ОГЛАВЛЕНИЕ

Компьютерные перспективы демократизации государственного управления
№ 3
01.06.1996
Васильева Н.А.
Индустриальная революция породила эру мотора, технологическая революция – эру компьютера, который является важнейшим инструментом для обработки, сбора, хранения и создания новой информации, а также ее передачи. Однако анализ новейших тенденций в процессе информатизации общества показывает, что само внедрение компьютеров, их военное, промышленное, коммерческое, научное, воспитательное, культурное и информационное применение не автономны, а в значительной степени зависят от системы коммуникаций, адекватной социальным целям, современным потребностям и наличным технологическим условиям.1
В настоящее время исчезает былое разделение в коммуникациях между телефоном (голос), телевизором (изображение), компьютером (данные, информация), текстом (факсимиле) и возникает единая сеть телетрансмиссии. Как замечает Д. Белл, этому комплексному явлению долго подыскивали соответствующее название: «компьюникация» (А. Оттингер) или «телематика».2 Последнее стало общеупотребительным после доклада известных ученых С. Нора и Х. Минк по проблемам информационного общества Президенту Франции несколько лет назад.
Границы между средствами информации, формально обозначенные по способу передачи (радио или кабель) и по функции (телефон, кабельное телевидение, радиовещание, компьютер) пропадают. Появляется множество смешанных (радио-кабель), интегрированных (цифровые системы) сетей широкого профиля, которые и составляют телематическую систему.
Существующая на Западе (и во многом активно начавшаяся и в России) компьютеризация населения проходит через установку домашних терминалов, благодаря чему возникает возможность свободного подключения к любому банку данных. Если в доинформационную эпоху социальные коммуникации были представлены двумя типами (межличностные и массовые), то в информационном обществе появляется третий тип – межличностные с использованием машин-посредников. Это приводит к демассификации коммуникаций, т. е. к огромной свободе выбора информации ее получателем. Например, компьютерные банки данных новостей. В индивидуальном режиме получатель может выбрать сам, что ему нравится. Таким образом, контроль за ходом коммуникаций и их результатами частично перемещается от генератора сообщений к адресатам.
Если подойти к рассмотрению современного информационно модифицированного технологического общества как к определенной коммуникационной среде, в которой осуществляются взаимоотношения между индивидами и их окружением – материальным или духовным, природным или сделанным человеком, – то на первый план выходит принцип организации этого взаимодействия (демократический, тоталитарный и т. д.), что предопределяется распределением властных полномочий в обществе.
В западной политологической литературе этой теме уделяется большое внимание в последние 10-15 лет. Подходы, естественно, самые разные, что детерминируется мировоззренческой позицией того или иного автора. Тема «компьютерной демократии» активно дебатируется в левореформистских кругах (Г. Краух, Н. Боббио); идея «демократии участия» разрабатывается и в более академических сферах (Б. Барбер, Д. Смит, Д. Хелд); консервативно мыслящие ученые выдвигают идею «меритократии» (Д. Белл); многие политологи придерживаются концепции «децентрализованной демократии» (Р. Даль, С. Вильямс, О. Тоффлер).
Рассматриваемая проблема чрезвычайно важна и для постперестроечной российской политологии.
Знание, или систематизированная определенным образом информация, является силой, мощность воздействия которой зависит от содержащегося в ней информационного потенциала; от технологических и социально-психологических форм и методов ее передачи; а также от степени подготовленности воспринимающего субъекта к ее получению и пониманию. В связи с этим российский политолог Ю.М. Батурин замечает, что информационное воздействие, будучи «силовым» по характеру, может иметь для реагирующей системы различные, иногда прямо противоположные последствия: оно обеспечивает сохранение или развитие данной системы либо разрушает ее. «Поэтому использование компьютеров в политической сфере жизни существенно влияет на практику демократии, изменяет отношения между властью и гражданами, порождает новые необычные проблемы и знаменует наступление эпохи “компьютеризированной политики”».3
Представляется верным мнение ряда российских политологов,4 что технологию любого рода можно понять только в связи с социальной структурой, в рамках которой происходит ее использование. Поэтому можно говорить о феномене «технологической культуры», которая, с одной стороны, влияет на формирование социально-политической сферы власти, а с другой – сама определяется уровнем развития и укорененности демократических институтов в практике социальной жизни. В связи с этим интересны результаты, полученные в ходе исследований политической власти в государствах Латинской Америки. Отмечается, что в западных странах политические системы более развиты, зрелы и способны воспринимать технологические инновации без того, чтобы отказываться от основополагающих традиций и политических институтов. Другое дело – страны, где нет должного демократического запаса прочности, но есть нужда в технологических нововведениях для решения насущных экономических проблем. Для этих государств весьма типично проведение модернизации «любой социальной и институциональной ценой».5 Таким образом, «технологическая культура» выступает как проявление политической культуры общества, его подготовленности к развитию в современных условиях информационной технологии.
Рассматривая проблемы организации местного самоуправления сквозь призму телематических форм его функционирования, необходимо остановиться на двух аспектах: во-первых, изменение соотношения и значимости центра и периферии в управлении и, во-вторых, распределение властных полномочий между представительной и прямой формой волеизъявления граждан.
В отношении первой проблемы важно учесть точку зрения М. Маклюэна,6 согласно которой «электронная жизнь» предполагает совершенно новое восприятие пространства, а следовательно, и организации жизни в этом пространстве. Происходит смена визуального пространства, т. е. ментальной установки на создание монолитного линеарного имиджа (где количественные характеристики главенствуют), на акустическое пространство (где акцент смещается на качественное мышление). Визуально-ориентированное сознание, связанное в основном с работой левого полушария, ограничивает пространство для альтернатив, что не способствует сосуществованию различных точек зрения. Отсюда рождается насилие, личность теряет свою индивидуальность. Акустическое пространство – это пространственное видение, осуществляемое правым полушарием мозга, основывающееся на идее, отрицающей единство центра. Существует множество «плавающих центров в космической системе», которая сама является воплощением многообразия. Акустическая модель отрицает иерархию и предполагает распыленность власти. Поэтому М. Маклюэн делает вывод, что меняющееся под воздействием электронизации восприятие человеком пространства и условий существования в нем приводит к образованию «глобальной деревни», т. е. предельной мозаичности социально-политических форм мирового сообщества. Структурообразующим началом в этой хаотической организации жизни будут выступать телематические средства связи между человеческими существами. В «глобальной деревне» творческий процесс будет коллективно и корпоративно охватывать все человечество в целом, благодаря децентрализующему характеру информационной технологии и «глобально-электронной» реконструкции мирового цивилизационного процесса.
Подобную позицию занимает О. Тоффлер. Он проводит параллель между организацией знания в обществе и институциональной организацией. «Общество эволюционирует к полностью антибюрократическим властным формам»,7 поскольку свободный поток информации обусловливает уничтожение порожденной бюрократической организацией иерархической структуры коммуникаций. Принципы создания новой организационной структуры, которую О. Тоффлер называет «адхократией» (от лат. аd hoc – для данного случая, для данной цели), определяются понятием временности, преходящести. Это – объединения людей, работающих над определенной темой или проектом и использующих информационную технику. По горизонтальным структурам устанавливается взаимодействие специалистов различных профилей, ранее разъединенных бюрократическими ограничениями, а потому у них формируются новые качества (стремление к нововведениям, творческий подход и т. д.) в отличие от прошлой бюрократической системы, где главными достоинствами считались исполнительность и беспрекословное подчинение вышестоящим. Таким образом, создаются объективные предпосылки для смещения власти из центра к периферии, к развитию творческой инициативы на местах.
Телематическая среда создает и реальные предпосылки для изменения соотношения между представительной и прямой демократией. Этот вопрос весьма широко дебатируется в западной научной литературе. Так, О. Тоффлер8 считает, что формируется «мозаичная» демократия, поскольку имеет место непрерывный круговорот власти, ибо постоянно образуются временные структуры, связанные с выполнением конкретных властных задач. Кроме того, по его мнению, идет процесс создания «полупрямой» демократии, связанный с тем, что, с одной стороны, парламентарии, замыкаясь в своем узком мире экспертов и помощников, фактически не учитывают мнения избирателей, а, с другой – повышение образовательного уровня граждан и современная техника дают возможность им самостоятельно вырабатывать многие политические решения, пользуясь своими правами в рамках прямой демократии. В связи с этим большой резонанс вызвал проведенный в конце 70-х годов эксперимент (в штате Огайо, США), который дал толчок к развитию политологической концепции «демократии участия».9
Суть эксперимента состояла в том, что впервые во всех домах была установлена интерактивная (т. е. с обратной связью) телематическая кабельная система. В результате возникло «электронное общегородское собрание», где граждане могли наблюдать заседания местной администрации (и при желании активно обсуждать, а также выражать свое мнение через мгновенное кнопочное голосование). Этот эксперимент получил международную поддержку и на его основе проводились опыты организации телевыборов в Новой Зеландии, на Гавайях, в Лос-Анджелесе (1982 г.).
Один из ведущих сторонников «демократии участия» американский ученый Б. Барбер считает, что «правительство граждан должно заменить правительство профессионалов, что откроет пути для альтернатив как представительной форме власти – участие граждан в виде простого голосования – так и правлению бюрократов и экспертов».10 Современные телематические средства связи выступают как средство децентрализации, демократизации и обеспечения уважения индивидуальных прав. Граждане включаются в непосредственное управление обществом с помощью электронных опросов общественного мнения. Возможно, по мнению Б. Барбера, создание общенациональных систем дебатов, региональных ассамблей местных жителей («ассамблеи соседей»), организация гражданского обучения политической культуре и т. д. Одним словом, не выходя из дома (а это чрезвычайно поднимает уровень политического участия инвалидов) каждый гражданин может участвовать в электронных политических форумах, активно вникая в животрепещущие проблемы страны.
Активное внедрение электронных средств связи поможет выработать новые формы демократических выборов. В связи с этим много пишут о сценарии Б. Барбера,11 предложенном им в качестве примера. Предположим, в Калифорнии будет проведен референдум о разрешении воскресной розничной торговли. Старый вариант проведения: церковь как главный противник и торговцы как самая заинтересованная сторона будут вести агитацию, где роль избирателя – пассивно поглощать смесь агитационной информации. В итоге, вероятнее всего, сыграют свою роль религиозные предубеждения (воскресный день – для Бога, а не для покупок) и все будет решено «демократически». Но действительно демократический выбор может быть сделан лишь после новой телематической процедуры: каждый город может созвать электронное общее собрание. До начала дебатов основных участников выступит независимый юрист; затем – телепоказ того, как в разных местах шло это обсуждение; далее – финальная дискуссия, где телезрители задают вопросы. Все эти стадии дадут гражданам информацию и знания по обсуждаемому вопросу. По мнению Б. Барбера, институциональные механизмы реализации такого проекта вполне доступны.
В былые времена люди собирались на площадях, чтобы обменяться информацией о правительстве, торговле и других проблемах. В результате информационного взрыва и глобальной компьютеризации начинают возникать особые общины, особые публичные группы, связанные информационными интересами и коммуникативной техникой. Как пишет американский исследователь Э. Мингион,12 в ряде небольших американских городов уже сложились «информационные общины», основанные на компьютерной связи. Ее преимущества состоят в том, что телематическая система работает круглосуточно, создавая необходимые условия для постоянных контактов между городскими чиновниками мэрии и гражданами, а также для связи тех и других с правительственными департаментами. Доступ в информационную общину открыт через личные и общественные (для тех, кто не имеет компьютеров) терминалы. Через электронную почту осуществляется выход на правительство, что создает невиданные доселе возможности получения любой информации рядовыми гражданами на местах. Связанные на компьютерной основе телефон, телевизор, голосовые интерактивные устройства и т. д. облегчают как горизонтальные властные взаимоотношения, так и их вертикальный срез. Возникает возможность разделения ответственности в принятии решений, что поможет устранить перегрузки, блокирующие деятельность институтов власти, связанные с тем, что до сих пор слишком много решений принимается на национальном уровне и слишком мало – на местном.
Таким образом, в информационной технологии видится объективное условие для возрождения первоначальной самоуправляющейся непосредственно самими гражданами формы античной демократии (Г. Арендт), а точнее – эгалитаристских идей Ж-Ж. Руссо.
Хотя выраженная в электронных референдумах или теледебатах народная воля и представляет собой волю более многочисленной или активной части граждан, однако считать референдум выражением общей воли нельзя. Как отмечал в свое время Дж. С. Милль,13 участие всего населения в принятии законодательных решений создает лишь возможность проявиться с большей силой общественному мнению, но не может переродить самого общественного мнения – его пассивности, разделения на отдельные и противоречивые голоса, зависимости от руководства активных политических деятелей. Всеобщий референдум не исключает «тирании общественного мнения», когда умелые демагоги, харизматические лидеры с диктаторскими замашками умело пользуются «мнением человека с улицы», чье «некомпетентное большинство» отнюдь не будет означать правильность выбора. История дает нам классический пример: смертный приговор Сократу. Этот пример подтверждает положение о том, что справедливость какого-либо суждения определяется внутренними признаками, а не количеством признающих голосов.14 Один из принципов средневекового правления в Европе состоял в следующем – голоса следует взвешивать, а не считать.
Прямая «кнопочная» компьютерная демократия увеличивает роль рядового гражданина в принятии решений как на местном, так и на общегосударственном уровне, например, проведение электронных плебисцитов по вопросам запрещения абортов или отмене смертной казни. Высказанное многомиллионной аудиторией мнение вряд ли проигнорируют парламентарии, хотя потребуется долгое и вдумчивое обсуждение проблемы компетентными законодателями. Кроме того, манипулирование общественным мнением, – а возможности для этого колоссально возрастают, благодаря средствам массовой коммуникации: умелый подбор информации, ее психологическая окраска, выбор времени подачи информации, а также сознательное умолчание о тех или иных фактах, – может привести к нежелательным с демократической точки зрения результатам.
Объективная тенденция повышения роли коммуникационных отношений людей в их жизнедеятельности находит отражение прежде всего в изменении образа жизни, что опосредованно влечет за собой и изменение соотношения властных полномочий между центром и периферией – будь то сфера производства или политики. Пассивный труд «конвейерного типа» и потребительская ментальность образа жизни сменяются новым активистским принципом «сделай сам». Самообслуживание – высшая степень трудовой и познавательной реинтеграции, поскольку ведет к изменению самого образа жизни: работа на дому, самопомощь, телеобщение и т. д. Возникло понятие «электронного коттеджа» (О. Тоффлер), что подразумевает новый образ дома или жилища человека – из традиционного места отдыха и домашних забот он превращается в многопрофильный центр жизнедеятельности, начиная с работы и кончая политическим участием в государственных делах.
В значительной мере меняется и понятие экономической географии. В индустриальный период развития города возникали в местах, удобных для производства (природные ресурсы), а также для торговли – все старинные крупные города стоят на воде – важнейшем средстве коммуникации. Теперь экономические центры находятся там, где создается высокая технология, а это – университеты и прилегающие к ним районы. Телеконференции стали типичной формой работы корпораций, что значительно облегчает процесс принятия деловых решений. По-видимому, существуют определенные трансформации и в политической сфере, хотя понятие «демократия участия», скорее, носит прогностический характер, отражая оптимистические прожекты ее апологетов. Надо признать, что информационная технология индивидуализирует политическое общение, благодаря всеобщей доступности и глобальной распространенности, а потому «нисходящая» власть бюрократии должна уступить место «восходящей» власти местных органов власти. Но этот процесс демократизации еще не набрал силу.
Однако наряду с явно выраженными чертами демократизации телематические средства могут способствовать и созданию прямо противоположной – элитарной системы власти. Как пишет норвежский политолог Дж. Хилтон, знания и власть можно рассматривать как пирамиды: чем выше уровень знания, тем меньшее число людей должно владеть им. «Властное знание (знание с высокой социальной ценностью) включено в комплекс символических систем (специальный профессиональный язык и кнопочные коды), интерпретировать которые может лишь тот, кто их изобрел».15 Таким образом, идет процесс формирования «датократии», т. е. круга лиц, обладающих привилегированным доступом к информационным данным и знаниям. Фактически это – новая форма технократии.
Хотя результаты политологических исследований и указывают на то, что профессионалы в области компьютерной информации практически не обладают властью, однако они имеют огромное влияние, достаточное для того, чтобы говорить о «датократии». Так как информацию необходимо определить, отобрать, получить и организовать в пригодную для определенной информационной системы форму, то, естественно, датократы – не пассивные источники данной информации. Они ответственны также за идентификацию и отбор допустимых альтернатив, оценку их последствий и т. д., а следовательно, эта деятельность вплотную подводит к принятию решений. Феномен профессионалов, для которых высшим критерием истины являются корпоративные интересы, состоит в том, что хотя теоретически «специалист» занимается чисто техническим аспектом общественно значимого вопроса (вырабатывает проекты, осуществляет экспертные оценки, дает рекомендации политическим руководителям, которые принимают окончательные решения), они могут подобрать не все возможные варианты, а лишь те, которые отвечают интересам определенных социальных групп.
Отсюда вытекает, что от экспертов, владеющих компьютерной информацией, все больше зависят политики как на общегосударственном, так и на местном уровне. При этом политики призваны руководить высоко компьютеризированным обществом. В прогностически-аналитическом обзоре западных политологов- «Европа-2000» политика определяется как особый тип обмена информацией, а потому именно владение и распоряжение информацией становится ключевым вопросом распределения властных полномочий в условиях западной демократии.
Тенденции, характерные в сфере политической жизни для компьютеризированных обществ, позволяют предположить, что политическая власть, приобретаемая, как правило, благодаря концентрации у определенной группы людей информации, будет осуществляться не непосредственно, а путем усиления исполнительной власти при уменьшении реальной власти «политиков на витрине» и выборных представителей. «Сложившаяся таким образом властвующая элита может оказаться своего рода “меритократией”, правда, отличающейся от нее источником своей власти, основанной не на каком-либо превосходстве над остальным человечеством, но лишь на больших возможностях использовать информацию; во всех других отношениях она не будет обладать особыми заслугами».16 Зависимость политики от экспертократии является во многом объективным выражением усложнения процессов управления в условиях современного технологического общества.
Таким образом, возникает необходимость понять: является телематика союзником демократии или ее технократическим противником. Когда речь идет об электронном голосовании или о телеконференции, то важно учесть, что телематика – это прежде всего один из технических инструментов, используемых в демократическом процессе. Машина сама по себе никогда не сможет изменить те социальные условия, которые возникают из фундаментальных структур цивилизации. Скорее наоборот, информационная технология и система телематики значительно обостряют проблему выбора между безграничной и рационально ограниченной индивидуальной свободой, между личным политическим участием в прямой демократии и представительной формой организации властных отношений. Поэтому необходимо осознать цели, которые преследует как отдельная личность, так и общество в целом, чтобы эффективно использовать технологические средства их достижения, а для этого требуется организация соответствующего демократического контроля за мерой и формой применения высоких технологий в социально-политической области.
* Доктор философских наук, заведующая кафедрой Санкт-Петербургской государственной химико-фармацевтической академии.
1 Bell D. The third technological revolution // Dissent. Spring. 1989. Vol. 36. № 2. P. 167.
2 Ibid.
3 Батурин Ю.М. Проблемы компьютерного права. М., 1991. С. 33.
4 Ракитов А.И. Философия компьютерной революции. М., 1991.
5 Цит. по: Деменчонок Э.В. Технократизм: Свет и тени // Латинская Америка. 1991. № 7. С. 36.
6 Mc Luhan M. The Global village (transformation in world life and media in the 21st century) / Ed. by B.R. Powers. N.Y., 1989.
7 Toffler O. Powershift: knowledge, wealth, violence at the edge of the 21st century. N.Y., 1990. P. 177.
8 Toffler O. The third wave. N.Y., 1980.
9 Lyan D. The Information sossety. Issues and illusions. N.Y., 1988.
10 Цит. по: Adamson W. Convergences in recent democratic theory // Theory and Sossety. January. Vol. 18/1. 1989. P. 132.
11 Barber B. Pagloss, Pandora or Jefferson? // Information Technology: the public issues. L., 1988. P. 189.
12 Mingione A. Computer-based information commons // Systems managment, computer communications a. networking. N.Y., 1990. № 10. P. 7-10.
13 Дж. С. Милль. О свободе. СПб., 1906.
14 Новгородцев П.Н. Кризис современного правосознания. М., 1909.
15 Цит. по обзору конференции: Knowledge, scill and artificial intelligence. L., 1988. Р. 97.
16 Europe-2000. L., 1977. P. 171.



ОГЛАВЛЕНИЕ