во Франкфурте-на-Майне Национальное собрание — орган, наделенный учредительными полномочиями. Две трети членов этого органа из общей численности в 600 депутатов составляли представители Австрии и Пруссии.10 Политические взгляды этих представителей отражали интересы германских буржуазно-либеральных кругов, склонных к компромиссу и консервации отдельных феодальных институтов, в первую очередь—института монархии. Признавая невозможность дальнейшего функционирования Германского союза, либералы Франкфуртского Национального собрания в то же время подчеркивали необходимость сохранения прежних политических порядков и собственно немецких феодальных, полуфеодальных государственных образований в будущей Германии. Левое и крайне левое крылья Франкфуртского собрания (Франкфуртская левая и Радикально-демократическая партии) в своих программах относительно политического будущего Германии также отмечали, что государства, входившие в состав Германского союза, не должны быть ликвидированы. Оба манифеста предусматривали, что Германия должна быть превращена в союзное (федеративное) государство. При этом в манифесте радикально-демократической партии предлагалось скопировать опыт США и закрепить статус субъектов новой немецкой федерации за всеми бывшими членами Германского союза, причем ни границы, ни формы правления этих государств изменять не предполагалось. Такое «слепое» копирование североамериканской модели федерализма в условиях Германии совершенно не учитывало, по мнению К. Маркса и Ф. Энгельса, двух важных обстоятельств, отличавших США от Германии: того, что все субъекты североамериканской федерации политически были устроены одинаково и что территория США во много раз превосходит территорию Германии.

Требование «одинакового политического устройства» субъектов федерации вытекало из опыта существования США и диктовалось необходимостью постоянно укреплять единство федеративного государства. Существование разнородных по форме правления, территориально-политическому устройству, политическому режиму субъектов федерации могло порождать, как показал опыт войны семи клерикальных швейцарских кантонов («Зондербунд») с остальными пятнадцатью кантонами, очень большие проблемы для федеративного единства. В Германии же разнородность и пестрота политического устройства бывших членов Германского союза представляли практически непреодолимое препятствие на пути к добровольному объединению государств в федерацию.

«Непонятно, каким образом... радикально-демократическая партия могла бы провозгласить в качестве окончательного государственного устройства Германии федерацию конституционных монархий, карликовых княжеств и крошечных республик — составленное из столь разнородных элементов союзное государство с республиканским правительством во главе...».11

Вопрос о размерах территории при решении проблемы территориально-политического устройства принципиален для создания условий капиталистическому развитию, формированию единого рынка. Изучая опыт функционирования североамериканской федерации, Ф. Энгельс обратил внимание на то, что «гигантские» размеры территории США и связанные с этим трудности формирования единого национального рынка благоприятствуют становлению федерации как наиболее рациональной формы территориально-политического и экономического объединения.12

«Территориальный» вопрос приобрел необычайную остроту в Швейцарии в 40-х. годах XIX в. Однако в Швейцарии в отличие от США особо важное значение имели не столько масштабы территории, сколько ее качественная, «внутренняя структура»: горный рельеф местности, непроходимые перевалы, отсутствие надежных коммуникаций и т. п. Эти особенности территории во многом предопределяли и консервативный швейцарский «тип промышленной жизни», а по существу — отсутствие единого рыночного пространства. Замена территорий двадцати двух маленьких кантонов единой территорией федерации, «одной большой Швейцарией», по словам Ф. Энгельса, должна была способствовать развитию капиталистических отношений, не сдерживаемых, более межкантональными перегородками.13

Конечно, нетрудно разглядеть в приведенных суждениях Ф. Энгельса относительно взаимосвязи размеров территории и федеративного устройства экономический, «монизм» чересчур явное и не всегда обоснованное подчеркивание роли экономического фактора (единого рынка) для решения вопроса в пользу федеративного устройства в период его становления. Точно так же далеко не бесспорна оценка Ф. Энгельсом федерации в качестве «помехи» экономическому развитию восточного побережья. США14 в последней трети XIX в., т. е. в условиях уже сложившегося капиталистического рынка. Тем не менее полное игнорирование этой проблемы тоже вряд ли обоснованно. Применительно к Германии вопрос о территории не имел специфической «американской» или «швейцарской» окраски, поэтому проблема «территории» в качестве серьезного аргумента в пользу выбора здесь федеративного устройства использована быть не могла.

20 октября 1848 г. конституционный комитет представил на обсуждение Франкфуртского собрания доклад, в котором федерация предлагалась в качестве наиболее приемлемой формы территориально-политического устройства Германии, способной удовлетворить требования времени. Против этого проекта резко выступили Пруссия, Австрия и некоторые южногерманские государства. В циркулярной депеше прусским, посланникам при немецких правителях от 23 января 1849 г. подчеркивалась недопустимость включения в состав федерации Австрии и в связи с этим отмечалось, что не исключается возможность создания в Германии союза государств (Staatenbund). Пруссия согласилась на создание федерации, включающей территорию Германского союза, и конфедерации, связывающей эту федерацию с немецкими областями в Дании и Голландии.15 Австрийское правительство в депеше от 4 февраля 1849 г. своему уполномоченному во Франкфурте признало необходимость «обновления» Германии, но отклонило предложение о создании федерации.16

28 марта 1849 г. Франкфуртское Национальное собрание приняло конституцию Германской империи.17 В тексте этой конституции о федерации прямо ничего не говорилось. Тем не менее в ряде статей были предприняты попытки закрепить некоторые федеративные структуры объединенной Германии. Так § 1 главы 1 отдела 1 конституции предусматривал, что «Германская империя состоит из территории прежнего Германского союза», а в § 5 утверждалось, что «отдельные немецкие государства сохраняют свою самостоятельность, поскольку последняя не ограничивается имперской конституцией, они имеют все государственные почести и права, поскольку такие прямо не переданы имперской власти». Главой империи конституция признавала «императора германцев», титул которого должен был носить один из германских монархов. Своеобразным отражением федеративных притязаний являлась закрепленная конституцией двухпалатная структура общеимперского рейхстага: нижняя «палата народов» в соответствии с § 94 конституции должна была избираться всеобщим голосованием во всех частях империи па 3 года пропорционально количеству населения в каждом германском государстве,18 верхняя «палата государств» составлялась из уполномоченных отдельных государств. К ведению центральных органов империи конституция относила все важнейшие вопросы внешней и внутренней жизни государства (вопросы войны и мира, международные отношения, вооруженные силы, единый бюджет, единые монетную и таможенную системы, налоги и т. д.). За правителями государств—членов империи оставались вопросы местного значения (полиция, дороги, торговля, культура и т. д.).

Определенную стабильность во взаимоотношениях членов новой Германской империи должен был гарантировать Имперский суд, который в соответствии с § 126-конституции имел следующие права: рассмотрение жалоб и претензий государств-членов к имперской власти; урегулирование споров между палатами рейхстага, решение споров о престолонаследии в отдельных немецких монархиях.

В заключительном 7-ом отделе конституции Германской империи 1849 г. содержалась весьма условная гарантия ее исполнения, которая сводилась к необходимости произнесения будущим императором на совместном заседании обеих палат рейхстага клятвы «охранять империю и права немецкого парода, точно соблюдать конституцию и добросовестно ее исполнять» (§ 191). Несмотря на наличие этого параграфа конституция не была поддержана большинством государств—членов Германского союза.

28 апреля 1849 г. прусский король Фридрих-Вильгельм IV в своей ноте Франкфуртскому собранию, не отказавшись безоговорочно от короны «императора германцев», тем не менее поставил свое согласие в зависимость от «свободного соглашения коронованных правителей, князей и вольных городов Германии». Имперскую конституцию он считал нужным обсудить с правительствами германских государств. По существу прусский монарх маневрировал, пытаясь определить, насколько реально осуществим для Пруссии конституционный проект создания германского союзного государства. Мнение прусского юнкерства по этому поводу очень резко сформулировал новоиспеченный, но уже достаточно известный член прусского ландтага О. Бисмарк: «Франкфуртская корона, может быть, очень блестяща, но золото, которое делает блеск подлинным, должно быть еще добыто посредством вплавления прусской короны, и я не верую, что переплавка в форме этой конституции удастся».19 Речь шла о том, что обращенное конституцией 1849 г. к будущему императору требование объединения Германии было для Пруссии в тот момент совершенно непосильно и могло существенно ослабить прусскую корону.

Не принял короны «императора германцев» и австрийский император. Одновременно король Баварии заявил, что конституция не может вступить в силу без одобрения правительств всех государств — членов Германского союза. Вслед за этим почти все германские правительства конституцию отвергли.

Основной причиной отказа мелких государств—членов Германского союза поддержать аморфную федеративную структуру, предусмотренную конституцией 1849 г., уже тогда стало опасение попасть в зависимость от Пруссии. Каких-либо гарантий равноправного положения в составе империи конституция 1849 г. не содержала. По словам германского государствоведа Ф. Майнеке, «разработка федеративной формы, которая уравновешивала бы интересы Пруссии и других государств-членов... не удалась. Не был найден лозунг, в котором бы воплотилось господство отдельных могущественных государств, как носителей исполнительной власти империи, без того, чтобы остальная Германия, остальные государства не боялись бы быть подавленными Пруссией...».20

Борьба за объединение Германии вступила в новую фазу, примечательной особенностью которой стало постепенное вытеснение Пруссией Австрии с политической арены.

Учитывая противодействие большинства германских правительств попыткам установления прусского господства, король Пруссии заключил в конце мая 1849 г. унию с монархами Саксонии и Ганновера.21 Речь шла о создании союза трех монархий (без Австрии) во главе с прусским королем в качестве императора и при сохранении суверенных прав двух других германских монархов. Парламент унии предполагалось формировать по прусской трехклассовой системе. Отношения с Австрией должны были строиться на основе международного союзного договора. К осени 1849 г. к унии присоединилось большинство средних и мелких германских государств, которым Пруссия обещала военную помощь в обуздании революционно настроенного народа. Проект унии был поддержан правым крылом немецких либералов, которые, собравшись в июне 1849 г. в г. Готе, официально одобрили идею унии и план проведения выборов в ее парламент.

Однако иллюзорность прусского плана обнаружилась сразу же—как только Австрия, а вслед за ней Бавария и Вюртемберг решительно воспротивились созданию унии. К тому же средние и мелкие государства, правители которых избавились от страха перед революцией и не нуждались уже больше в прусской военной помощи, стали усматривать реальную угрозу своим правам суверенов со стороны Пруссии. В заседаниях парламента унии, которые проходили в марте-апреле 1850 г. в Эрфурте, отказались участвовать Саксония и Ганновер. Против унии выступили крупные европейские державы, не желавшие чрезмерного усиления Пруссии. Несмотря на это «Эрфуртский» парламент занялся разработкой конституции унии, которая предусматривала установление по существу полной прусской гегемонии. Так, за прусским королем закреплялась должность председателя Союзного совета из четырех представителей других правительств, ему единолично предоставлялось право законодательной инициативы и право осуществления исполнительной власти. Остальные германские монархи •образовывали первую палату парламента унии, которая существовала наряду со второй, выборной палатой.

Разработанная конституция унии была принята «Эрфуртским» парламентом, но так никогда в силу и не вступила. В конце апреля 1850 г. парламент прервал свою работу и больше не собирался. Прусский план учреждения германской унии во главе с королем Пруссии провалился. Впрочем, о провале этого плана совершенно не сожалело прусское юнкерство, выражая мнение которого О. Бисмарк в своей речи 3 декабря 1850г. в прусском ландтаге высмеял унию, — «ублюдочный продукт робкой власти и смирной революции».22

Столь же неудачно сложилась судьба так называемого «мюнхенского» проекта реформы Германского союза, разработанного в Баварии в 1850 г. Исходя из необходимости «упрочения единства» союза, этот проект предполагал сохранение Германского союза. Но одновременно предполагалось создать Законодательное Собрание из 300 представителей, избираемых непосредственно населением союзных государств. Законодательные полномочия Собрания, по мысли авторов проекта, делегировались ему субъектами Союза, который лишался права вторжения в суверенные права союзных государств. По существу, под флагом «сохранения и упрочения» союза предлагалось укрепить центробежные, партикуляристские позиции в союзных государствах. Проект был отвергнут Пруссией и Австрией из-за явного стремления умалить роль и значение монархов этих государств в будущем «обновленном» Германском союзе.

Безрезультатность попыток создания федеративного (конфедеративного) германского государства в 1849—1850 гг. отчетливо выявила, с одной стороны, примерное равенство сил сторонников «федеративной» централизации и сторонников сохранения суверенных союзных государств, с другой стороны, относительное равновесие между Пруссией и Австрией. В результате переговоров, состоявшихся между Австрией и Пруссией в конце ноября 1850 г. в Ольмюце, Пруссия подписала «Ольмюцкие пункты», предусматривавшие признание ею сейма Германского союза и согласие на созыв конференции германских государств для урегулирования вопроса об устройстве союза. После Ольмюца Пруссии пришлось отказаться от попыток подчинить себе Германию. «Дело кончилось возвратом к положению, существовавшему до революции».23

Таким образом, в 50-х годах XIX в. для немецкой общественности стало вполне очевидным, что проблема объединения Германии и создания национального государства всецело зависит от того, кто — Пруссия или Австрия станет лидером в германских делах. Актуальность и острота этой проблемы нарастали с каждым днем в связи с бурным развитием в немецких государствах капитализма, которому препятствовали государственная раздробленность и устаревшие политические институты. Борьба между Пруссией и Австрией за лидерство в германских делах протекала с переменным успехом на протяжении 50-х годов XIX в.

Решительный поворот в прусской внешней и внутренней политике произошел осенью 1862 г. в связи с назначением О. Бисмарка министром-президентом и министром иностранных дел Пруссии. Сущность новой политики точно отразило прогремевшее на весь мир выступление Бисмарка 30 сентября 1862 г. на заседании бюджетной комиссии рейхстага: «.. .не речами и постановлениями большинства решаются важные вопросы времени—в этом была крупная ошибка 1848 и 1849 годов,—а железом и кровью».24

Самым важным «вопросом времени», который подразумевал «железный канцлер», было, конечно, объединение Германии. На пути к достижению этой дели Пруссии пришлось столкнуться с Австрией и с противодействием сепаратистски настроенных южногерманских государств. В результате упорной борьбы Бисмарку, как известно, удалось решить поставленную задачу. Политика «железа и крови» увенчалась реализацией «малогерманского» плана объединения Германии, примечательной особенностью которого была федерализация страны по-«бисмаркски», т.е. при гегемонии Пруссии.

* Кандидат юридических паук, заведующий кафедрой истории государства и права Свердловского юридического института.

1 Учреждение и правовой статус Германского союза были закреплены Союзным актом, утвержденным Венским законодательным актом от 8 июня 1815 г., и Заключительным актом от 15 мая 1820 г.

2 Количество монархий — членов Германского союза сократилось в связи с династическими изменениями в отдельных княжествах.

3 Goverment of continental Europe. New York, 1946. P. 298.

4 Энгельс Ф. Революция и контрреволюция в Германии //Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. С. 14.

5 Принципиальное значение имела дискуссия по этому поводу между прусским историком Г. Зибелем и австрийцем Ю. Фиккером.

6 Deuerlein E. Foderalismus. Dip historischen und philosophischen Grundlagen des foderativen Prinzips. Bonn, 1972. S. 79.

7 Энгельс Ф. Политическое положение Швейцарской республики//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 9. С. 91.

8 Энгельс Ф. Движения 1847 года // Там же. Т. 4. С. 465.

9 Энгельс Ф. Национальный совет//Там же. Т. 6. С. 91.

10 Блос В. Германская революция. История движений 1848—1849 гг. в Германии. М., 1922. С. 94.

11 Маркс К., Энгельс Ф. Программы радикально-демократической партии во Франкфурте и Франкфуртской левой//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 5. С. 41.

12 Энгельс Ф. К критике проекта социал-демократической программы 1891г. //Там же. Т. 22. С. 238.

13 Энгельс Ф. Движение 1847 года//Там же. Т. 4. С. 465.

14 Энгельс Ф. К критике проекта социал-демократической программы 1891 г. // Там же. Т. 22. С. 238.

15 Dokumente zur deutschen Verfassungsgeschichte. Stuttgart, 1961. S. 294.

16 Ibid. S. 298.

17 Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVIII— XIX вв. М., 1957. С. 519—548.

18 См. «Закон относительно выборов в народную палату» от 12 апреля 1849 г. (Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVIII—XIX вв. С. 345—348).

l9Bismark О. Die gesammelten Werke. 2 Aufl. Berlin, 1924—1935. Bd. 10. S. 32.

20Meinecke F. Weltburgertum und Nationalstaat. Munchen, 1962. S. 426.

21 При этом Фридрих-Вильгельм использовал выгодную ситуацию, которая сложилась в результате подавления революции в Саксонии и Ганновере с помощью прусских штыков.

22 Bismark О. Op. cit. S. 108.

23 Чубинский В.В. Бисмарк: Политическая биография. М., 1988. С. 61.

24 Bismark О. Op. cit. S. 140.



ОГЛАВЛЕНИЕ