стр. 1
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Беляцкин С.А. Новое авторское право в его основных принципах. По изданию 1912 г.

Содержание
Общий взгляд на закон об авторском праве 20 марта 1911 г.

ГЛАВА I. Природа авторского права.

ГЛАВА II. Черты исторического развития института авторского права в Европе.

ГЛАВА III. Авторское право в России.

ГЛАВА IV. Сущность авторского права по Положению 20 марта 1911 г.; права автора и правомочие, их отличительные особенности; общественное право в произведении искусства.
ГЛАВА V. Предмет и субъект авторского права.

А. Предмет авторского права.

В. Субъект авторского права.

ГЛАВА VI. Ответственность за нарушение авторского права,

ГЛАВА VIII. Роль суда по Положению об авторском праве 20 марта 1911 г.

Общий взгляд на закон об авторском праве 20 марта 1911 г.
Изданное с одобрения Государственной Думы и Государственного Совета Положение об авторском праве от 20 марта 1911 г., нашедшее себе много комментаторов[1] и применяемое на практике, явилось в области нашей гражданско-правовой жизни событием первостепенной важности.
На смену отжившим постановлениям X т. I ч. о праве собственности на произведения науки, словесности, художества и искусств (прил. к. ст. 420), вышедшим из цензурного устава, смешивавшим начала полицейские с началами цивильными, отражавшим старинные взгляды на существо авторского права и защиту последнего, казуистичным, дробным, формальным и схематичным, стал закон, впитавший в себя современные принципы права вообще и авторского права в частности, блещущий цветами новейших правовоззрений Запада. Все области авторского права преобразованы, объединены и подчинены общим принципам[2]. Права автора, моральные и материальные, признаются новым законом и вместе с тем согласуются с интересами и правами общества и общественными требованиями. Но не в этом одном достоинство Положения. В целях наилучшего ограждения интересов духовного творчества Положение использовало новейшие приемы регламентации гражданско-правовых отношений, уделило должное место справедливому судейскому усмотрению, предоставило надлежащий простор судейской совести.
Без преувеличения можно сказать, что закон об авторском праве представляет собою значительный и яркий феномен на горизонте нашей правовой жизни, долженствующий сбросить свет не только в сферу юридических отношений между писателями, художниками, издателями и публикой, но и в прочие области частного права, которые не останутся в данном случае без влияния. После издания нового закона отношение к авторскому праву должно у нас существенно измениться: в то время, как прежде внимание обращалось на творческую работу, в виду предстоявшей реформы, ныне первой задачей представляется изучение изданного закона с точки зрения положенных в него принципов для практического и целесообразного согласования закона с требованиями жизни.
Конечно, новый закон при крупных достоинствах заключает в себе немалые недостатки.
Законодатель допустил некоторую нерешительность творческой работы, недоконченность… Выяснение этих недостатков небезынтересно даже с точки зрения будущих преобразований. Однако очередной задачей теории и практики являются все-таки извлечение из закона его истинного смысла, выяснение его облика. Совершенное ознакомление с новым законом, детальное изучение его постановлений возможны будут всего лучше на почве применения этих постановлений в отдельных судебных делах. Но уже в настоящее время возникает целый ряд вопросов животрепещущего характера, требующих ответа: какова правовая идея, заложенная в новом законе, насколько эта правовая идея нашла отражение в отдельных нормах и в чем конкретно заключается то новое, что приносит с собой Положение об авторском праве для юриста, судьи и общества.



[1] Пиленко, Новый закон об авторском праве. Канторович, Авторское право на литературные, музыкальные, художественные и фотографические произведения. Коптев, Закон об авторском праве. Займовский, Авторское право и др.
[2] Положение об авторском праве заключает в себе нормы права литературного, музыкального, художественного и даже фотографического, одновременно обсужденные и одновременно изданные. Такого единства не достиг родственный нашему Положению Германский закон, обнимавший ранее только произведения литературы и музыки (Gesetz vom 19 Juni 1901), а также издательский договор в этой области, и только впоследствии (Gesetz vom 1 Januar 1907), дополненный самостоятельной новеллой о произведениях художества и фотографии, причем в области художества постановления об издательском договоре отсутствуют до сих пор «вследствие необычайной сложности предмета». См. Alfred Kommentar zu dem Gezetze betreffend das Urheberecht an Werken der bildenden Kunste und der Photographie, 1908, S. 15. Однородный и объединенный закон об авторском праве для Германии еще только дело будущего.

ГЛАВА I. Природа авторского права.
Авторское право есть продукт позднейшего времени. Как право страховое или воздухоплавательное, оно не имеет глубоких корней в истории и ведет свое происхождение от новых условий общественной жизни и культуры[1]. Только в нынешних правовых течениях могло развиваться здоровое учение о праве писателя и художника. Основной характер современного права это, как известно, стремление уйти от механического подчинения внешне логическим формулам, построениям, конструкциям, и вступить в тесный союз с жизнью, идти в ногу с поступательным движением прогресса и к нему приспособляться. Право чувствует необходимость эмансипироваться, оно желает быть общественным. Индивидуальное благо должно находиться в постоянном союзе и мире с благом общим. Всестороннее господство индивидуальных интересов, ограниченное господством интересов общественных—правовой девиз нашего времени. Авторское право, регулирующее наиболее драгоценны интересы народа, его святая святых—отношения по литературе, искусству, просвещению, всего сильнее запечатлено чертами социологическими.
Собственно говоря, редко какое право исчерпывается интересами определенной единичной категории: в большинстве прав мы замечаем в этом отношении сочетание разнообразных черт, из которых те или иные преобладают. В праве на вещь, праве имущественном, приходится учитывать весьма часто личные интересы особой привязанности владельца и особого пристрастия (Affectionsinteressen—портреты родственников, семейные ценности и бумаги и пр.[2]; с личным правом, вытекающим из союза брачного пли семейственного, связано право на содержание и пропитание, осуществляемое в форме имущественного требования. Право на промышленное изобретение, будучи экономическим правом, не лишено и некоторых личных черт, а также и черт общественных в виду непосредственной заинтересованности общества в расширении сферы интеллектуальных благ прикладного характера[3]. Однако преобладающий элемент является настолько характерным во всех этих правах, что окрашивает собой почти вполне связанные с ними юридические отношения.
В авторском праве элементы личный, имущественный, общественный, выступают с одинаковой рельефностью, имеют каждый свое собственное, независимое значение. Именно на таком исключительном соединении различных моментов основаны главные особенности института авторского права. Последнее есть право имущественно - лично - общественного свойства.
Духовная близость и связь, какие существуют между автором и его произведением, между “детищем” искусства и творцом, и которые не исчезают во все время жизни автора, делают произведение неотчуждаемым и неотъемлемым личным достоянием автора. Эти отношения между автором и произведением чувствовались и сознавались везде и во все времена, никогда произведение не мыслилось отдельно от творца. Гуттенберговское изобретение, давшее возможность распространять произведение в громадном количестве экземпляров, еще более связало личность художника и литератора с их творениями, усилив ответственность авторов перед большой публикой. Ответственность эта растет вместе с ростом средств воспроизведения, а с тем вместе духовная и юридическая связь автора с его детищем не ослабляется, а усиливается и крепнет.
Автор творит в виду живущей в ном потребности делиться своими мыслями, чувствами и настроениями с равными себе. Если есть авторы, которые творят для денег и богатств, то это такое же нормальное явление в нашей жизни, как если бы фабрикант создавал продукты для славы и почестей.
Автор заинтересован в полной неприкосновенности своего творения, как части своей индивидуальной физиономии, в том, чтобы его произведения, изданного или неизданного, не коснулись самовольно ни чужая рука, ни чужое имя, так что одно воспроизведение сочинения или картины, без разрешения автора, может быть нарушением его личных прав.
В силу близости автора с произведением первому принадлежат не только моральные выгоды, но и материальная прибыль от распространения произведения. В настоящее время нельзя уже серьезно спорить о том, что. Именно служит экономическим основанием права автора на доход от произведения, потраченный ли автором труд,[4] необходимость обеспечения автора и его семьи[5] или что-либо другое.
На самом деле имущественное право автора вовсе не нуждается в каком либо особом, специфическом обосновании: оно принадлежит автору потому и только потому, что исключительно в пользу автора может идти денежная выгода от его произведения[6].
Связь автора с его произведением, духовная и экономическая, признание и охрана этой связи не суть все, что занимает законодателя в авторском праве. Общество, ради которого творит и к которому направляет идеальный предмет своего творчества автор, имеет несомненное основание предъявлять права в определенных границах, на произведение искусства. До момента опубликования произведения интерес общества заключается лишь в том, чтобы произведение существовало и было опубликовано, однако общество не может истребовать произведение от автора, как не может адресат истребовать от адресата письмо, написанное, но еще не посланное сколь бы важно и существенно ни еще для адресата получение этого письма. Но с того времени, как произведение передано гласности, общество имеет реальный правовой интерес в сохранении произведения. Право общества на произведение искусства основано не на том, как думают некоторые, что всякое произведение искусства преемственно связано с предшествующей работой сподвижников искусства, являясь как бы продолжением прежних трудов. Такое отношение существует и в мире материального производства, не мыслимого без предшествующей работы и более ранних образов. Притязания общества покоятся на том, а) что в духовном порыве автора, родившем на свет произведение искусства, доля участия принадлежит обществу (или даже человечеству), в) что, опубликовав свое произведение, автор фактически присоединил общество к предмету своего творчества и с) что общество имеет особый, специфический интерес в творениях духа, обусловливающих культурное существование человека. При ином, чем нынешнее, устройстве общества последнее могло бы в какой-либо определенной форме выражать свое участие в осуществлении правомочий по отношению к произведению искусства и в охране произведения, как предмета права. При нынешнем устройстве гармонии интересов приходится достигать другим путем. Автор, субъект права в первую очередь, безраздельно осуществляет и защищает свое право, извлекая из произведения все личные и материальные выгоды, в течении своей жизни. Но так как личность с физической смертью ее носителя не исчезает окончательно и как бы переходит еще на некоторое время в домашний круг семьи и близких, то авторское право, в ограниченном размере, остается в среде приближенных автора после его смерти столько, сколько может, примерно, существовать одно поколение. Период этот исчисляется обыкновенно в 30 — 50 лет[7]. При жизни автора общество не проявляет реального интереса в судьбе произведения искусства, исходя из того, что автор сам лучше охранит свое детище, озаботится современным опубликованием и распространением произведения. По смерти автора индивидуальные элементы авторского права сосредоточиваются в лице указанных ближайших наследников, насколько это соответствует представлению о продолженной личности автора. Наследники могут охранять и защищать репутацию и имя автора, неприкосновенность и достоинства произведения, но вносить, напр., изменения в него они, по общему правилу, не вправе, за исключением особых случаев. Право изменения принадлежит лично автору, только его неограниченную компетентность в этом отношении признает общество. Имущественная ценность произведения могла бы, конечно, переходить к наследникам на общем основании. В этом отношении между имущественною ценностью авторского права и другими имущественными правами, вопреки мнению некоторых, никакой разницы проводить нельзя было бы, и доколе существует известная система наследования в имуществе, она должна была бы применяться и к доходам от произведения искусства. Но предоставление экономической выгоды наследникам, как вечного права, противоречит правам общества, заинтересованного в том, между прочим, чтобы произведением могли свободно пользоваться и чтобы в расходы на приобретение не входили никакие иные издержки, кроме издержек воспроизведения[8]. Когда исчезает окончательно личность (продолженная) автора, право общества получает неограниченную силу: авторское право отдельных лиц падает, разрушается личная и экономическая связь автора и его правопреемников с произведением, отпадает право денежной эксплуатации произведения, и последнее становится целиком общественным достоянием (Gemeingut)[9].
Изложенный взгляд на авторское право, усвоенный в большей или меньшей мере новейшими законодательствами и в том числе нашим новым законом, идет в разрез с учением, до последнего времени господствовавшим, о чисто имущественной природе авторского права. Те, которые и теперь еще продолжают» настаивать, что авторское право есть право экономическое: вещное право, имущественное право sui sgeneris, право на имматериальное благо имущественного характера—Immatеrialdutrreucht[10], должны убедиться, что сама жизнь мало помалу разрушает иллюзию свести всю сущность господства над произведением искусства в определенной совокупности хозяйственных отношений. Имущественный элемент» входящий в состав авторского права, отнюдь не представляется самым характерным. При том свойстве произведения искусства, что в различные периоды доминируют над ним личные права автора или права общественные, имущественная сторона никогда не является основной, определяющей. Произведение искусства может существовать, как общественное Достояние, оно может существовать, как личное достояние автора, но оно совершенно немыслимо как некий самостоятельный имущественный объект, оторванный от лица автора, подобными вещам и ценностям, переходящим из рук в руки с полным устранением зависимости их от прежних обладателей.
В настоящее время нет надобности более останавливаться в подробностях на теории, отождествлявшей авторское право с правом собственности, основанным на труде или оккупации: Copinger, The I.aw of Copyright, p. I: The right of an author to the productions of his mental exertions may be classed among the species of property acquired by occupancy, being founded on labour and invention. Можно только попутно упомянуть об этой теории. Ныне почти всеми оставленная, теория авторской собственности в свое время принесла не мало вреда и вызвала нескончаемые дебаты о приобретении авторского права по давности владения, о находке рукописи и т. д. Этой теории придерживался у нас проф. Табашников, Литературная, музыкальная и художественная собственность, 1878 г., труд которого оказал влияние на проект гражданского уложения. Некоторые остатки этой теории можно встретить и в новом законе (ст. 5 и 6). Против теории авторской собственности возражали, между прочим, что собственность предполагает материальный объект которого не имеет произведение искусства, ибо таким материальным объектом нельзя считать ни идеи автора, ни даже форму произведения. Когда же теория собственности стала говорить о собственности духовной (geistiges Eigentum), то критики справедливо заметили, что изменение в данном случае чисто словесное. Характерно, что под «духовной собственностью» разумеют “право исключительного распоряжения и денежного Использования в отношении духовных творений”, ein Recht der ausschliesslichen Verfugung und der pecuniaren Verwertung hinsichlich der geistigen Schpofungen, Dernburg, Das burgerliche Recht des deutschen Reiche und Preussens, B VI, 1910, von Kohler, S 37. В таком понимании от теории „собственности" остается в конце концов одно название, один термин, имеющий даже не юридическое, а общеупотребительное значение (Sprachgehrauch) расплывчатого понятия “принадлежности”. Но критики теории собственности указывали и в этом отношении их энергично поддерживали представители теории «имущественной», что авторская «собственность» неизбежно должна приводить последовательных ее сторонников к признанию авторского права вечным, подобно другим видам собственности. Будучи сам по себе совершенно справедлив, этот последний упрек, однако, может быть обращен с равным успехом и против самих сторонников “имущественной” теории, так как не только собственность, но всякое имущественное право «вечно» и переходит к наследникам без ограничений. И с точки зрения взгляда на авторское право, как на право чисто имущественное, непонятно: на чем основан временный характер этого самостоятельного, независимого и «абсолютного» права, существующего только в течение жизни автора и некоторого промежутка после его смерти? Какому другому праву оно уступает место? Па эти вопросы приверженцы имущественной теории до сих пор удовлетворительного ответа не дали.
Никто, конечно, не отрицает, что имущественная сторона авторского права на практике имеет немаловажное значение: произведение искусства в состоянии создать большую денежную ценность как в руках автора, так и в руках тех, кому автор эту именно специально имущественную ценность своего права передаст. Такое значение экономической стороны авторского права не дает возможности объявлять ее чем-то придаточным, второстепенным, как это делают некоторые, но она же вызвала ошибочное представление об имущественной природе авторского права. При этом уже многие представители имущественной теории должны были согласиться, что в авторском праве значительную роль играют и личные интересы автора, однако последние признавались лежащими вне сферы права и отводились к области чисто моральных отношений “Diese rein individuellen Interessen wiewohl sie fur den Berechtigten ein Motiv in Ausubung seines Rechts bilden mogen, kommen rechtlich nicht in Betracht”.
Так говорил о личных интересах автора в 1875 г. Wahler[11].
Действительность однако показала, что эти личные черты, так мало ценимые представителями имущественных теорий, имеют правовую силу, которая крепла вместе с тем, как развивались общественность и культура. Камень, отвергнутый строителями, становился во главу угла. Оставалось сделать шаг вперед в другом отношении: возвести на степень права общественный интерес в произведении искусства.



[1] Мысль о том, что самовольное пользование чужим произведением искусства предосудительно, не чужда была народам древности, но до правильной защиты творений духа древнее право не додумалось. В то время, как сами поэты и художники находили убежище и покровительство у отдельных влиятельных лиц, творчество поэта и художника ограждалось от посягательств общественным мнением. У Ювенала, Горация, Марциала Виргилия и др. мы находим эпиграммы, бичующие плагиат, как недостойное занятие. В средние века плагиат и всякие недобросовестные действия с чужим манускриптом считались посягательством на чувство чести, правила морали и добрые нравы, a римское право в этих случаях не отказывалось давать потерпевшему actio iniariarum. См. Pouillet, Traite theorique et pratique de la propriete litteraire et artistique, 1908, p. 2—4, Dahn, Zur neuesten deutshen Gesetzgebung uber Urheberecht, Zeitschrift fur Gesetzgebung und Rechtspflege, B. V, 1871, S, 6 ff. Лишь после открытия искусства книгопечатания и гравирования возникает более или менее интенсивная юридическая защита произведений искусства, начинающая достигать верной постановки в наше время
[2] Ср., напр., ст. 572 Проекта Гражд. Улож. (изд. 1905 г), которая говорит об особом отношении опекуна к таким вещам опекаемого, к которыми соединены исторические или семейные воспоминания.
[3] Только вещи рыночного обмена — предметы торговли — неизменно носят в себе чисто имущественный, денежный субстрат.
[4] Renouard Tratte de droit d'auteur, p. 460: “Ile faut que сe travail comme tout autre, recoive son salaire ef qu' un prix materiel le recompense”.
[5] Шершеневич, Авторское право на литературные произведения, 1861 г., стр. 8 — С одной стороны несомненно, что труд автора ничего общего не имеет ни по силе, ни по значению с трудом, производящим экономические ценности и направленный на внешний объект, с другой — материальное обеспечение автора» едва ли играет главную роль при установлении юридической защиты авторского права.
[6] Что такое «Монополия в производстве и обращении особого вида экономических благ – книг», ограждающая, по словам Г. Ф. Шершеневича, ук. соч. стр. 14, и Schonberg'a, авторский доход с произведения? В сущности это напоминает привилегию, которая в прежне время даровалась автору свыше и считалась источником его прав. Хотя г. Шершеневич указывает, что „эта одна из тех немногочисленных монополий, которые не могут возбудить общественного неудовольствия в виду безусловной их необходимости и справедливости", но в настоящее время не приходится уже более говорить ни о каких монополиях автора, все правомочие которого и в том числе притязание на доход выводятся из существа авторского права. Эпоха, когда на доход автора с его произведений смотрели, как на что то исключительное (и даже недостойное), когда писатели и художники, уступая эти доходы другим, сами должны были, по словам немецкого поэта-сатирика, вылеживаться на соломе, как добрые фрукты, миновало и, нужно полагать, безвозвратно. Придумывать оправдание праву автора на доход теперь уже не приходится более.
[7] Тридцать лет - это тот период, который принимается за время жизни близкого умершему поколения и в других случаях. См. ст. 68, кн. 4 проекта гражд. улож., изд. 1903 г. о некоторых специальных завещательных распоряжениях и объяснения к этой статье на стр. 199: «Тридцатилетний срок, ограничивающий действительность условного завещательного распоряжения и т. д., соответствует приблизительно жизни одного поколения».
[8] Только в лице автора художественные и имущественные Интересы могут найти примирение, дробить эти элементы между разными субъектами (каковы общество с одной стороны и наследники с другой) не представляется возможным. При таком дроблении оказалось бы, помимо всего прочего, что в то время, как личность автора совершенно исчезла и должно наступить полно? господство общества над произведением, существовали бы управомоченные, для которых произведение—предмет денежного торга и которые, стало быть, властны распоряжаться временем, местом и способом публикования произведения, а может быть и совершенным изъятием произведения из оборота (на время или даже навсегда).
[9] Разнообразные и сложные черты авторского права вызывали и вызывают массу контроверз вокруг вопроса о природе авторского права. Авторское право привлекало к себе внимание таких исследователей, как Кант, Гегель, Фихте, Прудон, Блюнчли, Иеринг, Гирке. Им занималось множество юристов (и экономистов) в Германии, Франции и Англии. У нас об авторском праве писали Спасович, Муромцев, Шершеневич. Напряжении ума каждого исследователя по большей части сосредоточивалось на одной стороне вопроса с полным почти игнорированием других сторон многогранного института. В России можно ожидать возобновления этого спора в связи с новым законом.
[10] Kohler, Das Autorrecht, 1880, S. 74.
[11] Das Autorreclit, S. 5 f. Kohler в своем труде Urheberecht, an Schriftwerken und Verlagsrecht, 1907, определяя авторского права, как его Recht an einem ausserhalb des Menschen stehenden, aber nicht korperlichen, nicht fass-und greifbaren, Rechtsgute (S. 1), в то же время допускает, что авторское право gewisse Schritte mit dem Individualrecht (личным правом) pari passu gehen kann. Такая двойственность, впрочем, объясняется по мнению Kohlera, общими свойствами всякой собственности (17). Ал. Пиленко видит в авторском праве несомненное сходство с правами имущественными, но считает нужным отметить, что авторское право “имеет не мало сходства с правами личными”. В самом деле это необходимо вытекает из самой сущности того непонятного акта, который мы называем “творчеством” (Международные литературные конвенции, 1894 г. стр. 10 и 11). Напротив, другой представитель имущественной теории г. Шершеневич, Авторское право 1891 г., стр. 68, упрекает сторонников теории литературной собственности в том, что они “допускают крупную непоследовательность, когда утверждают, что она защищает не только имущественные, но и личные интересы”. “В чем заключаются эти личные интересы, спрашивает г. Шершеневич: в известности имени автора при распространении книги, в соответствии содержания последней с действительными взглядами автора, в неприкосновенной принадлежности мыслей, выраженных в сочинении данному автору?… Представим себе случай, что кто-нибудь, пренебрегая опасением вознаграждения (за контрафакцию), намеренно с целью повредить славе автора издает сочинение последнего в искаженном виде. Закон совершенно бессилен исправить причиненное зло, насколько напечатанная книга успела распространиться” (ibid.).

ГЛАВА II. Черты исторического развития института авторского права в Европе.
Что эволюция авторского права совершается в сторону укрепления личных и общественных его элементов подтверждается состоянием этого института в законодательствах Европы, в частности Германии, где ныне действующие законы 1901 г. и 1907 г. имели специальной целью усилить сравнительно с прежними законами именно эти стороны, особенно личную[1]. Об этом говорит история института на Западе и у нас. Прошлое авторского права, сравнительно недавнее, дает обильное указание на то, что с проникновением просвещения в глубокие народные слои, автор постепенно выходил из бесправного и жалкого состояния, в котором он первоначально обретался в Европе, становясь субъектами важного и высоко ценимого права. Хотя это право получало различную оценку в разное время, но общественное правосознание никогда не мирилось с мыслью о чисто имущественном свойстве этого права, а видело в нем прежде всего отражение власти писателя, художника, композитора над своим личным миром, правомочие защищать и охранять индивидуальную сферу своего интеллектуального творчества. Признавая духовную связь автора с содержанием и формой своего произведения, как основание юридических притязаний со стороны автора, европейское общество в тоже время мало помалу усваивало мысль о том, что и оно имеет долю законного участия в духовных продуктах своих отдельных сочленов, вправе видеть в этих продуктах нечто, создаваемое в его интересах и могущее при известных условиях сделаться общественным достоянием.
В классической стране обычного права, какой является Англия, мысль о необходимости юридической защиты продуктов духовного творчества, как таковых, в интересах распространения просвещения и правильной культуры, зародилась в самые ранние времена. Писатель имеет право противиться воспроизведению того, что составляет его ipsissima verba. Common law в защите авторского права исходило из “естественного” соображения о том, что никто не должен передавать чужие мысли, нашедшие внешнее выражение, публиковать их, без разрешения автора, и что репутация автора может претендовать на признание и защиту[2]. По принципам старого английского права, но отмененного, впрочем поныне, автор пользуется неограниченным правом на свой манускрипт, которым он располагает по своему усмотрению и на который не вправе накладывать арест кредиторы автора без его согласия Автор может ограничить число лиц, которым должно быть сообщено содержание манускрипта, и вообще устанавливать проделы и условия пользования этим манускриптом, а в случаях нарушения требовать компенсации[3]. В состав этой компенсации входить, по английскому нраву, не только возмещение имущественного ущерба, но и денежное вознаграждение за вред, причиненный личной сфере пострадавшего (моральный вред). Хотя авторское право официально конструировалось, как особый вид собственности (peculiar property), 110 с последней это право на самом деле никогда вполне не отождествлялось и никогда нарушение экономических функций авторского права не выдвигалось как conditio sine qua non судебного охранения[4]. Для всесторонней регламентации авторского права, для защиты многообразных интересов, связанных с этим правом, common law оказалось не вполне приспособленным особенно после введения книгопечатания, когда книга получила столь громадное значение. Достаточно сказать, что обычное право ничего не говорило о пределах пользования своим правом со стороны автора в смысле той или иной срочности этого права, так что, при желании можно было трактовать о „вечном" праве автора. С другой стороны, Common law защищало право автора на произведение, доколе оно не было опубликовано: будучи напечатано, произведение фактически сейчас же, стало быть, еще при жизни автора, могло сделаться общественным достоянием. На практике такой порядок вещей создавал неопределенность и большие затруднения, почему и призвано было к жизни дополнительное статутное право. Так же, как и во всей Европе, права автора на напечатанное произведение первоначально гарантировались привилегиями (Charter, letters — patent)[5]. И только изданный в 1709 г. акт делал первые попытки уделить авторскому праву принадлежащее ему место. Указывая на то, что в последнее время книгоиздатели свободно воспроизводят чужие сочинения, быть разрешения авторов, чем причиняется авторам большой вред вообще и материальный ущерб им самим и их семьям, закон на будущее время «в интересах побуждения ученых людей к составлению и писанию полезных книг», постановляет, что авторы напечатанных произведений будут пользоваться исключительным правом воспроизведения своих сочинений в течении 11 лет со дня первого напечатания, с тем, что если по истечении этих 11 лет автор еще будет находится в живых, он получит исключительное право еще на 14 лет. По истечении этих сроков авторское право в лице автора прекращается, и сочинение делается достоянием общества. Ограждая автора от всяких нарушений его прав, предоставляя автору в течение указанного срока все моральное и материальное, связанное с его произведением, станут вместе с тем создает ограничения в пользу прав общества еще при действии исключительного права автора. Так, в случае назначения непомерно высокой цены на экземпляры сочинения соответствующая, специально указанные учреждения, но ходатайству частных лиц, могут понизить эти цены. Такое постановление вытекало, в значительной мере, именно их сознания общественного права на произведение искусства.
Изданный в 1842 г. закон распространил срок защиты авторского права на время жизни автора (for the natural life of the author) с прибавлением семилетнего периода после его смерти, a закон 1890 г. увеличил семилетний срок до тридцати лет. По закону 1899 г. нарушением авторского права считается одно воспроизведение; за нарушение авторского права возмещается так называемый номинальный вред (nominal damages), т. е. присуждается вознаграждение за вред неимущественный; целый ряд постановлений гарантирует охрану личных прав и интересов автора (хотя нельзя отрицать и тоги, что учение об авторском праве, как о праве собственности, довольно сильно отразилось на законе 1899 г.). В настоящее время спор о существе и пространстве авторского права в Англии не прекращается. Раздаются влиятельные голоса за полное ограничение автора в пользу прав общества, за то, чтобы денежное отношение автора к произведению исчерпывалось единовременным вознаграждением при издании сочинения — не более. Художник (в широком смысле) — замечает Batty[6] — вправе свои творения хранить у себя, но когда он их опубликовал перед светом, он не может претендовать, чтобы они оставались его собственными: они делаются частью общественного запаса мыслей, и попытка затруднить свободное пользование ими в состоянии создать только трении и взрывы. “Продавать или выставлять произведения искусства за деньги не предосудительны: il faut vivre. Но контролировать их воспроизведение, продажу или выставку в течение серии лет-это просто значит домогаться накладывания цепей на человеческое развитие. Раз произведение издано, оно вышло из рук автора, оно перестало быть, выражаясь жаргоном поверхностных людей, его “собственностью”: оно стало “собственностью” человечества, и автор не может более распоряжаться его судьбой”[7]. В этих крайних рассуждениях всего лучше сказался протест против того крайнего же учения о литературной и художественной собственности, которое еще не мало распространено в Англии. Самый последний акт английского законодательства об авторском праве— An act to amend and consolidate the Law relating to Copyright—или, как он короче именуется, The Copyrigt Act 1911, вступивший в силу 1 июля 1912 года в качестве дополнения к прежнему закону, усиливать и оттеняет общественные правомочие. Он уделяет много места постановлениям о принудительных лицензиях, о праве частных лиц при известных условиях издавать произведение баз прямого разрешения автора (или его наследников), о регламентации цен на произведению и т. д. В то же время закон раздвигает и расширяет права самого автора, увеличивая их экстенсивно и интенсивно, распространяя защиту на кинематографию, хореографию, a самый срок авторского права в лице наследников возраст от до 50 лет (вместо прежних 30 лет). Английский законодатель хорошо понимает, что правильное отношение к авторскому праву должно приводить не к уничтожению авторского права в лице авторов, не к порабощению авторских интересов интересами общества, а к рациональному сочетанию и согласованию прав и интересов как отдельных лиц—авторов, так и общества.
На контингенте Европы правами автора начинают серьезно заниматься в конце 18-го века, не ранее. Бурлившие волны общественных движений подняли на поверхность и вопрос об авторском праве. До того времени право автора находило себе случайное и спорадическое признание в форме тех же привилегий, выдаваемых данному лицу на известное число лет или даже пожизненно правителями, университетами, королевскими музыкальными академиями и другими официальными установлениями.
В средние века с авторами мало церемонились, их произведениями располагали совершенно свободно. Уделом автора была либо угроза голодной смерти в настоящем и бессмертие в будущем, либо зависимость от подачек королей и меценатов. При таких условиях не могло быть речи о правильной защите ни материальных, ни тем более личных прав автора. Что касается привилегий, то, как и в Англии, они, мало соответствовали интересам автора и общества, как и в Англии, ими преследовались большей частью политические и цензурные виды. При этом следует заметить, что только вначале привилегии выдавались авторам (привилегия 25 июня 1517 г., выданная во Франции профессору философии Gelaja за сочинение Insolubilia, привилегии на издание старинных рукописей, писем святых отцов и пр.), впоследствии же все, привилегии предоставлялись книгоиздателям и разным «излюбленным» лицам, которые должны были заботиться que le, livre ne contenait rien de contrare a la foi ou a la surete de l’ Etat. Но и в эту эпоху авторы не чужды были сознания естественных прав на произведения своего ума и нередко открыто выражали негодование оскорбленной личности грубым нарушителям и хищникам. Общеизвестны жалобы Лютера против наборщиков и издателей, самовольно издававших его сочинения. Не материальные потери его смущали, а фальсификация его творений: An were der Schaden dennoch zu leyden, wenn sie doch meyne bucher nicht so falsch und schendlich zu richten... Gott ist recher uber solches alles. CM. Wachter, 20. Бывали случаи, когда авторы вследствие воспроизведения их творений недобросовестными конкурентами рассылали и выставляли плакаты с указанием допущенных фальсификаторами грубейших ошибок, дабы покупатели произведений могли исправить эти ошибки.
Когда под ударами первой французской революции падали и осыпались монополии и привилегии, их участь разделили и привилегии на произведения искусства. И тогда впервые лицом к лицу с законом стал автор, которого ранее за лесом издательских привилегий совершенно не видно было закону. Французской революции нужны были выразительные лозунги. Под лозунгом “права собственности” право автора всего успешнее могло приобрести широкую защиту, которая вполне импонировала французскому обществу, обязанному всеми новыми завоеваниями в области гражданственности именно писателям, философам и художникам. Еще за некоторое время до революции адвокат Louis d'Hericourt. отстаивая интересы провинциальных издателей против привилегий, даруемых только столичным издателям, доказывал в авторской мемории, что основой защиты произведения искусства от посягательств служит право автора, а не привилегия. Манускрипт, указывал d'Hericourt, если он не содержит ничего противного религии, государственным законам или частным интересам, представляет собою в лице автора добро, ему одному принадлежащее, на которое нельзя посягать так же, как нельзя посягать на деньги автора, его мебель или участок земли. Манускрипт— плод его трудов, которым автор может располагать для доставления себе, кроме почестей, составляющих предмет его надежд, также материальной выгоды для удовлетворения своих потребностей и потребностей лиц, связанных с ним узами крови, дружбы и признательности... Король не имеет права отказывать (автору) в выдаче или продолжении привилегии, как не имеет он права разрушить дом, которым обладает подданный на законном основании[8].
Этот взгляд на авторскую “собственность” нашел себе признание в правительственных декретах, один из которых (30 авг. 1777 г.) провозгласил, что создавший произведение и потративший на него труд “doit obtenir pour lui et ses hoirs a perpeuite la privilege d’editer et de vendre ses ouvrages”[9] Закон 19 июля 1793 г., установивший общие начала авторского права на произведения литературы, музыки и художества и действующий с изменениями до настоящего времени, трактует о праве собственности автора, хотя, надо тут же заметить, что составители его стремились к ограждению не одних лишь материальных интересов автора: имелось в виду утверждение всей полноты прав автора, a не только имущественных, провозглашение “декларации прав гения”, как выразился докладчик национального конвента Lacanal[10]. Говоря о праве собственности автора, закон 19 июля 1793 г. вместе с тем устанавливает, что это «право собственности» продолжается лишь на время жизни автора и в течение десяти лет после его смерти. По истечении этого срока произведение делается достоянием общества. По мысли законодателя, не выраженной прямо, но вытекающей как из приведенного закона, так из позднейших декретов, авторское право никогда не уничтожается окончательно: прекращаясь в лице автора и его близких оно продолжает существовать в лице общества[11]. Закон 1793 г. явился крупнейшим событием в области авторского права; он отразился на законодательстве других стран, в частности Бельгии. В XIX в. основанное на теориях и законодательных актах революционной эпохи учение о праве собственности автора разливалось так широко, что грозило совершенно потопить все другие стороны института. Срок охраны авторского права возрастал. Сначала он увеличивался только в отношении детей и вдовы покойного, затем расширены были права всех наследников (по закону 1866 г. срок авторского права вырос до 50-ти лет). В эпоху Наполеона III в стремлении утвердить авторскую “собственность” видели даже “эмансипацию мысли человеческой”. Контрафакция уподоблялась краже и наказывалась, как кража. Комиссии по пересмотру законов об авторском праве, заседавшая в это время во Франции, принимали за принцип своих работ бессрочность авторских прав и приравнение их к правам собственников — (Комиссия 1863 и др.). Только некоторые члены Комиссий осмеливались высказывать робкую мысль о необходимости по истечении известного срока после смерти автора ограничить права его наследников только рентами. Казалось что, раз получив толчок по известной линии авторское право бессильно было найти свой истинный путь, неуклонно катилось по данному направлению. Произведение искусства не далеко было от того, чтобы окончательно превратиться в устах юристов и законодателей в “вещь” наряду с деньгами и поземельным участком, в предмет “вечной” собственности.
Этому однако помешала та великая агитация, которая была поднята против собственнической тенденции, как в обществе, так и в среде самих авторов в середине девятнадцатого века. Среди обвинений литераторов, художников и композиторов в подчинении охватившему общество стремлению к материальному преуспеванию и спекуляции, в готовности ради наживы пожертвовать божественным даром учителей народа, сделать его исключительно источником денежных операций и расчетов, слышались упреки по адресу юристов, поддерживающих в авторах инстинкты невысокого качества, укрепляющих в них мысль, что произведение искусства такая же материальная собственность, как фабрика и участок земли. “Мы не думаем более о музе писал один видный исследователь— и она смежила свои крылья. Слава — ныне не более, как mauvaise rime, за которой больше не гоняются. Не для нее работают. Забота литератора и художника чаще всего сводится к обогащению. И таким образом законодатель, выполняя дело несомненной справедливости, протежируя одному из наиболее священных видов собственности, превратил литературу и искусство во что-то меркантильное, совершил зло почти неизлечимое”[12]. Со всех сторон и против всех имущественных течений в авторском праве шел протест. Выросшие на почве борьбы с материализмом два новых направления в этой области способствовали более правильному и сознательному отношению к институту, утверждая взгляды, отражающие его истинную сущность. С одной стороны, центр тяжести в авторском праве начали переносить с „вещи" на „лицо автора" (личные теории). С другой стороны—выдвинуты были на видные позиции социальные черты института, общественные интересы по отношению к произведению искусства, ради которых автор должен быть ограничен в своем — “беспредельном” прежде праве.
Представители персонального течения, преимущественно юристы германской школы, указывали, что сущность авторской защиты заключается в том, что произведение искусства, как продукт духа автора, составляет его личное достояние, и что никто не имеет права заставлять автора против своей воли говорить открыто с публикой, передавать ей часть своей личности, своего имени и своей авторской чести (ein Stuck seiner Person lichkeit, Namens und Seiner Autor — Ehre). Таким образом целесообразной охраной авторского права будет та, которая направлена на ограждение личности автора и его авторской чести. Такая охрана авторского нрава далека от защиты «собственника вещи», далека от обеспечения «пользования имущественным благом», но она соответствует понятию «произведения искусства», составляющего выраженный внешним образом духовный облик автора.
Отметая имущественные оттенки авторского права, снимая с него все материальные покровы, персонификаторы поставили сильный противовес разросшимся имущественным притязаниям в сфере авторского права, но их учение само по себе не могло вполне удовлетворить общественной мысли в виду того, что оно все же делало личность автора альфой и омегой авторской защиты и не могло дать поэтому ответа на многие самые животрепещущие вопросы. Должен ли автор иметь право устранять безусловно всякое пользование его произведением или нет? Какова судьба произведения после смерти автора? и т. д[13]. Представители социального течения в авторском праве, напротив, выдвинули на первый план общественный элемент. Отрицая всякую аналогию между произведением искусства, отражающим идеи и мысли, т. е. духовный мир, и материальной вещью, частицей мира внешнего, они настаивали, что общество должно беспредельно господствовать над произведением искусства, опубликованным и выведенным на Божий свет автором. Установление в пользу автора прав на произведение, как на вещь, они уподобляли обиранию общества, Сe serais pis que de Tusure car Tusure a la fin comme l’interet, ce serait creer un domaine de l’entendement et faire le public, l’ Etat, la societe, serfs de l'ecriture ce qui seraitpour cux cent fois pis que d'etre serfs de la glebe[14]. Это социальное учение в том виде, как оно развито его слишком прямолинейными сторонниками, заключая в себе, несомненно, много неприемлемых положений, полное несправедливостей в отношении автора, не мало однако способствовало подведению крепкого фундамента под понятие авторского права, уясняя его общественное значение. То, что раньше только чувствовалось, можно сказать, сознавалось интуицией, прозелиты социального учения выдвинули, как определенное требование, обращенное к законодателю. Вся дилемма в том, чтобы найти соответствующую конкретную форму для выражения в законе идеи общественного господства над произведением и примирить эту идею со справедливыми притязаниями самого автора, которых не может игнорировать правовое чувство.



[1] См. между прочим Allfeld, cit, S. 8: Im Uebrigen wurde die person liche Seite des Urheberechts noch mehr wie bisher betont. Можно сослаться на § 10 закона (затруднение принудительного взыскания), и § 9 (ограничения при добровольном отчуждении прав автора), воспрещение всякого, а не только механического воспроизведения, проч. и проч. Allfeld, ibid.
[2] Copinger, The Law of Copyright, 1909 г. p. 2.
[3] Copinger, The Law of Copyright, p, 6.
[4] По делу, в котором ответчику вменялось в вину, что он воспроизвел и выставил рисунки из домашней жизни королевы Виктории, работы самой королевы и принца Альберта, без их разрешения, благодаря тому, что эти рисунки случайно оказались в руках ответчика, суд указал, что автор манускриптов, пользуется ли он известностью или никому не ведом, занимает ли положение высокое или низкое, может желать, чтобы его манускрипты, независимо от их важности и независимо от того, составляют ли они предмет денежного оборота или нет (salablea or not), не были опубликованы без его согласия (Copinger, 11).
[5] Привилегии, носившие одиозный и запретительный характер в большей мере, нежели покровительственный, и весьма мало совпадавшие как с интересами автора, так и с интересами общества, подвергались уничтожению в лучшие эпохи английской жизни и вновь восстановлялись в пору реакционных стремлений правительства. Первоисточник этих привилегий коренился не столько в желании ограждать авторские права, сколько в стремлении наложить узду на печатное слово, сделавшееся столь опасным для спокойствия тогдашних правителей. Первая привилегия дана была в XVI веке компании стационеров (The Charter af the stationers Company), заведующей книгоиздательским делом в Англии по настоящее время. В том же веке ряд декретов Звездной Палаты подтвердил право этой компании выдавать разрешения на напечатание произведения и обязанность каждого не печатать ничего, под страхом штрафа и ареста, без такого разрешения, при чем самым тщательным образом регулировались способ получения лицензии и порядок выхода в свет сочинения (цензура).

[6] Copyright, The Law Magazzine and Review, November 1909 p. 65

[7] Batty, Copyright, ibid.

[8] См. PouilIet, 11.


[9] Исключение сделано для того случая, когда автор уступит право издания книгопродавцу и когда продолжительность авторской привилегии ограничивается жизнью автора. Pouillet Tratte, etc, p. 12.


[10] “Do toutes les proprietea la moin susceptible de contestation c'est sans contredit сelle des productions dn genie; et si quelque chose doit etonner, c'est qu'il alt fallu reconnaitre cette propriete” CM. Pouillet, 14.


[11] Наполеоновский декрет от 1-го жерминаля XIII года о посмертных произведениях, делая ссылку на прежние законы, указывает: Considerant qu'olles (законы) “declarent preprietes publiques les ouvrages des auteurs morts depuis plus de dix ans” etc. С своей стороны и этот декрет сам тоже упоминает об “общественной собственности” (art. I).

[12] Pouillet, Traite etc, p. 25. Изложенное рассуждение характерно в том отношении, что оно исходит от ученого юриста, который сам исповедует теорию авторской „собственности". Неизлечимость зла, на которое указывает Pouillet, в том именно заключается, что с одной стороны право автора есть „священнейшая собственность" и меркантильный автор, стало быть, только старается целиком использовать закон, a с другой стороны за автором стоит, заявляя притязания, крылатая муза, с которою однако закон, по-видимому, совершенно не должен особенно считаться...
Конечно, преувеличен взгляд, который падение нравов в искусстве объясняет исключительно состоянием законодательства об авторском праве, но что законодатель не может в данном случае вполне отклонить от себя упрек—это едва ли подлежит сомнению.
[13] Bluntschli (Deutsches Privatrecht, 1860, s. III ff), усмотрев в авторском праве ein persoliches Recht des Urhebers, заключающееся в исключительном праве на сообщение своих мыслей sein ausschlieszliches Mitteilungsrecht), указывал, что для юридической природы авторского права имущественная ценность произведения имеет второстепенное значение и что после того, как, произведение издано, оно делается отчасти достоянием общества через сообщение. Упомянув вскользь, что по опубликование произведения следует уже принимать во внимание «права общества», Bluntsehli далее не останавливается на этом вопросе, очевидно, не придавая и ему большого значения. А между тем именно это «право общества» служит одним из рычагов, которые двигают и дают полный ход в настоящее время развитию института, авторского права. (Апология «личной» теории — в труде Gierke, Deutsches Privatrecht, B. l, см. в особенности стр. 748—760)
[14] Proudhon, Les majorats litteralres, 1868, p. 38.

ГЛАВА III. Авторское право в России.
Нашему законодателю незнакомо было почти совершенно представление об авторском праве, как о частной привилегии[1]. Русское законодательство интересовалось авторским правом во-первых с точки зрения чисто государственной в виду возможности распространения в произведениях искусства «вредных для государства идей», во-вторых с точки зрения прав автора, которые всегда признавались, как естественное последствие связи автора с его произведением, и в третьих, наконец, с точки зрения интересов науки и просвещения, официально насаждаемых в России. Постановления об авторском праве включены были первоначально в Цензурный Устав, где они впервые появились вместе с самим Уставом 1828 г. в виде пяти статей. Опубликованные затем правила лишь дополняли эти постановления, и только в своде законов более позднего издания нормы авторского права очутились в виде приложения к 420 ст. X т. I ч. Но и здесь, несмотря на стремление к дифференциации, сохранилась статья (21 прил.), по которой «напечатавший книгу без соблюдения правил Цензурного Устава лишается всех прав на оную». И здесь авторское право во многих отношениях подчинено было комитетам и инспекторам по делам печати (ст. 27 прил. к 420 ст., по продолжению 1906 г.), наблюдавшим за исполнением предписаний об авторском праве. В отношении самого автора прежний закон указывали, что автор может пользоваться «во всю жизнь своим произведением, как имуществом благоприобретенным», но этим главным образом отмечалось, что имущественная ценность авторского права не имеет родового характера, при чем этой имущественной ценности) отнюдь не исчерпывалась в законе вся сущность прав автора. Закон не отвергал и личных прав автора. Так, еще в своде законов 1857 г. заключались статьи, перенесенные затем целиком в Устав гражданского судопроизводства, об ограничении взыскания «с сочинений, переводов и рукописей» (2193,2195 и 2411 X т. 2ч.). В Уставе гражд. суд[2]. о произведениях искусства упоминается наряду с иконами и ризами. В охранение личных прав автора, a не по иным каким-либо соображениям, сокращалось право кредиторов продавать против воли автора его сочинения и переводы. Основываясь на прежних постановлениях авторского права, Правительствующий Сенат еще сравнительно недавно (реш. гражн. № 110—1909 г.) разъяснил, что литературный труд, как бы он ни был скромен и малозначителен сам по себе, не может быть оцениваем всегда с точки зрения лишь одного барыша. «Труд этот, указывает Сенат, может несомненно иметь значение для автора и вне той материальной выгоды, которую таковой приносит ему». При этом Сенат имеет в виду выгоды чисто индивидуального характера, как добрая репутация автора и пр. Находила себе отражение в прежнем законе и общественная сторона авторского права. Еще при жизни автора последний должен был терпеть выписки со стороны всех и каждого из его произведений в определенном размере для ссылок (ст. 15), помещение его статей, отрывков или других сочинений, без его согласия, в хрестоматиях и учебных книгах (от. 11) и пр. и пр. Через 50 лет после смерти автора ого произведение становилось общественным достоянием (1185 ст. X. т. 1 ч., ныне отмененная в виду ст. 11 Положения). Цензурный устав предписывал, что с истечением установленного срока со дня смерти сочинителя «его творения, кому 6ы оные дотоле ни принадлежали, становятся «собственностью пу6лики и всяк может печатать, издавать и продавать оные беспрепятственно» (§ 137).
Положение 20 марта 1911 г. развило и углубило эти начала старого закона и старой практики, стараясь придать им определенное значение и смысл. Хотя в основу реформы легли правила Проекта Гражданского Уложения, в достаточной мере отставшего в данном вопросе от условий современности, но обсуждению подвергались не самые эти правила, a построенный на них Проект Министра Юстиции. Проект Министра Юстиции ставил себе целью не только возможно более оградить, Ито сравнению с действовавшим законодательством, наших русских авторов, но и подняться до уровня европейского законодательства и европейской практики в этом вопросе вследствие предстоявшей необходимости для правительства в близком будущем вступить в международные соглашения в силу принятых на себя государством обязательств (в торговых договорах последнего времени)[3]. В законодательных учреждениях проект подвергся подробной критике и был обработан с точки зрения новейших принципов видными специалистами авторского права. Можно при этом заметить, что в Проекте Министра Юстиции (и в Государственном Совете) обращалось внимание на моральные свойства авторского права, на «сторону нравственную, тесно связанную с личностью автора», как говорил Министр Юстиции, — в Государственной Думе оттенялось социальное значение института, «общественное содержание продукта духовного творчества», по прекрасному выражению докладчика О. Я. Пергамента[4].
Обратимся к ближайшему рассмотрению нового закона и к тому, как смотрит закон на сущность авторского права, его предмет, субъекта и пр.

 

[1] Русские законы предоставляли привилегии исключительного издательства некоторым юридическим лицам публичного характера, ученым корпорациям, академии наук (издание календарей и ведомостей), и лишь в 19-м веке занялись обеспечением авторских и издательских прав за частными лицами. Спасович, Права авторские и контрафакция, 1865 г., стр. 13.
[2] Устав гражд. суд. ст. 1041 и 1042.
[3] См. речь Министра Юстиции, в Стеногр. Отч. Г. Д., стр. 1447.
[4] Впрочем, Министр Юстиции пытался даже перебросить мост между интересами авторов и интересами общества. «Когда мы говорим об интересах автора, то в сущности мы говорим об интересах науки, литературы и искусства, и эти интересы, как свидетельствует опыт многообразнейших законов об авторском праве, т. е. интересы культуры, широко понимая это выражение, лучше всего обеспечены при наиболее правильно ограждающем интересы авторов законе». Ст. Отч. I. Д„ стр. 1450.

ГЛАВА IV. Сущность авторского права по Положению 20 марта 1911 г.; права автора и правомочие, их отличительные особенности; общественное право в произведении искусства.
Новый закон не определяет, что такое авторское право, и в этом, конечно, особой нужды нет. Даже с точки зрения теоретической трудно, почти невозможно, одной формулой охватить все стороны вопроса. С точки зрения практической всякая шаблонная формула, кроме того, могла бы оказаться часто вредной и напрасно стесняющей совесть судьи. Во всяком случае, если бы необходимо было дать определение авторскому праву, то в состав этого определения должно было бы войти: 1) господство лица над выраженными во внешней форме продуктами его индивидуального духовного творчества, обнимаемыми понятием произведения искусства в широком смысле слова (литературы, художества, музыки) и 2) известная степень господства общества над произведением искусства своего сочлена.
Что касается специально господства автора, то оно заключается в волевых проявлениях автора по отношению к тому, что составляет часть его личности, во власти творчески выражать свои мысли и чувства. В этом смысле право автора имеет аналогию с такими правами, как право на честь или имя — jura pеrsonalissima. Догма русского гражданского права не выработала стройной системы личных прав. Наше гражданское право продолжает питаться в этом случае, как и вся почти западная наука, традициями римского права, которое знало только несколько определенных личных прав, рассеянных по обширному морю прав и правомочий экономического свойства, Несомненно, однако, что старый взгляд на гражданское право, как на средоточие имущественных отношений, с развитием представления о личности и ее правах, подвергается значительным изменениям, a с тем вместе изменяется понятие гражданского права, охватывающее ныне не только отношения к вещи и к имуществу, но и к собственной индивидуальности. Слабое развитие у нас учения о личных правах вообще не помешало, однако, новому закону выдвинуть специфические личные правомочие автора и уделить им соответствующее место, признать и охранить печать личности автора (vinculum spirituale) на идеях, образах и мыслях, выраженных в данной форме. Закон не только не допускает мысли о разъединении произведения или отдельных его частей с автором, о присвоении произведения кем-либо другим по какому бы то ни было основанию, но даже и тогда, когда самим законом дозволяется использование произведения для известных целей, требуется указание источника позаимствования, так что внешним образом vinculum spirituale закон старается сохранить и в том случае. Закон признает взаимоотношение между теми или иным внутренним состоянием автора с одной стороны и его произведениям с другой. Автору дается возможность хранить продукты своего духовного творчества на уровне своей индивидуальности и своей личности. Исходя именно из этих соображений, даже при отчуждении автором отдельных правомочий (издательский договор), закон возлагает на контрагента-издателя целый ряд обязанностей относительно времени, места и способа пользования произведением[1]. При этом право автора доходит до возможности полного отказа от договора, если обнаружатся уважительные основания, вынуждающие автора отказаться от опубликования своего произведения (ст. 68, ч. 2). Таким образом, автору стоит лишь, при некоторых условиях, доказать, что его взгляды существенно изменились сравнительно с тем, как они изложены в произведении, что сообщение его мыслей другим стало для него ненужным или бесполезным, и он вправе изъять свое произведение из внешнего мира, в чьем бы пользовании оно ни находилось: никто и ничто не могут вынудить его делиться мыслями с обществом против своего желания...
Все эти и целый ряд других подобных же постановлений закона, отдельных и поневоле казуистичных, при обобщении, дают в синтезе яркий образ индивидуального права автора: такой синтез вполне соответствующий смыслу и цели нового закона, в состоянии дать твердую опору при шествии через лабиринт споров и контроверз, возникающих при применении норм авторского права на практике.
Приведенные положительные указания закона на личные свойства авторского права находятся не в противоречии, a в гармонии с теми конкретными правомочиями автора, которые Положение об авторском праве, как акт, преследующий жизненные цели, счел нужным оттенить и выговорить для автора. И здесь мы нигде не найдем подтверждения, что закон занят исключительно заботой о материальных выгодах-правах автора. Определяя авторские правомочия, закон подобного ограничения не вводит и сущность этих правомочий с денежной эксплуатацией не отождествляет. Известно, что в прежнее время существовало убеждение, что некоторые звезды обращены к нашей планете одной только светящейся стороной, другая или другие стороны — пребывают в вечном мраке. Ученым нетрудно было отделаться ныне от этого мнения, как от предрассудка, недостойного науки. Столь же сознательно составители закона об авторском нраве, следуя за западной наукой права, отвергли предрассудок, будто право автора имеет значение для нас только той своей частью, которая обращена к экономическому обороту.
В чем заключаются конкретные правомочие автора с точки зрения действительного смысла закона?
Закон указывает, прежде всего (ст. 2), что автору принадлежит исключительное право всеми возможными способами воспроизводить, опубликовывать и распространять свое произведение[2].
Право «воспроизведения», впервые определенно выговоренное у нас Положением в интересах расширения и укрепления сферы личного господства автора, имеет самостоятельное значение в законе, который не требует, чтобы воспроизведение имело непременно имущественные цели. Если самое воспроизведение есть специальное право автора то присвоение себе этого права другим лицом представляет собой нарушение, независимо от того, что имел в виду нарушитель и причинил ли он денежный ущерб автору или нет. Существенно только, чтобы это не было воспроизведение для собственного пользования (что разуметь под последним, на этом останавливаться здесь не буду)[3].
Также, как и воспроизведение, — распространение и публикование не предполагают непременно денежных выгод. Автору предоставляется решать и определять не только то, проявлять ли на свет Божий продукт своего духовного творчества, но и то, следует ли произведение пустить в оборот и в каких кругах близких, интимных или далеких, a также и то, публиковать ли это произведение, т. е. сообщать ли всем и каждому свои образы и идеи, выраженные во внешней форме.
В частности, в отношении литературного произведения Положение дает автору исключительное право на публичное изложение непоявившегося в свет произведения или опубликование его содержания, объявляя незаконными такого рода изложение и опубликование со стороны постороннего лица без разрешения автора (ст. 27). Поэтому появление в печати содержания нс изданного в свет литературного произведения, сделавшегося столь обычным в последнее время по отношению к предметам вдохновения крупных писателей, не будет допустимо, разве сам автор даст на то свое согласие. Как видно из проекта Министра Юстиции, правило это должно составлять лишь дальнейшее развитие общего начала, в силу которого всякое произведение автора подлежит охране закона, и притом с самого момента его возникновения, a отнюдь не со времени лишь его издания и согласно которому автор имеет исключительное право опубликовать свое произведение[4]. Составляя развитие понятия авторского права, как определенной совокупности индивидуальных правомочий, изложенное правило вносит новый принцип, незнакомый прежнему праву, предоставлявшему свободу каждому опубликовывать содержание непоявившегося в свет произведения. От этой свободы нередко существенно страдали интересы автора, не только имущественные, но и личные: опубликовывая неизданное произведение, распространитель часто искажал его, убивал интерес к самому произведению, делая его в иных случаях даже совершенно излишним. Несомненно и то, что при воздержании от публикования своего произведения автор может руководствоваться всего чаще преждевременностью публикования, недостаточной зрелостью произведения и другими соображениями глубоко интимного свойства.
Особый характер ст. 27 дает основание думать, что в ней идет речь только о праве «первого публикования» и, что если автор сам или с его разрешения кто-либо иной опубликовал содержание произведения или хотя бы его существенной части, то этим каждый уполномачивается на дальнейшее опубликование (ср. ст. 11 Герм. Зак. 1901 г.).
Под «непоявившимся в свет произведением» следует разуметь не только такое, которое существует в манускрипте, но и такое, которое носится только в душе автора. Так, сюда подходит сообщение содержания стихотворения или даже целой поэмы, не переданных еще автором на бумагу, сообщение содержания предполагаемой драмы, научной теории. Тут кстати заметить, что новый закон приурочивает возникновение авторского права не ко времени издания произведения и даже не ко времени воплощения его во внешней форме, a к гораздо более раннему моменту, теряющемуся в психике автора... В этом отношении на практике при применении закона возможны, конечно, большие споры и серьезные трудности, но устанавливать здесь границы и меры может только суд в каждом отдельном деле.
Развитием понятия об авторском праве на литературное произведение является также исключительное право публичного исполнения драматического произведения (ст. 47). Закон не определяет, что такое исполнение публичное, предоставляя этот вопрос в каждом отдельном случае разрешению суда в виду возможности дать определение понятию в самом законе[5]. Несомненно однако, что публичное противопоставляется здесь частному, кружковому, и предполагает возможность присутствования всякого желающего. Там, где мы имеем дело с исполнением в тесном кругу заранее определенных лиц, исключительному праву автора нет места: у порога семьи, частного кружка право автора прекращается. Но исполнение произведения перед публикой, все равно за плату или без платы, существенным образом затрагивает права автора, далеко не исчерпывающиеся материальными интересами. Поэтому только те, кому автор дал разрешение на исполнение его произведения, управомочены публично его разыгрывать, безотносительно к тому, ставят ли они пьесу с целью барыша, художественной или благотворительной, лишь бы налицо была возможность широкого оглашения[6].
Такое же широкое оглашение произойдет и при публичном чтении как драматического, так и не—драматического произведения. Защищая автора литературного произведения от оглашения его литературного произведения путем представления на сцене, закон, однако, ничего не говорит о праве публичного чтения. Между тем право публичного чтения играет роль в кругу авторских прав. (Литературные произведения могут состоять из драматических сцен и декламации вспомним «Братьев Карамазовых» в постановке Московского Художественного Театра). В Германии высказываются против авторского права, на публичное чтение произведения, но усматривая в публичном чтении элемента распространения (Daude, die Reichsgesetze uber das Urheberecht an Werken der Literaturar und der Tonkunst, 1910, S. 33, Wachter, cit 16, Allfeld, Kommentar etc, S. 118). В английской литературе высказывается противоположный взгляд. Новый закон 1911 г. считает нарушением авторского права the reading or citation in public by on persou of' reasonable extract from any published work (2, VI). Если принять во внимание, что Положение об авторском праве 20 марта 1911 г. говорить о «воспроизведении, опубликовании и распространении» в общем смысле, не давая исчерпывающего перечня правомочием автора и видам его господства над своим творением, что публичное чтение довольно серьезно затрагивает литературную честь и репутацию автора, заинтересованного в том, чтобы его произведение читалось в надлежащее время, в надлежащем месте и надлежащими лицами, что поэтому публичное чтение сочинения без согласия автора есть, несомненно, помимо всего прочего, посягательство на его личные права, придется признать, что смыслу нашего закона более соответствует предоставление только автору разрешать прочтение его произведения перед публикой, все равно в лицах или путем простой декламации.
Затруднения, связанные с получением каждый раз разрешения автора на публичное чтение его произведения, не могут иметь решающего значения, так как эти затруднения касаются практического применения закона. К тому же затруднения устранимы практическими мерами. На затруднения указывалось при обсуждении закона в Государственном Совете и по отношению к разрешениям на постановку драматических произведений, однако эти указания ни в чем не повлияли на издание правила об исполнении драматических произведений (см. стеногр. отчеты Гос. Совета, сессия VI, засед. 6, стр. 246 и след.) нс всякий автор склонен создавать ограничения в публичном чтении его произведения, но закон поступает последовательно и справедливо, предоставляя автору в этом случае право воспрещения. Автор может воспользоваться этим правом или отказаться от него (в последнем случае даже путем особой пометки на своих произведениях).
Что касается музыки, то исключительное право на исполнение музыкального произведения обусловлено помещением на каждом экземпляре указания, что композитор оставил за собою это право. При наличности такой оговорки публичное исполнение даже незначительного романса будет считаться нарушением прав композитора. Публичное исполнение музыкально-драматических произведений, то есть таких, которые предназначены для сцены, заключая в себе текст и музыку, вместе слитые, составляет безусловное право автора, независимо от оговорок на экземплярах (ст. 47). Такая разница между правами на музыкальные и музыкально-драматические произведения объясняется не каким-либо особым различием в самом существе этих прав. В проекте Министра Юстиции по поводу «особого положения музыкальных произведений в отношении публичного их исполнения» указывалось что «хотя нельзя отрицать возможности для композитора получать вознаграждение за публичное исполнение этих произведений, но этот источник дохода не имеет для него того первенствующего значения, как в произведениях драматических и музыкально-драматических. Кроме того композитор этих произведений далее не всегда заинтересован в запрещении самовольного их исполнения, так как оно, нередко, способствует успеху продажи отдельных экземпляров»[7]. Ha самом деле, однако, причины указанного разграничения надо искать в условиях исторического характера, благодаря которым музыкальные произведения с большим трудом завоевали себе право на юридическую защиту. В то время, как автор литературного произведения получил уже от закона санкцию на охрану всесторонних его интересов, композитор едва-едва признавался субъектом авторских прав, о котором закон мало заботился в виду небольшого значения для общества музыки в прежнее время. Скупость законодательной охраны сказалась в том, что признавалось возможным предоставить композитору исключительное право только на музыкальные пьесы, как оперы и оратории, другие же музыкальные произведения были свободны от запрещений, не взирая на личный прежде всего ущерб, причиняемыми этим композитору. Последнему давалось лишь право особо устанавливать запрещение. Так обстояло дело по X т. 1 ч. (прим. 2 к ст. 420). В таком виде правило удержано и в новом законе, еще не решившемся раздвинуть авторское право композитора до надлежащих его пределов[8].
Воспроизведение, распространение и т. д. относятся к категории внешних действии над продуктами духовного творчества. Автору закон представляет не только эти внешние действия, но также исключительное и полное господство над тем, что составляет внутреннюю сущность произведения, его содержание. Автору и только автору принадлежит право изменения, приспособления. Всякого рода чужие акты в этом смысле являются нарушением авторского права, безразлично, улучшают ли они или ухудшают произведение, как предмет имущественного оборота или в другом отношении. До тех пор, пока продолжается индивидуальная связь автора с его произведением, пока измененное произведение носит в себе отпечаток его духовной личности, мы имеем дело со сферой авторского господства, не допускающего постороннего вмешательства; только тогда, когда в преобразованном произведении теряется всякий след личности прежнего автора, на сцену является хотя и позаимствованное, но в то же время совершенно самостоятельное произведение искусства. Такая мысль закона, не будучи выражена в общей форме, вытекает из отдельных частных постановлении. Так, по 20 ст. Положения, даже лицо, которому, как выражается закон, «вполне или в части уступлено авторское право на произведение, не вправе без согласия автора или его наследников издавать или публично исполнять это произведение с дополнениями, сокращениями и вообще с изменениями. Исключаются законом только такие вызываемые явной необходимостью изменения, в согласии на которые автор не мог бы по доброй воле отказать (та же статья) и которые стало быть личности автора и его творческого создания нисколько не затрагивают.[9] Автору закон предоставляет исключительное право драматизации повествовательного произведения и перевода драмы на повесть, что вытекает из 31. ст., по которой переделка повествовательного произведения в драматическую форму или драматического произведения в повествовательную форму без согласия автора (или его наследников) не допускается. Согласно 33 ст. Положения автор пользуется исключительным правом на перевод, хотя, впрочем, это право поставлено в зависимость от оговорки на заглавном листе или в предисловии сочинения о сохранением за автором права перевода[10]. В отношении произведений художества закон считает нарушением авторского права повторение, размножение или издание произведения, в целом или в части, всяким способом, относящимся к тому же роду искусства (ст. 55, п. 1) и yе признает нарушением изображение произведения живописи средствами ваяния, a произведений ваяния средствами живописи (ст. 56, п. 1). Вместо подробного перечисления способов воспроизведения закон дает суду общие директивы по соображению различных родов художественного искусства, a именно живописи, в которой предметы представляются на поверхности, ваяния, сохраняющего осязаемые формы предмета, и зодчества (архитектуры). При передаче идей и образов из одного рода художества в другой, даже когда заимствуются не только мысль, но и подробности ее развития, по мнению законодателя, имеется налицо существенная переработка чужого художественного произведения, дающая право признать переработанное произведение продуктом духовного творчества нового автора[11]. Но так как живопись и ваяние допускают различные отрасли, то закон и счел нужным пояснить, что сохранение индивидуальных черт мыслей и образов произведения одной отрасли в произведении другой есть только измененное; воспроизведение первого, право на которой принадлежит одному автору оригинала. Наконец, закон санкционирует также исключительно - право композитора музыкального произведения на составление и издание сокращений, извлечений и попурри, на переложение произведения на один или несколько голосов, на другие тона, отдельные инструменты или целый оркестр, переинструмировку и перевод на всякого рода механические ноты. (ст. 42). Насколько в музыкальной вариации сохраняется прежняя мелодия, отражающая в себе музыкальные идеи и мысли оригинала, необходимо считаться с правом автора оригинала (droit de la melodie). Здесь еще более, чем в литературных и художественных произведениях, право автора исключает всякое свободное обращение с музыкальным произведением со стороны других. Справедливо указывали представители музыкального. мира, что право композитора на изменения и т. д. должно быть совершенно безусловно, что «не могут, не должны быть допускаемы без ущерба для композитора никакие заимствования, без его разрешения, потому что в музыке небольшая, но гениальная, мысль (мелодия) составляет иногда весь центр или существенную часть даже крупнейшего произведения (мелодия в опере Риголетто) квартета, чудесная мелодия квинтета Моцарта,—с кларнетом и Andante—главная мелодия в Andante первого струнного квартета Чайковского и др.[12] В проекте Комиссии Государственного Совета содержалось указание об «исключительном праве композитора на созданные им мелодии». Опущено было это замечание в законе потому, что оно признано было мало определенным и способным создать на практике затруднения. Принято было во внимание, что закон допускает издание, без разрешения автора, вариаций, транскрипции, фантазии и т. д., т. е. именно пользование чужими мелодиями, при том условии, если все эти сочинения настолько уклоняются от оригинала, что должны быть рассматриваемы как новые и самостоятельные музыкальные произведения (Проекта ст. 41, закона ст.—43). Итак: раз мелодия настолько переработана, что связь музыкальной мысли, выраженной в известной форме, с индивидуальностью композитора порвана, интерес композитора по отношению к этому произведению стушевывается, не затрагиваются его права, ни имущественные, ни личные. При сохранении мелодии в существенной части всякого рода сокращения, извлечения и пр., какие бы до сих ни существовали в музыкальном мире обычаи по этому поводу, составляют предмет исключительного правомочие композитора и, стало быть, дают ему законное основание на судебный иск в случае самовольного совершения этих действий кем-либо.[13]
Такой же иск дается композитору и против всех тех, которые переложат без его разрешения музыкальное произведение на диски, пластинки, цилиндры, для механического исполнения музыкального произведения.
Переложение на механические инструменты есть нечто среднее между тем, что было выше названо внешним действием над произведением искусства, и воздействием на внутреннюю сторону продуктов духовного творчества: в таком переложений заключается не только «воспроизведение», но и в некотором смысле «приспособление». Прежний закон не упоминал о переложении на механические инструменты и подобное переложение, до издания. Положения об авторском праве, едва ли могло считаться нарушением авторских прав. Ст. 42 и 43 прил. к ст. 420 X т. I ч. воспрещали, так сказать, духовные операции с музыкальными произведениями,— издание в нотах, в переложениях на живые, инструменты, публичное исполнение в театре или концерте и т. п. С развитием и распространением механических инструментов поставлен был на Западе, a затем и у нас вопрос об охране произведений искусства от самовольного «механического» воздействия на них: правомочие автора были пополнены исключительным правом на переложение произведения на всякого рода механические ноты (ст. 42). Хотя 42 ст. говорит о музыкальных произведениях, но несомненно, что и литератор пользуется исключительным правом переложения своих сочинений (рассказов, куплетов) на граммофоны и фонографы, и только в виду частых случаев переложения на механические инструменты именно музыкальных композиций закон лишь о них и упоминает[14]. В отношении самих механических инструментов, нет надобности делать разницу между граммофонами фонографами, пианолами с одной стороны и простыми шарманками с другой. Если принять во внимание тот нравственный вред, который часто связан для композитора с машинальным исполнением его произведения, нередко совершенно чуждым и даже противным замыслу автора, то станет понятным, что вопрос о том, обладает ли инструмент переменными пластинками (граммофон) или специально приспособленными для инструмента валиками, не имеет, вопреки мнению некоторых,[15] решительно никакого значения. Закон такого разграничения не делает, a для автора безразлично, как именно коверкают его произведение, на сиплом ли граммофоне или уличной шарманке. Не играет решающей роли то обстоятельство, что исключительное право композитора перелагать произведения на механические инструменты обязано своим происхождением изобретению инструментов с подвижными пластинками, дающих возможность исполнять неопределенное лишь число, a сколько угодно произведений на одном инструменте. По мысли и букве внешнего закона должна считаться запрещенной всякая самовольная механическая передача звуков, независимо от характера инструмента, издающего эти звуки. Конечно, не каждый композитор сочтет нужным защищать свои права в отношении «шарманки», хотя можно привести случаи сильнейшего протеста и против шарманки со стороны выдающихся композиторов (в Италии). Быть может, найдутся композиторы, которые в исполнении шарманки увидят популяризацию перед народом их творений и даже «народную пользу» от такой музыкальной популяризации. Но право должно оставаться правом для тех, кто пожелает им воспользоваться, должно сохранять свое принципиальное значение независимо от условий его осуществления в отдельных случаях.
Закон создал для автора значительное ограничение, заимствованное из Германии и заключающееся в том что если композитор (автор) лично или с его разрешения другое лицо воспользовались правом переложения на механические инструменты для продажи, то предоставляется всякому другому торговцу требовать от композитора принудительно уступки права такого же переложения на вознаграждение, определимое судом (ст. 42, ч. 2). Постановление это, предложенное Германией на Берлинской Конференции при пересмотре Бернской конвенции, но не принятое конференцией, a затем вошедшее в 22 ст. Германского Закона и в наше Положение, должно способствовать развитию индустрии механических инструментов, интересы которой в данном случае сочли нужным поставить выше личных прав и интересов авторов, и композиторов (см. Allfеld, Der Entwurf eines Gesetzes zur Ausfuhrung der revidierten Bernen Uebereinkunft, Deutsche Juristen—Zeitung, 1910, S. 275. Специальная цель закона (лицензия дается только владельцам «механических для сего заведений») требует точного определения границ применения закона. Между прочим закон, говорит о принудительной уступке права «такого же переложения», стало быть суд должен помимо всего прочего взвесить, соответствует ли способ переложения, которого домогается фабрикант, тому, который избран самим композитором. Наши фабриканты, по-видимому, шире понимают этот льготный закон: достаточно, напр., чтобы автор дал разрешение переводить произведение на граммофон и лицензией можно, по их мнению, домогаться уступки права перевода на всякий иной механический инструмент. Вряд ли однако суды пойдут по этому пути толкования.
Предоставляя автору исключительное право всякого рода воздействия на предмет своего духовного замысла—воспроизведения, публикования, размножения, изменения, сокращения, приспособления, закон учитывает, кроме материальной ценности, личное отношение автора к произведению, интеллектуальную связь творца с творением.
Это же личное отношение заставляет видеть в авторском праве не только исключительное, но и неотъемлемое и неотчуждаемое право, настолько тесно связанное с самим автором, что оно не может быть от него отделено, не может стать самостоятельным предметом оборота. Отчуждение авторского права в настоящем значении слова немыслимо ни принудительно, ни даже добровольно. Хотя в ст. 8 Положения говорится о договоре об отчуждении авторского нрава,[16] но здесь имеется в виду, по-видимому, только отчуждение quoad exercitium, a не quoad substantiam, т. е. уступка отдельных правомочий автора, заключающих в себе элемент имущественной ценности. Каждый раз, когда в мотивах закона упоминается, что авторское право, как право имущественное, подлежит отчуждению, выражается не более, как в упрощенной форме общая мысль о том, что авторское право подлежит отчуждению, поскольку оно является имущественным правом. Иначе, пришлось бы допустить, что все те личные права автора по отношению к своему произведению, о которых так много и так энергично распространяются предварительные проекты и которые охраняет в целом ряде отдельных постановлений новый закон, с отчуждением авторского права, либо совершенно исчезают, либо переходят на нового приобретателя. И то и другое в одинаковой мере невозможно. По германскому закону 1901 г. право автора kann becahrankt oder unberchrankt auf andere ubertragen werden, ст. 8. Напротив, действующий австрийский закон 1895г. определенно говорить о передаче лишь, осуществления авторских прав. Весьма авторитетные германские юристы настаивают, что и по смыслу германского закона только экономические функции авторского права могут быть предметом сделок[17]. Положение об авторском праве, не разрешив издателю (ст. 70), без согласия автора или его наследников, вносить какие-либо дополнения сокращения и вообще изменения как в самое произведение, так и в заглавие и обозначение на нем автора, воспретило это в ст. 20 в несколько иных выражениях, обозначающих ту же мысль, и лицу, которому «вполне или в части уступлено авторское право». Отчуждение авторского права о котором упоминается в ст. 8, в конечном счете аналогично с качественной стороны уступке прав издателю. Можно указать, между прочим, что в проекте Гражданского Уложения ст. I285 (изд. 1905 г.) гласила: «Договор об отчуждении авторского права, должен быть изложен на письме». (ср. также 1288, 1289, 1301 и 1315 стт. Проекта). Так как, в Проекте Гражд. Улож. отсутствовали специальные правила об издательском договоре, то правило 1285 ст. должно было пониматься в смысле «отчуждения» для известного имущественного использования, т. е. в смысле уступки одного или всех изданий, причем центр тяжести заключался именно в требовании письменной формы. В основных чертах это начало перешло и в новый закон[18]. Истинный смысл ст. 8, думаю, в том заключается, что она допускает отчуждение материальных благ авторского нрава, начиная от права переноса или права публичного исполнения и кончая всеми изданиями, во все время существования авторского права, со всеми денежными выгодами. Но насколько авторское право состоит еще из элементов неимущественного свойства, оно остается неизменно за автором (и его наследниками). При большом принципиальном значении этого разграничения практические выводы из него, inter cetera следующие:
1) Договор об «отчуждении» авторских прав в той мере, в какой он выходит из границ материального пользования произведением, недействителен. Приобретателю не может быть предоставлено договором, напр., публиковать произведение от своего имени, помещать свое имя на картине или охранять от своего имени идеальные авторские интересы. Такой договор, если бы он имел место, был бы необязателен. И это не потому, что закон различает авторское право и авторство (подобное различение лишено правового значения), а потому, что с авторством связывается ряд юридических последствий, не могущих переходить на другое лицо;
2) При «отчуждениях авторских прав, т. е. другими словами при уступке всех материальных выгод, приобретатель вправе защищать произведение только от таких посягательств, как со стороны третьих лиц, так и со стороны самого автора, в которых заключается нарушение имущественных прав, с тем, что сам автор, не смотря ни на какие уступки, уполномочен законом реагировать в судебном порядке против посягательств, как со стороны приобретателя, так и со стороны третьих лиц, на его идеальные интересы, литературную честь и репутацию, на неприкосновенность его произведения, предъявлять иски о признании за ним авторства и т. д.;
3) В случае беспотомной смерти приобретателя авторского права последнее в полном объеме возвращается к автору, но становится ли выморочным правом, ни общественным достоянием. То же самое при отказе приобретателя от своих прав[19]. Авторское право может сделаться общественным достоянием только после смерти автора по истечении определенного срока, которым определяется продолжительность существования авторского права, в чьем бы распоряжении отдельные функции его ни находились по договорам с автором (или его наследниками).
То отчуждение авторского права, о котором упоминают ст. 8, a также ст. 9 Положения, но ставит автора в бесправное положение относительно его произведения. Но только право воспрещать дополнения и сокращения остается за автором: последние вправе преследовать и приобретателя и всякое иное лицо за небрежное отношение к произведению, роняющее профессиональное достоинство автора. Подобно тому, как переуступка приобретенного издателем права другому лицу допускается только с согласия автора (ст. 67),— лицо, в пользу которого совершено «отчуждение авторского права», передав свои права другому, без разрешения автора, совершил бы также деяние неправомерное[20]. Приобретатель прав по 8 ст. для уступки их другому лицу должен иметь авторское разрешение, за исключением разве отдельных конкретных правомочий, передача которых impleite входит в круг прав приобретателя. Только там, где речь идет о чисто имущественных спорах и требованиях, включая обвинение кого-либо в контрафакции, автор уступает место приобретателю в пределах отчуждения. В этом именно смысл ст. 50 говорит, что издатель пользуется как в отношении автора, так и третьих лиц авторским правом на произведение, насколько это предоставляется необходимым для oгpaждения прав его по издательскому договору. Закон этот распространяется не только на издателей в тесном смысле слова, но и на всякого иного приобретателя прав на произведение.
Что правила об издательском договоре, (стт. 65-72) должны mutatis mutandis применяться во многих отношениях и договору об отчуждении, о котором упоминается в ст. 8, насколько это не противоречит самой природе последнего договора, к этому выводу с логической неизбежностью приводят изучение и выяснение постановлений ст. 65 и след. в связи со ст. 8 Можно в этом отношении привести следующие характерные примеры.
Согласно 2 ч. 68 ст., по заявлению автора, договор прекращается, если обнаружатся уважительные обстоятельства, вынуждающие его отказаться от публикования своего произведения, причем автор обязан возместить издателю понесенные им издержки. Как видно из законодательных мотивов, основание этого правила, введенного впервые Государственным Советом, заключается в том, что у автора могут обнаружиться серьезные поводы к прекращению договора, когда, напр., появление какого-нибудь нового исследования поколебало выводы автора, когда политическая коньюктура или иные обстоятельства сделали появление книги ненужным или невозможным и т. п. (Согласит. Зак. Особ. Ком.., см. Коптев, стр. 278). Коль скоро центр тяжести статьи в особых интересах автора (см. выше, стр. 37), то она не может не применяться к случаям отчуждения по 8 ст. Хотя в этих случаях приобретатель имеет более продолжительное право использования, чем при уступке издания, но именно эта продолжительность может оказаться вреднее для особых интересов автора, охраняемых 2 ч. 68 ст., и наделять преимуществом приобретателя по сравнению с издателем не представляются здесь решительно никакого основания с точки зрения смысла и цели закона.
По силе 72 ст., автору в полном собрании сочинений разрешается поместить и такие произведения, право на издание коих уступлено им другим лицам, если со времени появления их в свет прошло более 3-х лет. Относится ли это только к договору «издания» или же ко всякому договору «отчуждения». Если принять во внимание, что право это основано на заинтересованности автора в том, чтобы в его полном собрании сочинений фигурировали все его произведения независимо от прав на них третьих лиц, что в данном случае интерес автора совпадает даже с интересом общества (Проект Гражд. Улож., кн. 3, т. 3, 1902 г., стр. 571, Проект М. Ю., стр. 95), то не останется сомнения, что ст. 72 на самом деле имеет более общий смысл и под нее подходит также случаи «отчуждения» произведения. И здесь между «издателем» и «приобретателем» существенной разницы усматривать нельзя, по действительному разуму закону.
Когда речь идет об уступке прав на произведения будущие, всякого или определенного только рода, считают уместным устанавливать особые ограничения не только для полного приобретателя, но и для временного пользования, исходя из того, что в такой уступке можно усматривать более, чем простую передачу имущественных выгод произведения, нечто вроде отчуждения, выражаясь словами Блюнчли, eines Stuckes der Persolichkeit. Гирке находит договор о подобной уступке совершенно ничтожным, как заключающий в себе недопустимые самоограничение личности[21]. Напротив Dalsheimer[22] признает договор действительным, разве бы в нем усматривалось, по конкретным признакам, особое ограничение личной свободы. Другие[23]. руководствуясь утилитарным соображением о том, что подобный договор часто в состоянии дать автору к руки обеспечение для его будущих работ, склонны считаться с такими договорами в тех случаях, когда, напр., автор отчуждает права на будущие драматические произведения. Ст. 9 Положения об авторском праве прибегает к временному признаку постановляя, что соглашение об уступке каких бы то ни было прав на будущие произведения сохраняет силу только на срок не свыше пяти лет, хотя бы в договоре была установлена большая его продолжительность или бессрочность. В 9 ст. Положения заключается как бы фикция, по которой в момент окончания произведения правомочие известного рода по отношению к нему переносятся от автора на другое лицо. При этом не всякое произведение, вышедшее из пера или кисти автора, вправе требовать себе для эксплуатации это третье лицо, выговорившее себе права на будущие произведения. Только опубликование автором такого произведения, передача другому для опубликования или даже предстоящая возможность опубликования дают контрагенту повод к судебным искам вплоть до исков в некоторых случаях о выдаче самых манускриптов[24].
Авторское право получает имущественный оттенок лишь тогда и постольку, когда и поскольку автор пожелал сделать произведение предметом имущественного оборота. Всякий акт, клонящийся к тому, чтобы переступить эти пределы, созданные самим автором, есть вторжение в его личную сферу. Не только произвольное осуществление функций авторского права является нарушением. Не только непризванное лицо, действующее помимо воли автора, совершает посягательство: недопустимо принудительное осуществление авторских прав, в целях взыскания, органами судебной власти. Согласно 10 ст. Положения, авторское право не может быть предметом взыскания при жизни автора - без его согласия, a после его смерти—без согласия его наследников. Постановление это, существующее почти во всех законодательствах, коренится не в желании удержать за автором-должником какое-нибудь обеспечение, как думают некоторые. В этом отношении между нуждающимся автором и всяким другим должником, впавшим в неоплатность, нет и не может быть разницы. Ограничение права принудительного взыскания с авторского права обязано своим происхождением исключительно стремлению законодателя оградить моральные интересы автора.
Комиссия по судебным реформам Госуд. Думы (докладчик О. Я. Пергамент), согласно с проектом Мин. Юст., совершенно основательно указывала, что для правильного решения вопроса о принудительном взыскании следует исходить прежде всего из юридической природы авторского права, отличительную особенность которого составляет принадлежность автору не только права на извлечение материальной выгоды из своего произведения, но и чисто личного права бесконтрольно решать вопрос о том, может ли быть выпущено в свет его произведение или нет. Но в дальнейшем Комиссия почему-то замечает, что проект «подчеркивает общественное значение литературного произведения и устанавливает, что авторское право вовсе не может быть предметом взыскания, хотя бы это было даже in odio creditorum». См. Приложения к Ст. Отч. Г. Д., т. 2, стр. 8. Между тем с общественной точки зрения представляется не столь важным, кто именно издает литературное произведение, сам ли автор или его кредиторы. Принудительность в данном случае рассматривается, главным образом, как нарушение личных прав автора, что подтверждается между прочим тем. что при согласии автора взыскание допускается.
Еще в то время, когда закон на Западе никаких прямых указаний по этому предмету не содержал, судебная практика не мирилась со свободным арестом произведения по кредиторским претензиям. при действии в Германии закона 11 июня 1870 года, в котором нe упоминалось ничего по этому предмету, допускалось обращение взыскания на произведение искусства только в том случае, если автор чем-либо проявил намерение пустить его в гражданский оборот. Но прежде всего здесь возникали необычайные трудности при доказывании этого намерения автора в каждом отдельном случае[25]. Затем, самое намерение приобщить произведение к гражданскому обороту и опубликование его еще не свидетельствуют, будто автор безразлично относится к тому, кто и в каком виде издаст его произведение. Поэтому новый закон 19 июня 1901 г. постановил, что не допускается никакое принудительное исполнение, ни в отношении произведения, ни в отношении манускрипта, без согласия автора, притом выраженного лично, a не через поверенного, и лишь при переходе авторского права к наследникам дозволяется исполнение, если произведение появилось уже в свет. Таким образом в новом германском законе разграничение между появившимся произведением и не появившимся, при жизни автора, уничтожено.
Редакторы нашего проекта гражданского уложения, останавливаясь на правилах Устава Гражд. Судопр. (ст. 1040—1042), по существу, несомненно, материально-правового характера, об ограничении прав кредиторов на принудительное взыскание с авторских прав, приняли в уважение «ответственность автора за свой труд перед обществом». Но в тоже время редакторы руководились и «законными выгодами» кредиторов автора. Примиряя эти противоположные моменты, редакторы проектировали такое правило: Произведение, пока оно не издано автором или не передано им для напечатания, не может быть предметом взыскания при жизни автора, без собственного его на это согласия, a по смерти без согласия его наследников[26]. При окончательном начертании закона сметены были все эти оговорки и ограничения. Положение об авторском праве пошло дальше германского закона, не сделало разграничения между самим автором и его наследниками, исходя из того, что и для наследников автора—как по закону, так и по завещанию— произведение их наследодателя может иметь «не только материальное, но и моральное значение». С изданием ст. 10 Положения статья 1041 Устава Гражд. Суд., («Сочинения и переводы рукописные и напечатанные, но не обращенные еще в продажу самим сочинителем или переводчиком, не подлежат публичной продаже без собственного его на то согласия, ни по смерти без согласия наследников»), которая на практике вызывала столько недоумений в виду казавшейся многим загадочной лежащей в основе ее цели, делается совершенно лишней, хотя она и не отменена формально (так же, как и 1042 ст., Уст, Гр. Суд. входящая implicite во 2-ю часть 10 ст. Положения). Отныне авторские права, или вернее имущественные права автора—о личных и вопроса быть не может,—не переходят на других лиц путем публичного торга и продажи, как до опубликования, так и после опубликования произведения, не подвергаются таким мерам, как опись, арест. Недоступны для исполнительных органов ни манускрипты автора, ни напечатанные экземпляры, не вышедшие в свет (ни что-либо иное в этом роде), за устранением в новом законе всякой мысли о принудительном воспроизведении и принудительном распространении. Неприемлемо более мнение практиков-цивилистов, утвержденных[27] что исполнительные органы не вправе отказать взыскателю в требовании об аресте и описи сочинений и переводов и что воспрещается «лишь продажа этих предметов, без согласия автора, a не арест, a именно с той целью, чтобы предоставить сторонам время придти к взаимному о продаже соглашению». Раз закон воспрещает без согласия автора делать его право на произведение предметом взыскания, то и никакие отдельные действия в этом направлении вне авторского согласия предприняты быть не могут[28].
Исключительное и неотемлемое право автора на продукты духовного замысла, признаваемое и широко охраняемое в отношении третьих лиц, встречает свои пределы там, где начинается право общества, в лице отдельных его членов, на произведения искусства, также находящее себе признание и подтверждение в законе. Уже Министр Юстиции в своем проекте указал на «общественное значение авторского права и невозможность обсуждать его исключительно с точки зрения имущественных интересов автора». «Автор есть прежде всего общественный деятель— говорил М. Ю.: произведения его, являющиеся, в сущности, лишь отражением общественных идеалов и среды, имеют главною целью возможно широкое распространение в обществе идей автора. Пользование литературными произведениями составляет необходимое условие для правильного развития культуры и просвещения». Поэтому Министр Юстиции находил нужным, чтобы авторское право «носило условный, ограниченный характер и самый объем его определялся не на основании требований отвлеченной справедливости, a по соображениям государственной пользы»[29]. Господство общества над произведением искусства выражается по закону в том, что в известных случаях каждый член общества вправе эксплуатировать для своих целей это произведение без оплаты авторского гонорара, a после смерти автора, по истечении 50 лет, это право каждого делается безусловным и погашает собой прежние авторские исключительные права.
При действии исключительных прав автора с последним конкурирует установленное законом общественное право перепечатки литературных произведений, которое суживается и расширяется в зависимости от степени заинтересованности общества. Литератор должен терпеть небольшие выписки из его уже появившегося произведения или даже полную перепечатку незначительного по объему произведения, если такие выписки или перепечатки помещаются в произведениях, составляющих самостоятельное целое или в хрестоматиях и других сборниках с учебной, либо с научной целью (ст. 39). В повременных изданиях допускается перепечатывать из других повременных изданий свободно, известия о текущих событиях и новостях дня, лишь бы это не были постоянные перепечатки из одного и того же издания, a если это телеграфные или телефонные сообщения, снабженные запретительной оговоркой, то перепечатка дозволяется уже через 18 часов со времени их опубликования (ст. 39, 40). Напротив, все другие статьи политического, осведомительного либо иного содержания,—но, конечно, не беллетристические, по отношению к которым действуют общие нормы Положения, — могут быть перепечатываемы только тогда, когда не последовало особого воспрещения автора[30].
Право литературной перепечатки поставлено очень широко в нашем Положении, гораздо шире, чем напр., в германском законе. Последний допускает помещение отдельных мест и незначительных частей в «самостоятельной литературной работе», «отдельных очерков незначительного объема в самостоятельной научной работе, отдельных опубликованных стихотворений,— в работе, заключающей в себе целое собрание стихотворений, предназначенных для пения или же для церковного, школьного употребления и т. д., a из повременных изданий — перепечатку только того, что не снабжено оговоркой об удержании авторских прав[31]. В ограждение прав автора, Германский закон предписывает при газетных перепечатках точно указывать источник заимствования и не извращать в этих перепечатках смысла перепечатываемого (Iedoch ist nur ein Abdruck gestattet durch den der Sinn nicht entstellt wird). Указание источника при заимствовании является справедливой компенсацией для автора. Поэтому совершенно основательно и наш закон указал, как общее правило, что при всяких разрешаемых законом заимствованиях из чужого произведения, т. е. не только газетных, обязательно обозначать автора и источник заимствования (см. статью 19). Что касается извращения смысла заимствованного, то во многих случаях это извращение будет нарушением авторских прав и по нашему закону в виду общего правила о недопущении посягательств на личность автора путем коверкания его произведения даже при дозволенном воспроизведения.
При определении границ права перепечатки в конкретных казусах окончательное суждение о том, что такое «самостоятельное целое», «небольшие выписки», «незначительные по объему произведения», будет принадлежать суду, задача которого здесь чрезвычайно важная и ответственная, затрагивающая область науки, литературы, воспитания, технических знаний. Просвещенный судья есть тот, на которого в данном случае, как и в других случаях, рассчитывает законодатель, дающий простор судейскому усмотрению...
В целом ряде других постановлений мысль об участии общества в осуществлении права на литературное произведение нашла себе живой отпечаток. Можно сослаться, между прочим, на правила о публичных речах. Закон указывает, что произнесенные на публичных собраниях (законодательных учреждениях, судебных установлениях, общественных собраниях) речи могут быть печатаемы в повременных изданиях и в отдельных отчетах о заседаниях, хотя право издавать эти речи как отдельно, так и в сборниках, принадлежит исключительно автору (38 ст.). Общественный интерес и общественное право заставляет жертвовать правами автора, когда дело касается ознакомления публики с речами, произнесенными в законодательных, земских и т.п. собраниях и в судах. Но воспроизведение речи при других условиях, т. е. не в газете, a в самостоятельном виде, и притом не в связи с отчетом о заседании, составляет незакономерное деяние.
В виду этого вторая часть 38 статьи о воспрещении издавать чужие речи отдельно и в сборниках, что само собою вытекает из содержания 1-ой части, не является необходимой и может быть объяснена только желанием резче оттенить идею компромисса между общественными и частными правами, заключенную в 38 статье.
Закон, дозволяя печатать публичные речи при условиях 38 ст., считается не с тем, что при этих условиях произнесенные речи не составляют литературного произведения. Если бы законодатель полагал, что эти речи, как общее правило, лишены литературного значения, он, вероятно, совсем но счел бы нужным упомянуть о них в виду ст. l Положения, но которой только речи литературного характера касаются авторского права. С другой стороны, и в отдельном издании подобная речь, так же, как и собрание таких речей, едва ли могли бы в таком случае составлять предмет авторского права. Закон имеет в виду нечто другое, a именно интенсивность общественного права на речи, касающиеся живых событий и приведенные в связи с этими событиями.
Художник с точки зрения закона не меньше общественный деятель, чем литератор, поэтому и он должен поступиться многими правами в пользу общества. Праву перепечатки литературного произведения соответствует право копирования художественного произведения. Это право копирования принадлежит всем и каждому, если произведение передано непосредственно художником некоторым публичным учреждениям, a именно: храмам Божиим, Императорским Дворцам, музеям, правительственным и общественным учреждениям (54 ст.). Хотя в основании этой статьи лежит правило прежнего закона, по которому «художественные произведения, купленные правительством или исполненные по его заказу для храмов Божиих, Императорских дворцов, музеев и вообще казенных мест почитаются уже полным достоянием тех ведомств и могут быть копируемы без художника»[32], но смысл и задача новой статьи иные. Прежний закон фиксировал особое право «ведомств» по отношению к приобретенным художественным произведениям; новый закон, в интересах просвещения и развития народного художественного вкуса, устанавливает право общества на художественные произведения, отданные для известных публичных учреждений. При этом общественное право примиряется с частным в том, что снятие копий, по новому закону, дозволяется только при приобретении произведения непосредственно от художника. Этим не только ограждаются материальные права автора, могущего при продаже учесть такое общественное право копирования его произведения, но и щадятся личные его права в виду отсутствия принуждения в этих сделках, зависящих всецело от доброй воли художника.
Остается сказать, что общественное право достигает апогея в постановлениях о музыкальных произведениях, по отношению к которым законодатель особенно щедро, можно сказать, чересчур щедро, признает права «всех и каждого». Публичное исполнение музыкального произведения допускается без согласия композитора, если исполнение не преследует целей наживы, ни непосредственно, ни косвенно, если исполнение совершается во время народных празднеств или если выручка назначена исключительно для благотворительных целей и исполнители вознаграждения не получают[33]. Таким образом композитору придется быть немым свидетелем того, как над его произведениями проявляют свои всякие таланты непризнанные исполнители, раз только они «бесплатные» и действуют в благотворительном спектакле или же подвизаются на народном празднестве, как эти исполнители «добычу терзают и щиплют над ним».
Достойно внимания, что этой статье предшествовало в проектах совсем другое постановление, диаметрально противоположного характера. За самовольное публичное исполнение произведения музыкального, музыкально-драматического так же, как и драматического, хотя бы исполнение и было для публики бесплатным согласно проекту Министра Юстиции (ст. 48), нарушитель должен был подвергаться в пользу автора взысканию в размере, определяемом по справедливому усмотрению суда[34]. При всей скупости материалов и рассуждении, на которых основывалось проектируемое правило, можно было, однако, думать, что им имелось в виду дать удовлетворение автору не столько за понесенную имущественную утрату, сколько за неимущественный вред, связанный с самовольным исполнением его произведения на бесплатных спектаклях. Государственный Совет нашел статью «слишком суровой», исключил ее и взамен ввел изложенное правило закона. Хотя закон касается лишь музыкальных, но не музыкально-драматических, a тем более драматических произведений, но им существенно ограничиваются права .автора, наносится крупный урон моральным интересам композитора. Можно привести много доводов за то, что оставление статьи проекта и исключение ст. 50 закона более соответствовали бы духу и смыслу Положения об авторском праве... Но подробная критика конкретных норм закона не входит в задачи настоящего очерка.
Общественное право на произведение искусства представляет собою нечто совершенно самобытное. Неосновательно проводить параллель между этим правом с одной стороны и ограничением собственника в пользу общую или сервитутом с другой[35]. Неправильно стремление некоторых во что бы то ни стало отыскать здесь аналогию с другими институтами, доходящее до отождествления авторского права с правом на недвижимость, в которой только и возможны сервитуты и «право участия». Уже то, что право автора через 50 лет после его смерти целиком переходит к обществу, составляет такую особенность, подобия которой мы не встречаем ни в одном другом институте Вследствие такого перехода нрав к обществу с одинаковым основанием можно было бы утверждать, что не автор ограничивается в своих правах в пользу общества, a наоборот, общество до известного времени считается с правами автора (и его наследников). Именно таким взглядом и объясняется отчасти, что в прежние эпохи право автора считалось зависимым, обусловленным специальными законами и привилегиями. На самом деле переход прав к обществу по истечении промежутка времени после его смерти есть вывод из признания соучастия общества в правах на произведение, неизбежный результат сочетания общественных и частных интересов в произведении искусства.



[1] Ст. 67, 68-70, и др.
[2] Германский закон об авторском праве 1901 г. (§ 11) предоставляет автору die ausschliessliche Befugniss das Werk zu vervielfaltigen und geverbmassig zu verbreiten. Прежние законодательства давали автору исключительное право на напечатание и распространение в продаже. Французский закон 1793 г. говорит об исключительном праве авторов de vendre, faire vendre et distribuer leur ouvrages. В X т. l ч. Св. Зак. Гражд. упоминалось об «издании и продаже»", «печатании и продаже» литературных и музыкальных сочинений (прил. к 420 ст., ст. 1, 11, 41), «повторении, издании и размножении» художественных произведений (ст. 28). проект гражданского уложения трактовал об исключительном праве печатать и вообще размножать его (произведение) всеми возможными способами. См. ст. 1205 изд. 1905 г. Новый Английский закон (The Copyright, 1911) положительно указывает, что в состав авторского права входит воспроизведение — the sole right to produce or repreduce the work or any substantial part thereof in any niaterial form whathoever and in any language.
[3] Сказанное дает ответ на вопрос. столь часто возникающий в нашей практике и получающий разнообразное разрешение в отдельных случаях, о праве издателей воспроизводить сочинение в целях запаса в виду предстоящего истечения срока авторского права. Пока авторское право не прекратилось в лице автора (и его наследников), изготовление «запасов» является нарушением личных авторских прав и потому недопустимо. Иначе формулировал свой взгляд на «заготовление» при контрафакции В. Д. Спасович, подходящий к вопросу с точки зрения «убытков». «Существенный ущерб материальным интересам автора причиняет не само заготовление контрафактных экземпляров но распространение их в публике, даровое или коммерческое, открытое... или секретное» (Права авторские и контрафакция, 1855 г. стр. 72). Что законодательства воспрещают, однако, самое заготовление, В. Д. Спасович объясняет не тем, что оно специальный деликт, самостоятельное нарушение, a тем, что «в преступлении контрафакции приготовление требует много сложных операций и обнаруживает почти несомненным образом преступные замыслы виновника (ibid)». Таким образом выходит, что контрафакция относится к преступлениям, в которых наказуемо «приготовление». С такой постановкой вопроса едва ли можно согласиться.
[4] Проект Мин. Юстиции, объяснение под ст. 25 проекта.
[5] См. Проект Министра Юстиции, стр. 67.
[6] См. проект Редакционной Комиссии по составлению гражд. улож., кн. 3, т. 3, изд. 1902 г., объяснения под ст. 559.
[7] Проект Министра Юстиции, стр. 69.
[8] С. Юферов (Материалы по вопросу о выработке нового положения об авторском музыкальном праве, 1896 г.), указывая, что право композитора не исчерпывается лишь воспроизведением своего произведения посредством печатных оттисков, писал: „Однако в то время, когда законодательства государств Европы признают это право во всех его подробностях, у нас, даже в сознании нашего общества, наших деятелей — существует поэтому поводу самое сбивчивое мнение. Так, напр., право композитора на печатание, на издательство своего произведения признается безусловно законным. Право на запрещение исполнения «крупных музыкальных произведений» (опер, ораторий и пр.) также считается законным. a рядом с этим то же право по отношению к произведениям не менее крупным (симфониям или сюитам) считается не имеющим законного основания (стр. 20). Сам г. Юферов находил желательным, чтобы композитору принадлежало исключительное право воспроизводить всякое свое музыкальное произведение путем публичного исполнения и чтобы отношение к композитору законодателя вытекало из взгляда, наиболее просвещенного и современного" (стр. 15 и 21).
[9] К последним относятся неизбежные изменения в орфографии, построении слов, исключение ненужных, оскорбительных или безнравственных выражений, насколько, однако, эти производятся лишь внешние исправления и не полагаются ни на мысль, ни на стиль автора. Впрочем, в данном случае многое зависит не только от закона, но и от литературных и издательских обычаев, добрых нравов и справедливости. В то время, как в беллетристическом произведении допускаются исправления в чрезвычайно ограниченных пределах, в публицистических статьях, отдаваемых для журналов и особенно газет, право редактора на изменения бывает довольно широкое, хотя и здесь существуют пределы. В недавнем процессе против редактора одной Берлинской газеты, сократившего доставленный ему судебный отчет с 35 строк до 12, действия редактора были признаны на суде неправомерными и вредоносными. Недозволенным изменением Германские суды считают всякие произвольные сокращения в имени автора, равно как и полное опущение имени в подписанной статье. Fritz Hansen, Das Urheber-Verlags-Pressrecht fur das gesamte Druckgewerbe, 1911, S. 44.
[10] Кроме того автор должен напечатать перевод в течении пяти лет. a самое право на перевод ограничено десятилетним сроком.
Право перевода следует отличать от права на перевод. Лицо, которое получило от автора разрешение на перевод или перевело произведение, сделавшееся общественным достоянием, имеет, конечно, на перевод самостоятельное авторское право. Такое право вытекает из общего смысла авторского права и из ст. 36, по которой переводчик пользуется авторским правом на свой перевод. В этом отношении замечание, сделанное в книжке «Авторское право—доклад Ком. СПБ. Лит. О-ва по поводу проекта закона об авторском нраве», стр. 15 и след.—о самостоятельности труда переводчика, оригинальном его вдохновении и т. д., имеет полное значение. Но для автора оригинала, право которого включает, как составную часть, право перевода, чужой перевод, сделанный без его разрешения, всегда является посягательством, сколь бы хорошо перевод ни был выполнен и сколь бы в нем ни заключалось «отпечатков индивидуальности переводчика». С точки зрения юридической нет разницы между хорошими и плохими переводами, a что плохой перевод затрагивает личные интересы и литературную репутацию автора, кто спорить станет? Следует заметить, что здесь разумеется перевод с языка одного народа на язык другого внутри государства; что же касается вопроса о переводе произведений авторов иностранных государств, то он относится к области международных отношений и выходит за пределы настоящего очерка.
[11] Ср. Проект Граж. Улож., кн. 3. т. 3, 1902, стр. 446.
[12] См. Брошюру В. Бессель. По поводу проекта статей по авторскому праву. 1900, стр. 10.
[13] «Дурной состав исполнителей главных партий, оркестра или хора, неудовлетворительная срепетовка, невозможно плохой, т. е. ошибочный нотный материал (домашняя оркестровка), нелепые сокращения, произвольные переделки, недопустимые транспонировки, плохой дирижер, берущий неверные темпы и т. п. - все это может совершенно искажать музыкальные замыслы композитора и уронить достоинства его произведения. Особенно часто встречаются подобные обстоятельства в так называемых народных спектаклях. В Москве,—на Девичьем поле, в бывшем театре «Скоморох» ставили в невероятно и своеобразно упрощенном виде «по домашнему» некоторые из лучших оперных произведений русских композиторов: Русалку — Доргомыжского, Снегурочку — Римского-Корсакова и др.» (Цит. брошюра г. Бесселя, стр. 15).
[14] Из иностранных законодательств Германский закон, в новейшей редакции (Новелла 22 мая 1910 г.), относит к авторским правомочием die Uebertragung des Werkes auf Vorrichtungen fur Instrumente, die der mechanischen Wiedergabe fur das Gohor dienen insbesondere auf ausweckselbare Scheiben, Platten, Walzen, Bander und sonstige Zubehorstucke solcher Instrumente (§ 12, № 5). — Английский закон, 1911 г. предоставляет автору в 1-ой же секции исключительное право «in the case af a literaty, dramatic or musical work to make any record perforated roll... by means af wich the work may be mechanically performed or delivered. До введения в действие этого закона переложение на механические инструменты—свободное право каждого. Постановление о механическом переложении явилось необходимым в Англии в настоящее время именно в виду признания в прежних судебных решениях, что «валик» механических инструментов нельзя приравнивать к нотному листу вследствие основного различие между тем и другим. См. Oldfield, The Law af Copyright, 1912, p. 42.
[15] См. Шендорф, Новое авторское право, «Право», 1911 г., стр. 1628.
[16] «Договор об отчуждении авторского права, об уступке права на издание или предоставлении права перевода, публичного исполнения произведения или какого-либо иного из принадлежащих автору прав другому лицу должен быть изложен в письме».
[17] Другие писатели отвергают здесь разграничение, основываясь на чисто имущественном характере авторского нрава и не видя повода но распространять на него общих правил об имущественных сделках и имущественных отчуждениях. См. Dahlsheimer, Die Uebertragung des Urheberechts, 1910, там же литературу вопроса, a также Osterrieth, Altes und Neues zur Lehre vom Urheberecht, 1907, S. 94: Das Geistesgut kann Gegenstand von Rechtsgeschaften sein, welche die Uebertragung oder die Belastung des geistigen Eigenthums zum Zweck haben. Из старых писателей — Wachter, Das Autorrecht, 1875, S. 107: Die Uermogensrechte haben in der Regel die Eigenchaft der Uebertragbarkeit auf Andere, der vererblichkeit und der verausserlichkeit. Diese Eigenschaft kommt, auch dem Autorrechte zu: Dau-de, Das Urheberrecht an Werken etc. 1910, S. 27, утверждает, что неограниченное отчуждение означает переход нa приобретателя всех правомочий не только с имущественными, но и с индивидуальными правами автора (mit den individualrechtlichen Befugnissen). Комментатор Allfeld хотя и замечает, что разграничение в данном случае не имеет будто бы большой важности, но в дальнейшем подробно доказывает, что передавать можно только осуществление (Ausubung) авторского права, a не его субстанцию (Cit. S. 80 ff.).
[18] В виду того, что в новом законе помещены особые правила об издательском договоре, произошло внешнее расчленение. При этом в ст. 8, сообразно с предложенными при обсуждении проекта в Государственном Совете поправками, (См. Стенограф. Отчеты Госуд,. Совета за 1910 г., сессия VI, стр. 81), изложено было, как общее правило, что письменная форма требуется при отчуждении авторского права, уступке права на издание или предоставлении права перевода, публичного исполнения или какого-либо иного из принадлежащих автору прав, т. е., как надо понимать, и при уступке отделенных частных правомочий (перевод), и при уступке права на одно, многие или все издания.
[19] Contra Dahlsheimer, Die Uebertragung des Urheberchts, 25, находящий что в случае отказа приобретателя от своего права последнее только тогда переходит к автору, когда это вытекает из договора об отчуждении, в противном случае делается свободным, общим достоянием: es tritt, so weit der Uerzicht reicht, Gemeinfreihet ein.
[20] Мысль, положенная в основу ст. 67, требующей для действительности переуступки издания согласил автора в его правопреемников, имеет значение при всякого рода уступках, ибо статья эта предназначена главным образом ограждать нравственные интересы авторов. Это вытекает из смысла закона и отчасти из рассуждений в Государственном Совете, по инициативе которого ст. 67 издана (в проекте Гос. Думы правило ст. 67 отсутствовала). «Без особого соглашения автор, уступая издание своего сочинения данному лицу, не уступает ему, вместе с тем, права переуступки этого издания другим издателям, быть может ему совершенно неизвестным... Устанавливая правила, что переуступка приобретенных издателем прав другому лицу допускается только с согласия автора и его правопреемников, мы этим самым говорим издателю, что «ты должен напомнить автору, что если ты желаешь сохранить за собой и право переуступки, ты об этом должен специально с ним условиться», (Член Госуд. Совета Гримм). «Совершенно правильно поставить дело так, что без согласия автора приобретенное право на его издание, издатель не может передать никому, потому что автор заинтересован в этом издании и доверил это издание определенному лицу, a никому другому не желает его доверять». (Чл. Госуд. Совета Крестовппков). См. Стеногр. Отчеты Г. Совета. засед. VI, стр. 283 и 284.
[21] Gierke, Deutsches Privatrecht, S. 806.
[22] Uebertragung etc., 59.
[23] Allfeld, 91.
[24] При обсуждении всевозможных договоров и сделок, заключаемых автором с контрагентами, нелишне помнить, что уступка авторских прав предполагается, даже когда речь идет об имущественных выгодах, всегда в границах и никак не беспредельной. После любого «отчуждения» за автором все еще может сохраниться некоторый остаток, некоторое потенциальное право по отношению к материальным сторонам произведения, что неизбежно вытекает из самой сущности произведения, как личного авторского достояния. Права контрагентов автора—не только издателей, но и полных приобретателей,—подлежат толкованию скорее ограничительному, чем распространительному. Так, если в договоре и указано, что уступлено авторское право вполне (как выражается закон), то такая уступка имеет безусловное распространение лишь на те виды эксплуатации произведения, какие имелись или могли иметься в виду во время заключения договора. при возникновении вновь открывшихся способов зксплуатаций могут родиться серьезные сомнения, может вспыхнуть нелегко разрешимый спор между автором и приобревшим.
В частности, лицу, в пользу которого совершен договор отчуждения, принадлежит право на использование произведения музыкального или литературного для воспроизведения путем механических инструментов (граммофонов и пр.), если отчуждение имело место до появления этих инструментов? Такой вопрос, при всей его спорности у нас, следует все же разрешить отрицательно. Призвание этого права за приобретателем могло бы поставить автора в безвыходное положение в виду возможности такого пользования его произведением помимо его воли, какого он но мог предусмотреть в момент так называемого «отчуждения авторского права». Но можно идти дальше. Так как закон 20 марта 1911 г., признав за автором исключительное право переложения произведений на механические инструменты, тем самым ввел для него не фактически, a юридически, совершенно новый и неожиданный способ пользования, то автор, надо думать, вправе воспретить механическое воспроизведение и издателю, приобретшему от него «вполне» авторское право до издания закона 20 марта. Это было тем более справедливо, что новый закон заботился об увеличении не издательских выгод, a прав самого автора, имущественных и особенно личных.
[25] Allfeld, Kommentar zu dem Gesetz betreffend das Urneberecht etc., S. 107. Cм. y Kohler'a, Das Autorrecht, 1880, S. 138, 139, контраверсы o том, требуется ли для обнаружения «намерения» опубликование произведения или достаточна передача его книготорговцу или же, наконец, одно совершение действий для предстоящего опубликования (Publicationsacte — объявления, рекламы) подтверждает по закону это «намерение».
[26] Таким образом выходило по проекту, что, раз произведение обнародовано, верители могли требовать нового издания произведения, хотя сами редакторы находили. что до известной степени это идет в разрез с интересами автора, желавшего быть, может, выпустить в свет новое издание своего сочинения лишь в переработанном виде или даже вовсе не желавшего нового издания, вследствие изменившихся убеждений, либо признания им ранее изданного сочинения плохим. Проект Гражд. Уложения, кн. 3, т. 3, стр. 375 и 378.
[27] Ф. В. Л. Исаченко, Гражданский Процесс, т. V, изд. 1900 стр. 414, изд. 1907 г., стр. 410.
[28] В судебной практике, насколько можно судить по возникающим делам, ст. 10 нового закона уже вызывает много разногласий. В то время, как некоторые суживают смысл этой статьи, другие наоборот, склонны расширить его до несвойственых пределов. В производящемся в С.-Петербургских Судебных установлениях делу по спору Конкурсного Управления по делам несостоятельного должника небезызвестного писателя П. с издательством «Нива», последнее в лице своего поверенного ссылалось даже на то, что авторский гонорар писателя свободен от принудительного взыскания. При этом указывалось, что гонорар уплачивается писателю П. при самом получении рукописи, a не после напечатания. Само собою разумеется, что на авторский гонорар, как материальную выгоду от произведения, ст. 10 не распространяется и раз автор передает издателю свое произведение, причитающееся автору вознаграждение подлежит обращению в пользу кредиторов независимо от времени выплаты этого вознаграждения.
[29] Краткая объяснит. записка к проекту Министра Юстиции, -стр. 31 и след.
[30] Даже на помещаемых в газетах художественных рассказах в последнее время приходится часто встречать надписи «Перепечатка воспрещена на основании закона 20 марта 1911 г.» Такие надписи совершенно лишние и свидетельствуют об особой осторожности русских писателей при толковании нашит законов.
[31] См. Gesetz betreffend das Urheberecht etc. § 19.
[32] Ст. 31. прилож. к 420 ст. X т. 1 ч.
[33] Ст. 50.
[34] Ср. также Проект Гражд. Улож. 1905 г., ст. 1314, 3-ий абзац. В объяснениях к этой статье, которой в Редакции 1902 г. соответствовала ст. 563 кн. 3, т. 3, редакторы справедливо замечали: интересы композитора (автора) могут быть нарушены не только в тех случаях, когда публика присутствовала при публичном исполнении за определенную входную плату, но и бесплатным публичным исполнением, так как при всяком публичном исполнении драматическое, музыкальное или музыкально-драматическое произведение подвергается известной огласке, нежелательной иногда в интересах композитора (автора), стр. 426.
[35] Ср. П. Н. Милюкова речь в Г. Д., Ст. отч., стр. 1452.

А. Предмет авторского права.
Особые свойства авторского права обнаруживаются, когда приходится останавливаться на вопросе о том, что в каждом отдельном случае служит объектом и кто является субъектом авторского права. Если видеть в праве автора господство лица над продуктами своего духовного замысла, то предмет и субъект этого права должны совпадать в личности автора, подобно тому, как субъект и объект права на жизнь, честь, являются в сущности различными сторонами одного и того же понятия. В особенности это касается тех случаев, когда произведение не получило еще внешнего выражения, когда оно существует, так сказать, в психике автора.
Однако предмет духовного замысла, чтобы не оставаться односторонним достоянием автора a превратиться в благо, способное сообщаться другим лицам и стать приобретением общества, должен вылиться во внешнюю, осязательную форму. Только в отдельных случаях ограждаются права на нереализованный продукт интеллектуального творчества. (В мире физическом закон считается с родившимся, но во многих отношениях признает так же существование nasciturus'a и юридические последствия такого существования). Положение об авторском праве связывает некоторые специальные права с нереализованным произведением, постановляя как мы видели, что публичное изложение непоявившегося в свет литературного произведения, стало быть такого, которое живет даже только в уме автора, или опубликование содержания подобного произведения не допускаются без согласия автора[1]. Но, ограждая произведение в его внешнем выражении, закон этим не говорит, что объектом служит форма. В качестве объекта авторского права может фигурировать по закону не форма сама по себе, точно так же, как и не идеи сами по себе, a образы и идеи, настолько слитые с данной формой, что одного от другого отделить нельзя. Идеи в конкретном творческом выражении—это предмет охраны и заботы закона, как нечто, отождествляемое с личностью автора во-первых, могущее дать автору доход во-вторых и являющееся условным общественным достоянием—в третьих[2]. Законодатель не в состоянии перечислить все отдельные предметы авторского права: он дает общие указания. Дело судебной практики и литературы развить эти указания, наметить более индивидуальные признаки относящихся сюда категорий, но окончательное суждение об этих признаках может дать только суд в каждом отдельном случае.
Так, если под литературным произведением, о котором говорит ст. 1 Положения, разуметь конкретизированные в словесной форме идеи и образы, то под это понятие подойдут и величайшие творения поэтов и мыслителей, служащие маяками в поступательном движении человечества, и толковые словари, точно так же, как предметом имущественных прав являются наряду с крупнейшими имущественными благами ничтожные и мало ценные блага и вещи. Даже самое заглавие произведения может в исключительных случаях фигурировать, как предмет авторского права, a именно, когда оно не является лишь простым названием для отличие данного сочинения от других, a выражает какую-нибудь идею, воплощая в себе таким образом самостоятельный продукт духовного творчества, что случается очень редко, но все же может быть[3]. По особенностям авторского права, предметом его нельзя считать лишь тех созданий фантазии, в которых, хотя и есть элемент творчества, но настолько ничтожный по содержанию, что невозможно ставить их в ряды произведений искусства. Таковы разного рода рекламные листки, мелкие стишки и пр.[4] Не подходят под понятие объекта авторского права такие «произведения», как различного рода справочные книги, прейскуранты, торговые циркуляры, затем календари с перечислением имен и цифр, законы и законодательные акты, правительственные распоряжения и пр. и пр. Словом не подойдет все то, что служит удовлетворению не умственных, эстетических или даже технических запросов, a непосредственных и повседневных требований оборота официального, гражданского или торгового. Все перечисленные предметы имеют с «литературным произведением» сходство чисто внешнее.
Заметки, справочные книги могут подлежать охране по другим основаниям, напр. по началам недобросовестной конкуренции, но не по принципам авторского права.
Между календарями, которые дают на практике большую пищу для судебных споров и о которых нелишне здесь упомянуть между прочим, следует различать такие, в которых заключаются очерки, наставления, разъяснения, от таких, в которых содержатся лишь сводки имени цифр: только первые можно считать объектами авторского права. Это, опять-таки, не значит, что второго рода календари не достойны вовсе защиты от незаконной эксплуатации, но ничего специфически авторского, даже в минимальной степени, в них нет. Уголовный Департамент Сената в решении 1871 г. № 1491 высказался, что календарь, как справочный указатель известного рода сведений, состоящий преимущественно из чисел и собственных имен, есть литературное произведение. Но и в этом старом решении речь шла о календаре, заключавшем такие статьи, как «Медицинские наставления», «Товарный тариф железных дорог», и собственно о незаконном заимствовании этих статей, шел спор. Но как бы то ни было, если по прежней практике и можно было рассуждать о положенном в составление календаря труде, то в настоящее время нужно считаться с совершенно иными началами и принципами. Рассуждения на тему о том, что «только внешние форма может составлять предмет государственной охраны», что дело литературной критики, a не суда — произносит приговор, насколько произведение должно считаться ученым или художественным, ныне убедительными более не представляются.
С другой стороны, действительно интеллектуальное словесное произведение может заключаться, по мысли закона (ст. I, ч. I), не только в обычных литературных работах, но и в речах, лекциях, сообщениях, рефератах, a также в письмах.
В виду специального характера речей и писем, как объектов авторского права, на них необходимо остановиться особо.
Предметом авторского права может быть речь только тогда, если ее позволительно причислить к литературным произведениям, понимая это в том смысле, что в ней должно заключаться выражение идей и мыслей, a не в том, что ей необходимо примыкать к «литературному обороту», представление о котором вообще чуждо закону. Поэтому и речами, произнесенными в Государственной Думе, Государственном Совете, земстве, суде и т. д., т. е. для литературного оборота совершенно не предназначенными, можно располагать свободно только в определенных границах, обусловливаемых общественным интересом и общественным правом,— во всем прочем эти речи пользуются защитой именно, как устные литературные произведения, Законодатель из круга речей, подлежащих общей защите, выделил только определенную категорию, публичные речи в законодательных и общественных учреждениях,— дозволив печатах их без разрешения автора в газетных и других отчетах. По за пределами этих ограничений самая незначительная речь, произнесенная где бы то ни было, хотя бы перед определенным кругом лиц, если только она отражает мысли и чувства и может иметь значение вне этого круга лиц (юбилейная или застольная речь), будет составлять, объект авторского права. Лишь те речи, которые представляют собою сочетание слов для практических целей обихода, исключаются из действия Положения.
В докладах законодательных Комиссий относительно перечня I п. I ст. Положения указывалось, что «отнюдь не нося исчерпывающего характера, этот перечень должен помочь практике выяснить пределы авторского права на словесные произведения, так как само собою разумеется, что юридическая защита распространяется не на каждую речь человека, при каких бы условиях она ни была произнесена» См. Коптев, Закон об авторском праве, стр. III.
В широком понимании объекта авторского права в отношении речей и сообщений нет ничего нового, если принять во внимание, что и действовавший ранее закон (п. 3 ст. 13 прил. к 420 ст. X. т. I ч.) признавал «самовольным изданием», «напечатание без согласия сочинителя произнесенной или читанной им публичной речи или иного сочинения». Прежний закон считал предметом авторского права всякое устное произведение ума, с тем отличием, что правомочия автора не встречали никакого противовеса в общественном праве, которое в отношении речей, умышленно или неумышленно, совершенно игнорировалось законом. Даже помещение в газетном отчете речи гласного в думе, адвоката и прокурора на суде могли считаться контрафакцией, на что в свое время жаловались многие, и в том числе г. Шершеневич. «Конечно, замечал г. Шершеневич, — никто не решится преследовать периодическое издание на напечатание его речи (общественного характера), которое, таким образом, придается большая известность и мы ежедневно видим на страницах газет самые подробные судебные отчеты. Но не следует забывать, что это обстоятельство только факт, не имеющий под собой юридической основы». (Авторское право etc. стр. 200).
Из иностранных законодательств английское право, не делая принципиального различия между письменными и устными произведениями ума (an intelleclual creation embodied in written or openen language), разграничивает речи частные и публичные. Репортер, воспроизводящий в газете произнесенную на общественном митинге речь, имеет авторское право на свой отчет (report), но сама речь не может стать предметом исключительного права кого бы то ни было, как достояние общественное. В процессе газеты «Times» с лицом, напечатавшим 4 речи лорда Резбери, помещенные первоначально в «Times», суд признал буквальное перепечатание неправомерным, однако добавил, что цитаты из этих речей могут быть приведены совершенно свободно, так как очевидно, что эти речи составляют общественное достояние, хотя отчет принадлежал газете «Times» — for obviously the speech was public property, though the report belonged to the «Times». (Заключение суда станет понятным, если принять во внимание, что цитаты из произведения, на которое простирается право автора, как это ни странно, не допускались до последнего времени совершенно английским правом). См. Copinger, The Law of Copyright, 1904, p. 30, 55, 58, 158, Renouard, Traite des droits d'auteur, II, p. 146. Новый авторский закон Англии не внес в данный предмет существенных изменений, установив лишь специальное разрешение на помещение в газетах отчета о всяком обращении политического свойства на публичном собрании—an address of a political nature delivered at a publique meeting. Copyright Act, 1911, 20. См. также Ollfield, The Law of Copyright, p. 122. Германский закон 1901 г. к предметам авторского права причисляет Schriftwerke und solche Vortrage oder Reden, welche dem Zwecke der Erbaung, der Belehrung oder der Unterhaltung dienen. Разрешается воспроизведение в газетах и журналах сообщений и речей, насколько последние составляют лишь часть публичного заседания (Verhandlung), т. е. при таких условиях, как объясняет Allfeld, Kommentar etc, 153, когда перед собранием лиц подвергается устно обсуждению определенный вопрос, так что не один только имеет слово, но другие ему возразить, могут (дебаты). Дозволяется воспроизведение речей, произнесенных в судебных, политических коммунальных и церковных заседаниях, причем здесь под политическими учреждениями разумеются, по объяснению того же Allfeld’a, S. 156, рейхстаг, ландтаг, провинциальные округа, a под коммунальными — общественные коллегии, советы, магистраты. Воспроизведение незакономерно, если оно последовало в собрании речей, заключающем в себе преимущественно речи данного оратора. Правила эти, сами по себе сложные и не совсем ясные, способны вызвать много недоумений ввиду отсутствия в законе принципиального взгляда на речь, как объект авторского права, и ввиду того, что кроме указанных в законе категорий речей есть целый ряд других, судьба которых остается неопределенной. Прямое противопоставление литературных произведений (Schirftwerke) речам (Vortrage oder Reden) заставляет некоторые речи весьма важного характера, не предусмотренные законом, теряться в пространстве, где их совершенно не может постигнуть право и за ними будет бесплодно гоняться суд.
Обозрение всех этих законодательств, даже беглое, в связи с Положением об авторском праве, приводит к заключению, что едва ли не самым рациональным является наш закон с его основным взглядом на юридическую природу устной речи и точным разграничением областей общественных и частных прав. Будем надеяться, что суды используют должным образом эти постановления, принимая во внимание с одной стороны права оратора, не всегда могущего терпеть, чтобы публично печаталась всякая его речь. и с другой— права общества, всегда заинтересованного в том, чтобы дебаты по государственным и общественным вопросам стали по возможности скорей достоянием общества. При согласовании этих противоположных интересов суды сумеют найти опору не только в самом законе и в общем духе изложения, но также в справедливых обычаях и добрых правах литературной, общественной и журнальной жизни.
Речам, заключающим в себе интеллектуальное творчество, уподобляются, как предмет письменной литературы, письма, если только они преследуют высшие задачи творческого выражения мыслей и чувств автора-корреспондента. Между тем, поставив на должную высоту вопрос о речах—объектах авторского права, закон в отношении писем не дает прочных руководящих указаний, и смысл закона приходится восполнять и реставрировать. Постановив, что частные письма, не предназначавшиеся автором к напечатанию, могут быть изданы лишь с обоюдного согласия автора и лица, которому они были написаны (ст. 28), закон считался не с произведением, как таковым, a с субъективным намерением автора, в момент появления на свет произведения, едва ли даже постижимым в отдельных случаях. Но автор может возыметь намерение напечатать письмо лишь впоследствии, когда оно находится уже в руках дестинатара (адресата), приобрев необходимые для напечатания средства, уверовав в творческое значение этого письма. Закон требует согласия дестинатара по отношению к письмам, о которых говорится в отделе «Авторское право на литературные произведения» и которые, значит, обладают свойствами литературных произведений!
Для того, чтобы разобраться в недоумениях, вызываемых ст. 28, необходимо принять во внимание между прочим следующее.
Благодаря позднему развитию авторского права и лежащих в его основе принципов, многие отдельные вопросы этого права еще не нашли освещения и блуждают без должного приюта. К таким вопросам относится проблема частных писем, вокруг которой создалась целая атмосфера разнообразных юридических течений и взглядов. По мнению некоторых, всякое частное письмо, как продукт ума, подлежит равной охране с литературными произведения вообще. Другие считают, что эта охрана должна распространяться только на письма, имеющие связь с историей науки, литературы и общественных движений (письма писателей, как материал для биографий и переписка общественных деятелей). Третьи исходят из интимного характера переписки и ставят известные пределы печатанию частного письма независимо от его содержания. Наконец, большая группа юристов совершенно отрицает за письмами способность быть объектами авторского права в виду того, что творчество частных писем не предназначено для литературного оборота. «Даже если форма и содержание делают частное письмо пригодным для распространения в отдаленных кругах — замечает старый немецкий автор Jolly, — то письмам «действительным, a не «фиктивным» (под последними автор, очевидно, разумеет литературное произведение в форме переписки вымышленных лиц), недостает необходимого для понятия литературного произведения намерения автора—создать работу, которая на основании присущего ей облика должна стать особым объектом литературного оборота». Правда, Jolly признает, что своим утверждением он становится в противоречие с нравами новой книжной торговли, широко эксплуатирующей переписку выдающихся лиц, но, при всем своем желании идти навстречу вопросам практической жизни, Jolly ее может видеть в письмах следов литературных произведений. «Письма не имеют такого свойства при возникновении и не могут получить его впоследствии»[5].
Несомненно, однако, что не сваливание всех писем, так сказать, в одну кучу, a именно точное разграничение между ними на основании объективного признака единственно соответствует задачам нового авторского права. В кабинете умершего писателя, там, где неопытный человек увидит лишь груду письменного материала, умелая рука найдет и положит отдельно: а) литературные работы оконченные и наброски, отражающие только замысел, в) письма, составляющие прямую принадлежность оставшегося литературного наследия, с) письма, относящиеся к частной жизни писателя, выражающие обыкновенные распоряжения, извещения, сообщения, мысли по поводу частных интересов и даже важнейших предметов личной жизни (объяснения в любви). Не только целые письма разнятся между собою в этом отношении, но в одном и том же письме наряду с обыкновенными сообщениями может заключаться творческое выражение идей, т. е. литературное содержание. Задача в том и заключается, чтобы определить, какой элемент преобладает в письме и эту задачу приходится разрешать, не смотря на всю ее трудность в каждом отдельном случае.
Письмо содержания нелитературного, может, также быть объектом права, но это не авторское право. Адресат здесь является собственником письма, как физической вещи, a так как содержание такого письма не имеет самостоятельного юридического значения, то не может быть права на это содержание, отдельного от права на самое письмо. Однако, опубликование содержания подобного письма является иногда посягательством наличные интересы корреспондента и может нанести ему глубокий нравственный ущерб, не говоря уже об ином вреде, связанном с публичной передачей сведений, предназначенных для одного лица или определенной категории лиц. Поэтому опубликование писем частного содержания допускается лишь с обоюдного согласия как пишущего, так и получателя. Такой принцип способствует ограждению правил корреспондентов между собою взаимно и по отношению к третьим лицам. При этом только что изложенное правило терпит много исключений в том смысле, что нередко за получателем признается право публиковать письмо без согласия автора, когда это требуется в интересах ограждения чести владельца письма или в общественных и государственных интересах, правильно понятых. В этой области уместны точные правила, направленные к охране интимных сторон частной жизни и частных интересов. Сколько-нибудь серьезных шагов на этом пути ни одно законодательство, однако, не сделало, что следует объяснить недостаточной внимательностью положительного права к так называемым правам человека, правам личности, и отсутствием в юридической литературе сложившихся устойчивых взглядов на этот предмет. Но как бы то ни было, связь между авторским правом и правом на письма частного содержания только формальная: по существу авторское право стоит на довольно почтительном расстоянии от затронутого вопроса...
Поскольку письмо носит в себе отпечаток индивидуального творчества, оно подходит под понятие литературного произведения, не нуждаясь в особом упоминании, заботиться же о письмах нелитературного содержания должны другие отделы права. Именно этим, a не чем либо другим, следует объяснить, что большинство законодательств об авторском праве не содержит никаких специальных постановлений о письмах. Хотя товарищ министра юстиции (г. Гасман) в Государственном Совете ссылался в подкрепление постановлений о частных письмах на «иностранные законодательства», но в действительности упомянул только, кроме Австрии, о Португалии, Колумбии, Мексике и еще некоторых сравнительно мелких государствах.
В Германии ни в ранее действовавшем законе 11 июня 1870 г., ни в ныне действующем нет указания на письма, судебная же практика в каждом отдельном случае неизменно отличает от писем частного содержания письма содержания литературного, подводя последние под Schriftwerke. Так, в деле наследников Рихарда Вагнера Reichsgericht в решении 28 февраля 1898 г. отказался признать за литературное произведение письмо Вагнера, содержавшее в себе личные сообщения о его приватной жизни и об участии его в Дрезденской революции 1849 г.[6] Напротив в споре о переписке Фридриха Ницше с одним профессором, содержащей философские мысли и изречения, Reichsgericht нашел что «в деле имеется достаточно данных для суждения о чисто литературном значении писем Ницше, известного, как искусный корреспондент (Briefkunster)»[7]. Прямолинейный взгляд германских судов по данному предмету отразился и на судебной практике Австрии. Австрийский закон говорит не о письмах, a o сборнике писем («Die Herausgabe einer Briefsammlung ohne Zustimmung des Urhebers oder seiner Erben ist ein Eingriff in das Urheberecht»), видя в издании такого сборника особое посягательство вообще на личные права корреспондентов, что вытекает из мотивов к закону. Не смотря на то, что из тех же мотивов следует, что отдельное письмо какого бы то ни было содержания не должно служить предметом авторского права, австрийская судебная практика дает защиту автору литературного письма, проводя различие между литературными и нелитературными письмами и притом на основании каких-либо внешних данных, как намерение составителя, a именно по внутреннему содержанию письма[8].
У нас ст. 9 прил. к 420 ст., X. т. I ч. говоря о разрешении издавать в свет частные письма только с совокупного согласия как того лица, коим они писаны, так и того, к коему писаны (а после смерти их обоих или одного из них — с согласия наследников), имела в виду, очевидно, именно письма частного содержания Тольки в этом смысле можно было понимать слова «не предназначавшиеся к продаже частные письма». Новый закон прибавил к слонам «не предназначавшиеся к напечатанию» слово «автором», едва ли улучшив этим дело толкования. Какой выход найдет наша судебная практика из созданных законом затруднений? Пожелает ли она толковать ст. 28 в смысле правила, касающегося исключительно писем, которые автором не предназначались и не могли предназначаться к напечатанию?
Иное толкование приводило бы к целому ряду самых несообразных выводов относительно тех писем с литературным содержанием (встречаются письма со стихами, бывают с художественными рисунками и даже музыкальным содержанием—письма Мендельсона), которые автор первоначально не предполагал печатать, но затем вздумал опубликовать.
При напечатании таких писем необходимо было бы испрашивать согласия адресата, даже при наличности у автора копии; с адресатом автор должен был бы делить все выгоды. Кроме того в отношении этих писем совершенно изменила бы физиономия авторского права после смерти автора, так как по истечении 50 лет со времени смерти последнего из лиц, ведших между собою переписку, для издания писем, о которых говорит 28 статья, требуется еще согласие переживших супругов и детей названных лиц. Вряд ли могло придти в голову составителям закона такое стеснение общественного права на продукты духовного творчества, когда обычный 50-летнии срок растягивается до периода совершенно неопределенного. Надо думать поэтому, что ст. 28 касается именно писем частного содержания» интимного свойства: по отношению к ним может иногда сохраниться интерес много лет после смерти корреспондентов (письма выдающихся лиц), но именно, в виду их интимного характера, не дозволяется опубликовать эти письма, пока существуют лица, которых они могут прямо или косвенно касаться,— жена, и дети. Для писем—произведений искусства — остаются, можно полагать, в силе общие правила о продуктах духовного творчества, проявленных в письменной форме (ст. I)[9].
Если произведение искусства выражено не в словах, a в звуках (музыкальное произведение), определение объекта авторского нрава не представляет большого труда: всякая даже самая незначительная самостоятельная песенка может составлять предмет авторского права, поскольку в ней воплощены идеи данного композитора. Закон считает нужным упомянуть наряду с музыкальными произведениями о музыкальных импровизациях, как о музыкальных мыслях и образах, еще не переложенных на ноты (2 п. 1 ст).
Не служат объектом авторского права диски, пластинки и вообще механические ноты, в которых центр тяжести в артистическом исполнении. Конечно фабрикант, записывающий арию на матрице для граммофона, заручается разрешением композитора на механическое воспроизведение, без чего воспроизведение было бы незакономерным — но этому придается второстепенное значение в составе права на механические ноты. Главное право граммофонного фабриканта — это промышленное право на напетые матрицы, пластинки, на запись пот («граммофонная собственность», как называют это право комментаторы.— См. гл. X дополнительных и переходных постановлений). С одной стороны такое право вечно, с другой - нарушение его, т. е. самовольная копировка механических пластинок, в виду отсутствия у фабриканта не только авторских, но и издательских прав, не совпадает с понятием контрафакции. Словом, постановления об авторском праве к «граммофонной собственности», в общем, применения не имеют. Поэтому не прав А. А. Пиленко, замечающий: «почему защита дисков и пластинок выделена из общей системы закона — сказать трудно» (Новый закон об авторском праве, вступление, VIII). Другой комментатор закона, Л. А. Канторович, правильно и согласно с законодательными мотивами указывает, что «авторского права на механические ноты не признается «ни за фабрикантами, ни за теми лицами, исполнение которых воспроизведено на этих нотах» (Авторское право etc. стр. 155, см. также Доклад Ком. Госуд. Совета, Коптев, стр. 101), хотя в другом месте, a именно в отделе «Содержание авторского права» г. Канторович прибавляет недостаточно предусмотрительно: «В связи с авторским правом композиторов защищается также право фабрикантов на воспроизведение механических нот» (стр. 196). Закон лишь удобства ради и временно поместил главу о граммофонной собственности в переходных правилах закона об авторском праве, находя нужным охранить права этой особой отрасли промышленности параллельно с охраной авторских (и издательских) прав, но не отождествил первых со вторыми ни в каком отношении.
Напротив, гораздо труднее обстоит дело, когда речь заходит о художественном произведении, как объекте авторского права. Ни закон, ни даже теория не могут дать сколько-нибудь удовлетворительного определения художественного произведения. Здесь на помощь приходит все то же соображение о творческом выражении мыслей и настроений. Во всяком случае, художественное творчество будет только там, где имеется изображение не просто предметов внешнего мира, a представления о них, как они отпечатлелись в воображении художника.
Сами составители закона сочли нужными ограничиться указанием, что художественное произведение для признания его таковыми должно удовлетворять эстетическому чувству. В этом и заключается «различие между произведением художественным и произведением, являющимся результатом ремесленной, фабричной или заводской деятельности»[10]. Впрочем, закон понимает художественное произведение, по-видимому, довольно широко, упоминая (ст. 57) об архитектурных. инженерных и других технических планах, чертежах и рисунках в отделе о художественных произведениях.
По планам и рисункам, если автор при опубликовании не оговорит противоположного, каждый может производить постройки и сооружения, но воспроизводить и печатать рисунки и чертежи вне пределов своих надобностей никто не вправе без разрешения автора. До опубликования рисунков ими нельзя пользоваться также и для сооружений, вне согласия автора. Можно ли построить дом не по чужому рисунку, a по осуществленному уже плану, т. е. по архитектуре построенного дома? На этом вопрос архитектурного права прямого ответа закон не даст, но в виду того, что архитектура построенного дома, как объект исключительных прав, представляет собою нечто, весьма удаляющееся от понятия авторского права на произведение искусства, правильнее будет отрицательное разрешение вопроса на почве Положения.
Далее архитектурных планов и рисунков идти, конечно, нельзя, и художественное произведение следует строго отличать от всего того, что носит на себе печать экономической ценности, без серьезных личного и общественного элементов, истинных спутников всякого творчества. Подобно тому, как авторское право на литературное произведение не охватывает композиции житейского обихода или делового оборота, объектом права на художественное произведение не служат изображения утилитарного свойства, как рисунки на торговых марках, на материях, фигуры и орнаменты на магазинах и домах. То же следует сказать о моделях предметов, преимущественно домашней обстановки, предназначенных для удовлетворения вкусов любителей изящных вещей, каковы: особой формы чернильницы; лампы с изображениями маяка, части моря и парохода; стул, составленный из отдельных вещей таким образом, что в целом получается иллюзия какою-нибудь общеизвестного предмета (спинка—дуга, сиденье—облучек и т. д.). Какое бы значение ни имели в обиходе подобные предметы, несомненно красящие нашу внешнюю жизнь, их нельзя считать объектами авторского права в виду исключительно промышленного характера этих моделей. Положение 20 марта 1911 г. o них не упомянуло и тем исключило их из сферы действий авторского права.
Что касается фотографии, то последняя примыкает к области производства скорее механического, и потому продукты ее, строго говоря, не должны были бы отождествляться с объектами авторского права Требуемое от фотографа уменье не дает еще основания ставить фотографию наряду с художественной деятельностью, сущность которой заключается не в уменье и навыке, a в выражении идей и образов в линиях, очертаниях и красках[11]. Хорошая отделка фотографического снимка столь же мало приближает его к предметам искусства, сколь «художественно» сработанная мебель на фабрике способна превратить фабриканта в действительного художника. Снимки лица или предмета, сделанные профессионалом-фотографом по заказу, т. е. обычные продукты фотографической деятельности, составляют объекты обязательственных отношений между заказчиком с одной стороны, исполнителем с другой и, можно добавить, создают необходимость оградить фотографа от недобросовестных посягательств на его труды и способности со стороны других фотографов (последнее особенно при снимках различных видов, процессий). Если Проект Гражд. Улож., видевший в авторском праве главным образом предмет имущественного оборота, еще мог склониться к отождествлению фотографии с художеством, то на эту точку зрения, казалось бы, не должны были стать составители нового закона, руководившиеся другими взглядами на произведение искусства. По отношению к фотографии — указывал докладчик комиссии в Госуд. Совете (Гримм)— не говоря уже о том, что элемент личного творчества здесь, вообще, значительно меньший... — авторское право предоставляется в 99 случаях из 100 не тому, кто сам воспроизводит..., a предпринимателю, который в качестве своих сотрудников, оплачиваемых им, содержит и того, кто расставляет, рассаживает, одним словом всех тех лиц, которые участвуют, поскольку здесь вообще может быть речь о творчестве, в этом процессе творчества. Не они будут пользоваться выгодами и льготами авторского права, a предприниматель, который даже может быть юридическим лицом, какой-нибудь акционерной компанией[12]. Отсюда — отказ от мысли об авторском праве фотографа? Однако, законодатель в окончательном счете пришел к выводу, что отличительные свойства фотографии требуют лишь формулировки объема авторского права на фотографические произведения более тесно[13]. Составители нового закона не выпустили отдела о фотографических произведениях, вошедшего таким образом преемственно из Проекта Гражд. Улож. при посредстве министерского проекта в действующий закон.
Приравнение фотографических произведений к произведениям искусства, в отношении юридической охраны едва ли всегда выгодно самим фотографам, промышленные интересы которых, быть может, более гарантированы были бы если бы закон о произведениях фотографии был издан отдельно. Именно беззащитность фотографических произведений заставляла сторонников фотографии держаться за закон об авторском праве, искать в нем убежища для своих, законных по существу, притязаний. В прежнее время при отсутствии в законе особых постановлений права фотографов охранялись министерскими циркулярами. Циркуляр Прусского министра от 9 апреля 1863 г. дозволил внесение фотографических произведений в официальный список предметов, неправомерное воспроизведение которых не допускается, с тем однако, что разрешение вопроса, насколько данному произведению фотографии может быть присвоена защита наравне с произведением искусства, принадлежит в каждом отдельном случае суду (Klosterman, Das geistige Eigenthum, В. I, S 190).Права фотографов поддерживались некоторыми учеными и в числе, последних таким корифеем в данной области, как Клостерман, который находил, между прочим, безразличным то обстоятельство, «будут ли в законе произведения фотографии отнесены к художественным произведениям или составлять особый класс предметов умственной собственности или наконец их подчинят правилам о защите моделей и знаков». Напротив, судебная практика, как в большинстве германских государств, с Пруссией во главе, так особенно во Франции и Австрии, не смотря на все петиции фотографов, обращенные в центральные учреждения, неизменно отказывалась признавать какую-либо связь между фотографией и художественным произведением. Иногда в Германии обсуждался проект будущего закона об авторском праве 1870 г., предложение включить в проект правила о фотографии было единогласно отвергнуто. При этом было высказано пожелание об издании особого закона. касающегося фотографии, как сильно развившейся отрасли индустрий, См. по этому поводу Wachter, Das Autorrecht, 291.
Настоятельная необходимость в защите прав фотографов вообще и то обстоятельство, что законодатель не спешил с изданием специальных правил для фотографии, в дальнейшем привели к тому, что фотографии уделено было место, хотя и временное, в авторском праве. О фотографии упоминалось наряду с произведениями художества (der malenden, zeichnenden und plastischen Kunst), торговыми знаками и моделями — Muster oder Modelle. Закон 9 июня 1907 г. говорит o про-изведениях der bildende Kьnste und der Pnotographie. Бернс.чая конвенция в настоящее время (пересмотр 13 ноября 1908 г.), подчинившись движению в пользу прав фотографов, включила правило «о фотографических произведениях и им подобных» (cт. 3), хотя в 1 ст. Конвенции определенно устанавливается авторское право на «произведения литературы и художества». Новый английский закон в одной из статей упоминает, что авторское право фотографа длится в течение 50 лет со времени изготовления негатива, «от которого произведен снимок непосредственно или посредственно». Copyright Bill, § 21.
В наших гражданских законах, как известно, упоминалось о фотографии в связи с произведениями художества — гравирования, живописи — по поводу особого порядка перехода права художественной собственности на наследников, в приложении же к ст. 420 т. X. ч. I ничего о фотографии не упоминалось. Новый закон об авторском праве идет в данном вопросе по стопам европейских законодательств, но закон не в состоянии удовлетворить и сторонников фотографии. Это видно из тех жалоб и упреков, которые сыпались ими на проект закона как по поводу пожелания закона считаться с техническими особенностями фотографического искусства, так и по поводу целого ряда стеснений и ограничений, созданных для фотографии. См. Записку об авторском праве фотографа Государственной Думе от (II) русских фотографических обществ. Насколько не может быть выдержано уподобление фотографии объектам авторского нрава, видно хотя бы из ограничения срока защиты произведений фотографии десятью годами «со времени появления в свет произведения» (ст. 61). На чем основано такое ограничение? Ёсли право на произведение искусства существует только определенный период после смерти автора, то это объясняется особа личными свойствами этого права с одной стороны и общественным характером его — с другой. Ни того, ни другого не существует, когда речь идет о фотографии. Отсутствие в фотографии действительных элементов авторского права дает, по мнению составителей закона, основание для наибольшего сокращения срока защиты. Но не основательней ли было рассуждать, что такое свойство фотографии не дает вовсе повода считать право на фотографические произведения срочным? Почему это право не может быть «вечным», как «вечны» другие материальные права? То, что произведение фотографии иногда через промежуток времени теряет интерес, не должно вовсе заботить законодателя, как не заботит его скорая потеря своей ценности многими предметами, напр., цветами, по отношению к которым думает ли кто-нибудь устанавливать особые сроки защиты? Если же на произведение фотографии обнаружится с чьей-либо стороны спрос по истечении 10 лет, отчего фотограф должен поступаться своим правом в пользу других фотографов? Ведь отношение фотографа к своему произведению охраняется не как привилегия, ограничивающая сферу свободы других и потому поневоле всегда срочная (изобретения), a как самостоятельное право на продукты. Не является ли в данном случае «срочность» результатом недоразумения подведения под один ранжир различных категорий, юридических явлений?
Несомненно, что связь фотографии с художеством в законе чисто формальная, внешняя, так сказать, механическая, обусловленная наружным сходством предметов, a не тождеством их по существу. Подобно Постановлениям о частных письмах правила о фотографических произведениях, свидетельствуют лишь о желании составителей закона внести в сферу влияния нового закона все, что имеет к нему не только прямое, но и косвенное, отдаленное отношение, Если бы судья стал применять последовательно общие принципы авторского права к произведениям фотографии, он оказал бы плохую услугу правосудию. Такое отношение судьи не соответствовало бы настроению составителей закона, которые находили нужным трактовать особо вопрос об «авторском праве» на фотографические произведения и отметить, что мы здесь имеем дело с некоторым явлением sui generis. Это противоречило бы, наконец, смыслу самого закона, поставившего охрану фотографических произведений в довольно узкие рамки,[14] не распространившего на фотографию многих постановлений общей части Положения и в том числе исключившего для нее применение такого характерного и важного принципа авторского права, как правило о невозможности кредиторских взысканий, в котором находит свое отражение мысль о неотъемлемости и неприкосновенности авторского права, как личного достояния автора.
Сказанное касается фотографии, как таковой, и не относится к тем случаям, когда налицо имеется научный или художественный фотографический снимок и когда фотография является лишь средством для достижения иных, Интеллектуальных или эстетических целей. В этих случаях центр тяжести но в фотографической искусности, a в интеллектуальной работе, в творчестве, проявляемом путем фотографического снимка. В каждом конкретном деле такое разграничение может, конечно, представлять большие трудности. Но сам закон видит необходимость в разграничении. Обособлены, напр., научные снимки из области астрономии, медицины или микрофизики, вполне уподобляемые литературным произведениям[15]. Закон прямо выделяет фотографические произведения, изданные в виде сборников или серий снимков, «представляющих самостоятельный художественный, исторический или научный интерес» (2 ч. ст. 61). Последние издания охраняются законом в течение двадцати пяти — вместо десяти — лет, и стало быть, при возникновении спора относительно характера серий фотографических снимков суду придется решать, имеет ли серия художественный интерес или не имеет.
Точно также в кинематографии, фотография является лишь средством для образной передачи человеческих действий, настроений и идей. Хотя закон ничего не говорит о произведениях кинематографии, но в виду того, что задачи кинематографии, в большинстве случаев, именно творческие, она должна быть поставлена, в качестве объекта авторского права, в ряд с литературными и художественными произведениями. Закон не исчерпал всех видов произведений искусства, могущих быть предметами авторского права. При наличности в произведении элементов творчества суд не может отказывать в защите, на том только основании, что именно тот или другой вид специально не упомянут в законе.
Вопрос о защите произведений кинематографии был поднят впервые при пересмотре Бернской конвенции, завершенном 13 ноября 1908 г. Повсеместное развитие кинематографии, воспитательное ее значение для общества, и отсутствие твердых правил об ее охране, подали участникам конвенции повод к установлению следующего правила:
«Авторы литературных, научных или художественных произведений имеют исключительное право разрешать воспроизведение или публичное представление их произведений посредством кинематографии. Защищаются, как литературные или художественные труды, кинематографические произведения в том случае, когда планами постановки или комбинациями изображаемых событий автор придает произведению характер личный и оригинальный. Без нарушения прав автора оригинального произведения, воспроизведение кинематографий литературного, научного или художественного произведения защищается, как оригинальное произведение. Предшествующие постановления применяются к воспроизведению или произведению, получаемому всяким другим способом, подобными, кинематографии» (перевод по С. Г. Займовскому).
В виду такого постановления Бернской конвенции Германский закон об авторском праве на литературные и музыкальные произведения был дополнен правилом о том, что к исключительным полномочием автора относится также: die Benutzung eines Schriftwerkes zu einer bildlichen Darstellung, welche das Originalwerk seinem Inhalt nach im Wege der Kinematographie oder eines ahnlichen Uerfahrens wiedergibt (§ 12, abs 6). О кинематографии по той же причине упоминает и новый английский закон (The Law of Copyright 1911, § l (3). Несомненно, что и у нас с присоединением к Бернской конвенции, если бы таковое имело место, пришлось бы издать закон о кинематографии. Относительно же нынешнего закона нужно сказать, что насколько речь идет о приспособлении литературного произведения к проявлению на кинематографической ленте, такое приспособление незакономерно, без разрешения автора. См. по этому поводу аналогическое мнение Daudo, Die Keichsgеsetze uber das Urheberecht etc, 1910, S 224 Что касается самого автора, приспособившего к кинематографу произведение литературы с разрешения литератора или создавшего самостоятельно ту или иную картину по воображению, наблюдению над природой и людьми, то это право может найти подобие в праве на сценические произведения, в которых отсутствует декламация (пантомима, балет), но которые, без сомнения, подлежат защите по закону наряду с драматическими и музыкально-драматическими произведениями, как создания искусства, выражающие идеи и мысли.
Сводя во едино то, что касается понятия объекта авторского права, следует заметить, что хотя это понятие не совсем выдержано в законе, a в некоторых отношениях расширено до несвойственных ему пределов, но в общем и в главном составители не отступили от мысли о том, что в предмете авторского права следует видеть отражение индивидуальной личности автора в идеях и образах, направленных к обществу. Другими словами, предмет авторского права может быть определен, на почве закона, как выразившееся внешним образом в конкретной и постижимой форме творческое произведение ума, способное удовлетворить эстетическим и умственным запросам.
Поэтому, все то, в чем есть печать оригинального духовного творчества, подходит под Положение об авторском праве, независимо от вида этого творчества.
Оригинальность произведения понимается в юриспруденции так же, как и в жизни: что не оригинально в литературе, художестве, не может считаться оригинальным и по закону, вопреки утверждениям юристов, стремящихся провести здесь какую-то разницу, на самом деле не существующую. Конечно, оригинальность обсуждается не с точки зрения высшей критики. Притязательный критик весьма мало произведения отнесет к разряду оригинальных, право имеет дело со средними взглядами и средними понятиями. Добросовестный судья не склонен будет усматривать плагиат в каждом совпадении, вольном или невольном, данного произведения с другим по идеям и формам. по, ведь, и художественный или ученый критик, серьезно относящийся к делу, не отождествляет плагиата с любым позаимствованием. С точки зрения и судьи и критика плагиат будет там, где кончается творчество личности и начинается механическая передача чужих идей и чужой формы, так что плагиатор выступает перед обществом не как автор известного духовного замысла, хотя бы и основанного на творчестве другого, a в качестве простого передатчика чужих идей, чужой формы под видом своих.
Закон признает произведение объектом авторского права, если оно существенно отличается от другого, уже существующего произведения[16]. Стало быть, несущественное позаимствование не вредит самостоятельности произведения. Закон сходится в этом отношении с общим взглядом на искусство, допускающим возможность вдохновения чужим произведением, претворения чужой мысли и чужой формы в кровь и плоть собственного творения, в котором сходство с первоначальным образцом является уже частностью, a не главным пунктом духовного замысла[17]. Из мотивов к закону вытекает, что установление понятия нового или самостоятельного произведения предоставляется усмотрению суда. «Отличительной и выгодной чертой нового законопроекта — заявлялось Комиссией Государственной Думы — является именно это начало предоставления суду самой широкой свободы суждения... все механические и арифметические признаки действующего законодательства осуждены бесповоротно»[18]. Судье, желающему стоять на высоте закона, придется самостоятельно справиться с возлагаемой на него здесь тяжелой, но выполнимой, задачей. В помощь судье послужат сам закон, законодательные мотивы, художественные обычаи, литературные мнения, история русской литературы, свидетельствующая, между прочим, что Жуковский подражал древним поэтам, Пушкин и Лермонтов — Байрону, в основе многих басен Крылова лежали поэтические рассказы Лафонтэна, и, тем не менее, произведения этих корифеев русской литературы, даже подражательные, признавались и признаются образцами гениального творчества. В виду этого одна ссылка на то, что в данном произведении отражена идея или даже форма другого произведения, не будет иметь решающего значения. Пусть творчество автора выразится в работе над готовым произведением, пусть это напр., только сокращенное изложение содержания, с разрешения автора, a иногда даже и без разрешения[19]: на лицо имеется объект авторского права, коль скоро суд найдет в работе личное вдохновение автора, самостоятельное идейное обращение к обществу. С творчеством закон считается, как и следовало ожидать, также при сочетании чужих произведений (учебные хрестоматии, собрание стихов разных поэтов на определенную тему, соединение писем)[20]. Таким образом слово в слово переданные произведения могут быть объектом нового авторского права в известном их соединении. Именно в молчаливом сопоставлении и группировки чужих произведении выражается оригинальное личное творчество компилятора точно так же, как в знаках и мимике передает свои мысли человек, не желающий говорить или лишенный дара слова.



[1] Можно ли говорить в связи с предметом авторского права о непоявившемся в свет другом произведении, кроме литературного, напр. художественном? Допустимо ли воспрещение публичного изложения содержания готового появиться художественного произведения? С теоретической точки зрения нет для этого препятствий, но специальный характер ст. 27 вынуждает разрешить вопрос на почве закона скоре отрицательно. Поскольку, однако, замысел художника получил какое 6ы то ни было осуществление, хотя бы несовершенное, в виде набросков, контур, есть возможность трактовать об объекте авторского права.
[2] При этом доходность или даже возможность дохода не суть по закону неизбежные спутники объекта авторского права, закон об этом нигде не упоминает.
[3] Ср. Dahn, Zur neuesten deutschen Gesetzgebung etc. 3. f. G. и R. 1871, S. 30.
[4] Напр. стишок «Папиросы меланж, Наилучшие, мон анж». Klosterman (Das Glistige Eigenthum, B. l, 1867, s. 147) приводит случай, когда издателю инкриминировалось пользование, как текстом для музыки (польки), следующими словами: Komme doch, komme doch, komm'du Schоne, Komme doch, komme doch, tanz'mit mir». Эксперты-литераторы на предложенный им вопрос, насколько пользование этим текстом заключает в себе те фактические обстоятельства, наличность которых требуется для понятия контрафакции, ответили, что стишки не имеют ценности новизны и красоты и что они могут лишь als der dunne Faden betracthet Verden, um den der kaufmann die Rosinen, die Korallen reiht, der Lichtzieher die Kerzen zieht.
[5] Jolly, Die Lehre von Nachdruck, S. 121.
[6] Jardel, La lettre missive, 1911, p 290, Mitteis. Zur Kenntnis des Literarisch-artistichetn Urheberechts nach dem Oesterreichischen Gesetz, 1898, S. 51 f.
[7] Entscheidungen des RG. Zivilsachen 7. November 1908, B. 19, S. 405.
[8] Английская судебная практика довольствуется старинным правилом обычного права о том, что владелец «бумаги» является хозяином и распорядителем содержания. Это тот принцип, который в прежнее время, до появления статутного права, построившего на новых началах учение о природе и сущности авторского права, приводил иногда к признанию субъектом авторских прав владельца манускрипта. Принцип этот крепко держится в настоящее время в отношении писем. Принимаются во внимание и права автора письма, согласие которого на напечатание письма во многих случаях необходимо. Само собою разумеется, что широко охраняются в Англии и личные интересы участников переписки, но в общем вопрос до чрезвычайности запутан, именно в виду отсутствия точного разграничения между отдельными категориями писем.
[9] Горячие речи, произнесенные в Государ. Совете по вопросу о частных письмах (и дневниках), доказывают животрепещущий интерес законодателей к этому предмету. С другой стороны, в этих речах допущено было несомненно, некоторое смешение понятий. В своих блестящих замечаниях чл. Гос. Сов. Кони справедливо указывал, между прочим, что «письма жениха к невесте, ставшей затем его женою, матери к дочери, сына к отцу очень часто содержат в себе своего рода исповедь, раскрытие тайны которой можно допустить лишь тогда, когда это не может задеть, уязвить или возмутить ничьих личных чувств» (Отчеты, стр. 162). Но когда г. Кони утверждал, что «письма вовсе не литературные произведения, так как подходя в некоторых случаях к таковым по форме, они не подходят к ним ни по цели, ни по источникам», то почтенный представитель Государственного Совета находился, по-видимому, под влиянием чересчур сильного увлечения интимным характером частной переписки. Поэтому слова г. Кони, что «понятие об авторском праве не может быть применимо всецело к письмам», следует принимать cum grano salis. Вчитываясь в речи членов Госуд. Совета об отражении в переписке личной жизни, семейных радостей и горестей, о «мечтательной лжи» в частных письмах, невольно думаешь: Прекрасно, что и говорить! Но все же не следовало как будто забывать, что вырабатывался закон о защите не личных прав вообще, a прав автора, правильная охрана которых требует именно отмежевания их от других категорий правовых явлений. Так в возникшем неожиданно стремлении оградить личную и семейную сферу человека претерпевал опасности крушения один из коренных принципов авторского права. При этом составители закона упустили из виду и то, что авторское право не исчерпывается интересами данных лиц. что за спиною автора стоит все общество, для которого опубликование продуктов духовного творчества, хотя бы они выражались в письме, есть также предмет интереса и права.
[10] Доклад думской ком., Приложения к Ст. отч., стр. 5.
[11] «Для успеха фотографических снимков весьма важна предварительная подготовка пластинок, выбор места для постановки аппарата. уменье воспользоваться надлежащим освещением, приданье снимаемому предмету или лицу верного положения, группировка их, отделка негатива и ретушевка». Эти рассуждения принадлежат Giеrke, Deutsches Privatrecht, S. 826 который, однако, сам отнюдь не может быть причислен к принципиальным сторонникам «авторского права» на произведения фотографии. Gierke объясняет факт помещения правил о фотографических произведениях в отделах об авторском праве посторонними причинами и, между прочим, затруднениями при разграничении между фотографическими снимками «художественного» и «нехудожественного» свойства.
[12] Госуд. Сов. засед. 3, стр. 36 и след.
[13] Ibid, 37.
[14] Между прочим, воспрещается только самовольное воспроизведение ф. п. такими способами, как «светописный, механический, химический, или подобный», но не всякий другой, ст. 59.
[15] Ср. 3 ч. 61 ст. В качестве законного критерия здесь могут служить «главная цель и назначение» произведения (как о том говорится в другом месте, a именно в ст. 41 по поводу различия между картами и рисунками литературного и художественного значения).
[16] He считается нарушением авторского права пользование чужим произведением для создания нового произведения, существенно от него отличающегося (ст. 3).
[17] Относительно музыкальных произведений закон «оригиналу» противопоставляет, как самобытные предметы авторского права, — вариации, транскрипции, фантазии, этюды на целое или часть чужого музыкального произведения или вообще заимствование, если все эти сочинения должны быть рассматриваемы как новое и самостоятельное музыкальное произведение» l ч. 43 ст.
[18] Доклад Комиссии по судебным реформам Госуд. Думы по внесенному М. Ю. Законопроекту об авторском праве на лит. муз. худ. и фот. произведения. См. Коптев, 79.
[19] Передача в популярной форме философского учения, где вся сила именно в популярности изложения.
[20] «К компиляциям» закон относит, в числе прочего, газеты, журналы и другие повременные издания.

стр. 1
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>