ОГЛАВЛЕНИЕ

§ ПРЕДЕЛЫ ЭЛЕКТОРАЛЬНОЙ ИНЖЕНЕРИИ: ^ "СМЕШАННЫЕ НЕСВЯЗАННЫЕ" ИЗБИРАТЕЛЬ-1 НЫЕ СИСТЕМЫ В НОВЫХ ДЕМОКРАТИЯХ
^ Г.В. Голосов
1 — ^ Избирательная система нередко рассматривается как "наиболее легко подвер- женная манипуляциям характеристика политической системы" (1). В то же время ^правилам, по которым проводятся выборы и подводятся их итоги, приписывается роль решающего фактора, определяющего конфигурацию партийной системы. От- сюда — мысль о том, что можно влиять на структуру межпартийной конкуренции ^ путем принятия той или иной избирательной системы. Именно эта идея находится в ^ центре известной работы Дж. Сартори "Политическое развитие и политическая инженерия" (2), считавшего, что выбор типа избирательной системы — главное средство против угрозы "поляризованного плюрализма". Более поздние исследования давали меньше оснований для оптимизма по поводу возможностей электоральной инженерии. Подводя итоги своей работы, П. Пульцер отмечал: "Политика, как кажется, — многосоставная игра, и избирательные правила — лишь одна из многих составляющих. Иногда они играют решающую роль. Но чаще — нет" (3, с.106). Однако базой для подобных выводов служил, как правило, анализ воздействия избирательных норм на зрелые партийные системы, которые, очевидно, обладают достаточно большой "сопротивляемостью" институциональным инновациям. Иное дело — партийные системы, только начинающие формироваться в новых демократиях, особенно в посткоммусистическом мире. В бывшем Советском Союзе и в Восточной 102 Европе (за исключением, может быть, Румынии) практически не наблюдается воз-— рождение партий, преобладавших на политической сцене до установления коммунистических режимов. Раз партийные системы возникают, казалось бы, "из ничего", то логично предположить, что в таких условиях эффективность электоральной инженерии резко повышается.
Цель настоящей статьи — проверить, до какой степени выбор избирательной системы в посткоммунистических демократиях способен служить средством электоральной инженерии. Речь не идет об очередном испытании с помощью эмпирических данных предельно общих закономерностей, вроде известных "закона и гипотезы Дюверже". Я вообще не исхожу из посылки, что правящие элиты определяют институциональный дизайн (в том числе и данный его аспект), руководствуясь стремлением оптимизировать функционирование демократии. Как и любой субъект политического процесса, они преследуют собственные интересы по поводу максимизации власти. Однако то, в какой мере им удалось эти интересы реализовать, само по себе служит важным индикатором эффективности электоральной инженерии. Разумеется, "максимизация власти" — слишком широкая и потому с трудом поддающаяся операционализации зависимая переменная. Потому ниже основное внимание будет сосредоточено лишь на двух относительно значимых аспектах, традиционно охватываемых рамками диспозиции "максимизация представительства — максимизация должностей", т.е. на увеличении парламентского представительства заинтересованной политической силы и сокращении представительства ее ведущих оппонентов. Операционализация именно этих двух аспектов осуществима на основе электоральной статистики. В то же время специфика поставленной познавательной цели побуждает отказаться от применения таких обычных для литературы по "политическим последствиям избирательных законов" аналитических средств, как эффективное число партий или различные меры пропорциональности (4).
ГОЛОСОВ Григорий Васильевич, кандидат философских наук, доцент, преподаватель Европейского университета, г. Санкт-Петербург.
Основная трудность на пути к реализации данной исследовательской задачи состоит в том, что политические эффекты двух основных "семей" избирательных систем-пропорциональной и различных модификаций системы большинства — достаточно однозначны и тщательно охарактеризованы в исследовательской литературе (5). Эти эффекты, в более или менее отчетливом виде, проявляются и в новых демократиях: например, общепризнано, что пропорциональная система в Польше послужила фактором, способствовавшим фрагментации политического поля, в то время как система абсолютного большинства в Украине привела к господству на парламентской сцене "независимых" местных нотаблей и строящихся на конкретной территориальной базе неустойчивых коалиций (6). Но мы не знаем и никогда не будем знать достоверно, — что произоишо бы в этих странах, сделай их правящие элиты иной выбор в пользу иной избирательной системы. С этой точки зрения, большой интерес представляют "смешанные несвязанные" избирательные системы (mixed disconnected electoral systems), принятые в ряде посткоммунистических демократий. Именно постольку, поскольку в них представлены характеристики обеих основных "семей" избирательных систем, "смешанные несвязанные" системы позволяют наблюдать одновременное действие описанных в литературе эффектов в варьирующих политических контекстах. А это открывает возможность выяснить, каким именно стратегическим целям элит соответствует тот или иной выбор избирательной системы, и в какой мере он вообще оказывается целесообразным.
Упомянутые выше страны — это Болгария (выборы Великого Национального Собранияв 1990г.), Венгрия (парламентскиевыборыс 1990г.), Грузия (парламентские выборы с 1990 г.) и Россия (думские выборы с 1993 г.). Для "чистоты эксперимента", т.е. для того, чтобы свести к минимуму эффекты развития партийных систем на собственной основе, я ограничиваю анализ так наз. учредительными выборами (7). Это значит, что повторные выборы, даже если они проводились по тем же правилам, выносятся за рамки настоящего анализа. По причинам, которые будут оговорены ниже, грузинские парламентские выборы 1995 г. рассматриваются в качестве "учредительных". Структура анализа такова: сначала будут выделены основные характеристики "смешанных несвязанных" избирательных систем, а на этой основе — IQ3 определена методология исследования, позволяющая частично преодолеть нацио- — нально-специфический характер эмпирических данных; далее будут проанализированы политические контексты и расстановки политических сил, способствовавшие принятию "смешанных несвязанных" систем в четырех странах, а также выделены непосредственные политические итоги их применения; наконец, будет сформулировано заключение относительно пределов электоральной инженерии в посткоммунистических демократиях.
ОСНОВНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ "СМЕШАННЫХ НЕСВЯЗАННЫХ" ИЗБИРАТЕЛЬНЫХ СИСТЕМ И НЕКОТОРЫЕ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
До недавних пор примеров использования "смешанной несвязанной" избирательной системы было весьма мало (одно время, например, она применялась для формирования законодательной ассамблеи штата Мэриленд, США). Идея этой системы предельно проста: каждый избиратель получает два голоса, что позволяет определить одну часть депутатского корпуса по пропорциональной системе, а другую, совершенно независимо от нее, — в соответствии с той или иной модификацией системы большинства. На уровне публичной риторики нередко делается вроде бы наивное допущение, что в таком случае преимущества двух различных систем суммируются, а их недостатки взаимно нейтрализуются. А почему не наоборот?
Избежать ответа на этот вопрос, столь же деликатный для апологетов "смешивания", сколь и очевидный для непредвзятого наблюдателя, позволяют "смешанные связанные" избирательные системы. Возможность введения таких систем обсуждалась в последние годы во многих странах (например, в Великобритании), однако наиболее известным реальным примером остается Германия. Половина мест в немецком бундестаге заполняется по системе простого большинства в одномандатных
округах, другая же половина — по списочной пропорциональной системе. Но при этом количество получаемых партией "пропорциональных" мандатов уменьшается в зависимости от того, насколько успешным было ее выступление в одномандатных округах. Поэтому в конечном счете партии, одна из которых получила 10% голосов по пропорциональной системе и 10 °/о мандатов по системе большинства, а другая те же 10% голосов и ни одного мандата, добиваются равного представительства в бундестаге. Допускается ряд исключений — например, когда партия получает большую долю мандатов по системе простого большинства, чем долю голосов за список. Но такие случаи чрезвычайно редки. В целом "смешанная связанная" система работает так же, как и любая пропорциональная (3). При этом обеспечивается тесный контакт между парламентарием и избирательным округом, в отсутствии которого часто упрекают "чисто" пропорциональную систему. Я остановился на немецкой избирательной системе по той причине, что ссылки на нее часто звучали в качестве аргумента, оправдывавшего введение "смешанных" систем в посткоммунистическом мире. В действительности, однако, ни одна из принятых в последние годы систем не является в полной мере "связанной". В какой-то степени "связанность" присуща чрезвычайно сложной избирательной системе Венгрии. Места в венгерском парламенте (386) распределяются по трем различным формулам. 176 мандатов оспариваются в одномандатных округах по мажоритарной системе со вторым раундом. Не более 152 мест делятся по пропорциональной системе в двадцати больших территориальных округах. Остальные мандаты распределяются в общенациональном избирательном округе, однако не пропорционально, а в соответствии с так наз. остаточными голосами, т.е. с количеством голосов, полученным партиями по двум предыдущим формулам, но за недостаточностью не принесшим им мандатов. Ясно, что именно это третье условие обеспечивает элемент "связанности" в венгерской избирательной системе. Но и не более, чем элемент: подавляющее большинство мест распределяется по двум разным формулам, никак не связанным друг с другом (8).
Другие "смешанные системы" в посткоммунистическом мире лишены и столь скромной доли "связанности". Российская избирательная система, при которой половина мандатов распределяется по системе простого большинства, а вторая — по пропорциональной системе в общенациональном округе, довольно обстоятельно описана в отечественной и зарубежной литературе (9). Единственное отличче системы, примененной в 1990 г. при выборах в Великое Национальное Собрание Болгарии (временного парламента, наделенного правами учредительного собрания), состояло в том, что в одномандатных округах действовала система абсолютного большинства со вторым раундом. Так же проводятся и выборы в грузинский парламент, но здесь доля мандатов, распределяемых по мажоритарной системе, меньше, чем в России и в Болгарии. Во всех четырех странах (как и в Германии) при распределении мест по пропорциональной системе применяются законодательно установленные заградительные пороги представительства, не позволяющие малым партиям получать места в парламентах и тем самым увеличивать политическую фрагментацию.
Таким образом, каждая из "смешанных несвязанных" систем по-своему уникальна. Сравнение подобных систем чревато информационными потерями, снижающими достоверность результатов. В принципе, этот недостаток неустраним в сравнительных социальных исследованиях (см. 10). Однако существует возможность его частичного преодоления за счет так наз. концептуальной гомогенизации гетерогенных полей (II). Наиболее существенны, как показано еще в классической работе М. Дюверже, различия между системой простого большинства и системой абсолютного большинства (12). По данному признаку российский случай должен квалифицироваться как отклоняющийся от остальных трех. Однако теоретически выделенные Дюверже различия могут проявиться в отчетливом виде лишь при наличии организационно стабильных партий, способных к проведению устойчивой коалиционной политики. В посткоммунистических демократиях, особенно на этапе "учредительных выборов", данное условие не соблюдается.
Что касается эффектов, связанных с неравными долями мест, распределяемых по различным формулам, а также с наличием элемента "связанности" в венгерской избирательной системе, то здесь "концептуальная гомогенизация" оказывается вполне достижимой. Из массива электоральных данных по каждой из стран вычле-
нены сопоставимые элементы: доля голосов, поданных за список каждой из включенных в поле анализа партий (V); доля мест, полученных каждой из этих партий по пропорциональной системе (Р); а также доля мест, полученных каждой из них по системе большинства (М). Весьма полезной, с точки зрения целей моего исследования, была бы также информация о долях голосов, завоеванных партиями по системе большинства, но такие данные отсутствуют во всех случаях, кроме венгерского. Следует подчеркнуть, что последний из анализируемых показателей — реальная доля мест партии в парламенте (R) — не является сопоставимым, ибо, в отличие от предыдущих, не отвлекается от реальных различий между долями мест, распределяемых по различным системам. Полезность этого показателя, стало быть, заметно снижается. Но и полностью отказаться от него при анализе реальных политических процессов не представляется возможным. Вместе с тем в каждом конкретном случае величина R оказывается (пусть и особым образом) производной от совокупного действия факторов М и Р.
Основной независимой переменной, применяемой в настоящей работе, является величина V. Отклонения этой величины от величин Р и М, а также (опосредованно) от величины R—это, собственно говоря, и есть мера выигрыша той или иной политической партии от использования соответствующего элемента "смешанной несвязанной" избирательной системы. Понятно, что "выигрыш" такого рода может быть адекватно оценен лишь в более широком контексте электоральной ситуации. Партия может получить несколько мест сверх того, что дала бы ей "чистая" пропорциональность, и все же быть в проигрыше, если основная противостоящая ей сила выгадала от использования избирательной системы больше. Отсюда следующий момент исследовательского дизайна: вычисление величин V, Р, МиР как для партий, находившихся у власти во время разработки избирательного закона (А), так и для оппозиционных партий, показавших на выборах наилучшие результаты (В). В случаях, когда наилучших результатов добились придерживающиеся существенно различающихся идеологических ориентаций и, стало быть, не склонные к коалиции между собой оппозиционные партии, показатели вычислены для двух (но не более) таких партий —В1 и В2. Наконец, нет оснований игнорировать и все остальные партии, а 105 также независимых кандидатов. Их результаты (С) сводятся воедино, что позволяет — судить о степени концентрации электорального успеха на стороне крупнейших партий. Разумеется, применение указанных моментов формализации данных не устраняет необходимости качественного анализа как результатов "учредительных" выборов, так и, в особенности, политических контекстов принятия избирательных систем*.
КОНТЕКСТЫ ПРИНЯТИЯ "СМЕШАННЫХ НЕСВЯЗАННЫХ" ИЗБИРАТЕЛЬНЫХ СИСТЕМ И ИТОГИ "УЧРЕДИТЕЛЬНЫХ ВЫБОРОВ"
В современной исследовательской литературе новейшие переходы к демократии нередко сравнивают с распространением избирательного права на ранее не имевшие его слои населения в XIX-начале XX вв. во многих странах Западной Европы (13). Особенность этого процесса состояла в том, что собственнические элиты, организационные ресурсы которых были вполне достаточными для поддержания власти в условиях отсутствия конкуренции с иными организованными интересами, столкнулись с вызовом со стороны массовых рабочих партий, с самого начала располагавших прочной электоральной базой в приобщившихся к политике слоях населения. Одной из распространенных форм ответа элит на этот вызов было стремление законсервировать системы большинства, обычные для европейской протодемократии прошлого столетия. Это и понятно: господствовавшие политические силы, с их глубоко укорененными на местном уровне клиентелистскими сетями и организационными механизмами, стремились к сохранению институциональных рамок, облегчавших сохранение и использование данных ресурсов. В то же время массовые рабочие партии активно выступали за введение пропорциональной системы, которая в наибольшей степени соответствовала их собственным политическим ресурсам — силе общенаци-
* Вышеприведенные латинские буквенные обозначения использованы далее в таблицах.
ональной организации и идеологической притягательности для значительной части населения (именно так, вопреки бытующей в некоторых работах по "политическим причинам избирательных систем " точке зрения, обстояло дело в большинстве западноевропейских стран, хотя были и исключения например, Дания и Швеция).
Сходные тенденции прослеживаются на материале современных переходов к демократии в посткоммунистических странах. Там, где коллапс коммунистических режимов был стремительным и сопровождался фактической капитуляцией власть имущих, были введены пропорциональные избирательные системы (ГДР, Чехословакия) . Там, где властвующая элита в основном сохранила свои позиции, а сколько-нибудь существенные конфликты на раннем этапе демократизации отсутствовали, сохранились системы большинства (Украина, Беларусь и многие другие бывшие советские республики). "Смешанные несвязанные" избирательные системы появились там и тогда, где и когда процесс демократизации включал существенный момент переговоров и, пользуясь терминологией Г. 0'Доннелла, "пактов" между правящими партиями и оппозициями. Наиболее яркий случай такого рода — Болгария, но, как станет ясно ниже, не является отклонением от тенденции и Венгрия. С этих двух стран и начнем, отложив на время анализ других случаев, явно не совпадающих с данной моделью — Грузии и России.
Случай Болгарии
Режим Т. Живкова в Болгарии выделялся на фоне других восточноевропейских стран высоким уровнем стабильности, репрессивным характером и отсутствием сколько-нибудь серьезного политического диссента ( 14). Реакция Живкова на перемены в СССР была незамедлительной: уже в июле 1987 г. в Болгарии была опубликована довольно смелая, по сравнению с тогдашними намерениями М. Горбачева, программа преобразований. Вскоре, однако, стало ясно, что любые реформы в стране — постольку, поскольку их инициатором выступало руководство Болгарской коммунистической партии (БКП), — могли быть лишь косметическими, рассчитанными на одобрение Москвы. Программа реформ быстро была забыта. В партии отсутствовало сильное реформаторское крыло, заинтересованное в переменах. "Осень народов" 1989 г. застала руководство БКП врасплох. Под давлением скорее внешнеполитических обстоятельств, чем демократического движения внутри страны, в ноябре 1989 г. Живков был смещен. Руководство БКП перешло в руки П. Младенова, объявившего о своем намерении вести страну по пути "плюрализма и правового государства". В начале 1990 г. БКП была преобразована в "демократическую партию левых сил" под названием Болгарская социалистическая партия (БСП). Однако позиции "старой гвардии" в руководстве партии оставались необычно сильными по сравнению с другими восточноевропейскими странами (15).
Подъем демократического движения обозначился уже после отстранения Живкова, когда возникшие в 1988-1989 гг. небольшие и маловлиятельные "неформальные" группы объединились в коалицию — Союз демократических сил (СДС) — и, в условиях предпринятой при Младенове либерализации, получили возможность беспрепятственно расширять круг своих сторонников. С декабря 1989 г. СДС начал организовывать массовые демонстрации в Софии и других крупных городах Болгарии. Важно отметить, что сохранение БСП в качестве правящей партии подавляло инициативу к расколам внутри демократического движения. Несмотря на наличие глубоких идеологических разногласий, оно сохраняло единство перед лицом общего противника. В СДС не вошли лишь небольшие маргинальные группы и политическая организация этнических турок (Движение за права и свободы). В свою очередь, поляризация политического конфликта в стране повлекла за собой маргинализацию Болгарскогоземледельческогонародногосоюза (БЗНС) основного "союзника" БКП в коммунистический период, располагавшего сетью организаций в сельской местности. Одна часть БЗНС присоединилась к СДС, а другая попыталась занять "центристскую" нишу, проигрышную в условиях биполярного противостояния политических сил.
Под давлением мобилизованных оппозицией масс руководство БСП согласилось на проведение "переговоров за круглым столом", итогом которых стало, в частности,
принятие "смешанной несвязанной" системы. Объяснить именно такой выбор в болгарском случае не составляет труда. Вст-первых, как БСП, так и СДС на момент проведения переговоров располагали существенными политическими ресурсами. Власть в стране оставалась в руках экс-коммунистов. Однако применение этой власти — по крайней мере в крупных городах — было стеснено активностью оппозиции. Основную надежду БСП, при таком раскладе, составляли малые города и сельская местность, где демократическое движение отсутствовало, а ситуация находилась под прочным контролем местных парторганизаций социалистов ( 16) - Отсюда — стремление руководства правящей партии провести "учредительные" выборы по системе большинства. Для СДС, пользовавшегося поддержкой сконцентрированной в крупных городах — и количественно более значительной части населения, пропорциональная система была естественным предпочтением. Компромисс, таким образом, соответствовал интересам обеих сторон. Выработанная в ходе переговоров избирательная система и носила характер компромисса, позволявшего каждой из них получить желаемое, но наполовину. Результаты выборов (Таблица 1), однако, показывают, что в конечном счете выиграли социалисты. В условиях политической поляризации, когда подавляющее большинство голосов отошло двум крупнейшим партиям, пропорциональная система не позволила бы социалистам конвертировать свои 47,2% голосов в абсолютное большинство мест. Но это было достигнуто за счет мажоритарного элемента избирательной системы.
Таблица 1 Показатели V, Р, М и R (%) для двух ведущих (А, В) и прочих (С) партий Болгарии на выборах 1990 г.

V
Р
М
R
А
47,2
48,5
57,0
52.8
В
36,2
37,5
34.5
36,0
С
16,6
14,0
8.5
11,2
Примечание: A — Болгарская социалистическая партия, В — Союз демократических сил. Источник: Koulov В., Geography of Electoral Preferences: The 1990 Great National Assembly Elections in Bulgaria. Political Geography, 199l,Vol.l4,No.3.
Случай Венгрии
В противоположность Болгарии, Венгрия считалась относительно либеральным коммунистическим режимом, "самым веселым бараком социалистического лагеря". Кровавые события 1956 г. побудили руководство страны — и его советских покровителей — пойти на беспрецедентные уступки во многих областях общественной жизни (17). В результате к началу "перестройки" в Венгрии существовали как полулегальная оппозиция, так и довольно сильное реформаторское крыло в составе Венгерской социалистической рабочей партии (ВСРП) во главе с членом ЦК партии И. Пошгаи. Поскольку руководство ВСРП во главе с Я. Кадаром стояло на весьма консервативных позициях, стратегия группы Пошгаи была направлена, с одной стороны, на создание "горизонтальных" внутрипартийных структур, способных оказать давление на доминирующую фракцию, а с другой — на мобилизацию поддержки вне ВСРП. На обоих направлениях были достигнуты значительные успехи. В сентябре 1987 г. при непосредственном участии Пошгаи ( 18) было положено начало массовому политическому движению, позднее получившему название Венгерский демократический форум (ВДФ). В существовавших тогда условиях полулегальный статус ВДФ исключал, однако, открытую приверженность антикоммунистической идеологии. Лидеры ВДФ (такие, как З.Биро) были, скорее, левонационалистическими популистами, выступавшими за "третий путь" между капитализмом и социализмом. В результате диссидентская "демократическая оппозиция" временно оказалась на периферии событий в стране. Ее организация, "Сеть свободных инициатив", была создана в мае 1988 г. , и лишь к сентябрю она была преобразована в Союз свободных демократов (ССД). В том же году возникли (или были восстановлены) и другие
последовательно оппозиционные партии и группы. Но все они заметно уступали ВДФ как по численности, так и по политическому влиянию.
На фоне давления оппозиционных организаций и активизации "горизонтальных структур" баланс сил внутри ВСРП постепенно менялся в пользу реформаторских сил. Однако лишь в июне 1989 г. руководство партией перешло в руки коллегии, из четырех участников которой лишь один не принадлежал к числу сторонников По-шгаи, фактически ставшего лидером партии. Новое руководство вступило в переговоры с оппозицией ( 19). Одна из достигнутых договоренностей состояла в проведении свободных парламентских выборов по "смешанной" системе, предложенной парламентом. Как и в болгарском случае, избирательные правила носили характер компромисса между режимом и оппозицией. К ранней осени 1989 г. ВСРП оставалась крупнейшей партией Венгрии. Только она располагала сетью местных парторганизаций за пределами крупных городов. Личная популярность ведущих реформаторов значительно превосходила известность вождей оппозиции. В этих условиях руководство ВСРП имело все основания надеяться, что мажоритарный элемент избирательной системы увеличивал его электоральные шансы. С точки зрения оппозиции, в свою очередь, более подходящей была бы "чистая" пропорциональность, но политических ресурсов для реализации этого варианта было недостаточно.
Выборы были назначены на март 1990 г., и за недолгий промежуток времени, остававшийся с октября 1989 г., на политической сцене страны произошли стремительные, коренные перемены. Прежде всего фактически распалась ВСРП. В начале октября "горизонтальные структуры" инициировали чрезвычайный съезд, переименовавший ВСРП в Венгерскую социалистическую партию (ВСП) и полностью отказавшийся от коммунистической идеологии в пользу скроенного по западноевропейским образцам социал-демократизма. Руководство ВСП окончательно перешло в руки реформаторов. Разрыв с коммунистическим прошлым символизировало, в частности, то обстоятельство, что для вступления в ВСП членам партии нужно было пройти перерегистрацию. Но многие из них — в особенности рабочие — предпочли просто-напросто расстаться с партией. В то же время некоторые партийцы "не поступились принципами" и уже в декабре 1989 г. восстановили "старую" ВСРП. В результате численность ВСП упала до 20 тыс. человек, а сеть ее местных организаций практически прекратила свое существование (20). С другой стороны, произошло заметное укрепление позиций оппозиционных партий. ВДФ сменил прежнее лево-популистское руководство на группу И. Анталла, стоявшую на близких к христианской демократии правоцентристских позициях. Анталл скоро превзошел Поштаи по личной популярности. Одновременно в крупных городах страны произошло усиление позиций ССД, выдвинувшегося теперь на роль радикального крыла оппозиции. Результаты выборов (см. Таблицу 2) ясно продемонстрировали как степень организационного упадка ВСП, так и рост политического влияния оппозиции. Роль, на которую рассчитывали лидеры ВСП при составлении избирательного закона, фактически перешла к ВДФ, в наибольшей степени выигравшему от мажоритарного элемента системы. Элемент пропорциональности оказался выгодным прежде всего ССД и — в прямую противоположность рациональным ожиданиям "электоральных инженеров" самой ВСП, победившей лишь в одном (!) одномандатном округе.
Таблица 2
Показатели V, Р, М и R (%) для трех ведущих (А, В1, В2) и прочих (С) партий Венгрии на выборах 1990 г.
Примечание: А — Венгерская социалистическая партия, В1 — Венгерский демократический форум, В2 — Союз свободных демократов.
Источник: Rasz В., Political Pluralism in Hungary: The 1990 Elections.—Soviet Studies, 1991, Vol. 43, No. I.
Случай Грузии
"Смешанная несвязанная" избирательная система в Грузии была впервые применена еще на выборах республиканского парламента в 1990 г. Она, пережив как распад СССР и превращение Грузии в независимое государство, так и смену режима в начале 1992 г., была использована и на выборах 1992 г. Сохранение избирательной системы до выборов 1995 г. может быть объяснено институциональной инерцией. Однако такое объяснение было бы в лучшем случае неполным. Как нам предстоит убедиться, ведущая политическая сила страны к 1995 г. контролировала положение настолько уверенно, что изменение избирательного закона отнюдь не составило бы труда. Стало быть, "смешанная несвязанная" система сохраняла в глазах власть имущих какие-то преимущества над альтернативными вариантами.
Становление многопартийности в Грузии с самого начала характеризовалось крайней политической фрагментацией (21) .Тем не менее к моменту выборов 1990 г. на рольведущейсилыоппозицииудалосьвыдвинутьсяблоку "Круглыйстол Свободная Грузия" во главе с 3. Гамсахурдиа, которому удалось выиграть и президентские выборы в мае 1991 г. (22). Гамсахурдиа, пользовавшийся значительной личной популярностью, не смог, однако, консолидировать свой контроль над различными фракциями элиты, конфликты между которыми поставили страну на грань территориальной дезинтеграции и анархии. В ходе короткой гражданской войны в январе 1992 г. Гамсахурдиа был свергнут, и к власти пришел Военный совет — разношерстная коалиция конфликтовавших между собой военно-политических группировок. Компромиссной фигурой, как будто устраивавшей участников коалиции, оказался бывший лидер грузинских коммунистов и член руководства КПСС Э. Шеварднадзе. Однако военные действия против сторонников Гамсахурдиа и сепаратистов продолжались, что, в частности, не позволяет квалифицировать как свободные парламентские выборы 1992 г. Не были они и "учредительными" для режима Шеварднадзе, ибо к моменту их проведения у грузинского руководителя отсутствовала собственная политическая база. Лишь в 1994-1995 гг. был в основном преодолен коалиционный характер руководства, и Шеварднадзе, укрепив свои позиции, приступил к форми- 109 рованию "партии власти" — Союза граждан Грузии (СГГ). —
Костяк СГГ составили администрация главы государства, местные органы исполнительной власти и сохранившиеся местами структуры Коммунистической партии Грузии, переименованной в Демократический союз еще при Гамсахурдиа и сыгравшей известную роль в свержении последнего. Организационные преимущества СГГ над другими партиями были, таким образом, колоссальны. Из многочисленных групп, участвовавших в движении за независимость Грузии, политические пертурбации 1992-1994 гг. и гражданскую войну более или менее успешно пережила лишь Национал-демократическая партия (НДП). Но и ее ресурсы были весьма ограниченными. Прочие "демократические" группы к 1995 г. превратились в "диванные партии" тбилисских интеллигентов, ожесточенно враждовавшие между собой и мало кому известные даже в столице, не говоря уже о других городах и сельских окраинах. Сторонники Гамсахурдиа после гибели своего вождя не смогли создать эффективную политическую организацию. Переход значительной части организационных структур компартии на сторону Шеварднадзе, после чего "под красными знаменами" остались лишь маргинальные группы номенклатуры и идеологизированные секты, способствовал фрагментации и этой части политического спектра.
Организационное превосходство СГГ и слабость его конкурентов, казалось бы, делали выбор избирательной системы довольно несущественным фактором: СГГ должен был победить в любом случае. Почему же Шеварднадзе не отказался от "смешанной несвязанной" системы в пользу более прозрачного варианта электоральных правил? Следует повторить, что известную роль сыграла институциональная инерция. Однако более важное соображение, широко (хотя и не всегда отчетливо) озвученное в публичной риторике грузинского руководства накануне выборов, состояло в том, что сочетание пропорционального и мажоритарного элементов избирательной системы позволяло консолидировать элиты страны в организационных рамках СГГ и парламента. С одной стороны, многие местные нотабли, наряду с представителями центрального политического руководства, были выдвинуты по спи-
ску "партии власти". С другой стороны, в одномандатных округах они зачастую выступали как представители СГГ, лишний раз подчеркивая тем самым свой властный статус. Наконец, мажоритарный элемент системы позволял нотаблям, в силу тех или иных причин не желавшим прямо ассоциировать себя с Шеварднадзе, тем не менее побеждать на выборах в качестве "независимых" кандидатов. Результаты выборов (Таблица 3) показывают, что применение системы в целом было успешным для "партии власти". Колоссальный диспаритет результатов по пропорциональной системе, вызванный применением 5% барьера для прохождения в парламент в условиях редкостной политической фрагментации (в выборах участвовали 53 партии), был уравновешен "мажоритарной" частью системы. Правда, в результате СГГ так и не получил абсолютное большинство мандатов. Однако проправительственная позиция одной из трех прошедших в парламент партий в сочетании с большим количеством "независимых" членов парламента позволила СГГ добиться прочного рабочего большинства.
Таблица 3 Показатели V, Р. М и R (%) для двух ведущих (А, В) и прочих (С) партий Грузии на выборах 1995 г.

V
Р
М
R
А
23,7
61,6
18,6
45,7
В
8,0
17,1
3.5
14,7
С
68,3
21,3
77,9
39,6
Примечание: A — Союз граждан Грузии, В — Национал-демократическая партия. Источник: WWW-Site of the Parliament of the Republic of Georgia,20.W.i 996.
Случай России
Как и в Грузии, в России "учредительные" выборы 1993 г. не были, строго говоря, первыми свооодными выборами в процессе демократизации. Выборы представителей наСъездынародныхдепутатовСССР 1989г.иРоссии 1990г.,привсемнесовершен-стве избирательных практик, вполне позволяли населению выразить свои политические предпочтения в отношении отдельных кандидатов (23). Но политическая конкуренция на данных выборах не была структурирована по признаку партийной принадлежности. Это было обусловлено не только отсутствием оппозиционных партий, но и сохранением формально использовавшейся и до "перестройки" мажоритарной системы в два тура, которая отнюдь не поощряла кандидатов к самоидентификации с политическими партиями. В результате и советский, и российский парламенты были лишены четкой политической структуры. Но если первый не пережил союзное государство, то второй, оказавшись в 1991 г. высшим законодательным органом независимого государства, постепенно трансформировался в заинтересованную в собственном выживании корпоративную группу. Как известно, именно такаяяего эволюция во многом обусловила природу конституционного кризиса 1993 г. 1992-1993 гг. были малопродуктивными с точки зрения развития российской многопартийности. Массовое демократическое движение и входившие в его состав партии, утратив ясность политических ориентиров и оказавшись во многом не у дел, быстро утратили свое влияние, в то время как "демократическая альтернатива" ему не смогла стала заметным фактором российской политики в условиях политической конфронтации между "демократическим" президентом и "оппозиционным" парламентом. Запрет на деятельность КПСС и высокий уровень стабильности административных элит в России препятствовали организационному развитию наследовавших коммунистиччской партии организаций и во многом обусловили их идеологически ригидный, сектантский характер (24). К тому же наиболее перспективная из них — КПРФ — была фактически учреждена лишь в начале 1993 г. Неудачным оказался эксперимент по организации "центристской" партии — Гражданского союза. Неоднократные же попытки создать "партию власти", которая соединила бы остатки демократического движения с административным и правительственным ап-
паратами нового режима, завершились частичным успехом лишь к июлю 1993 г., когда был учрежден организационный комитет партии Выбор России (ВР).
Таким образом, поле межпартийной конкуренции накануне выборов 1993 г. было по внешнему виду пустующим. В этих условиях правительственный блок казался естественным фаворитом предвыборной гонки, а полный контроль доминирующей силы над ситуацией в стране открывал широкий простор для электоральной инженерии (25). Введение нового для России пропорционального элемента избирательной системы мотивировалось разработчиками ее концепции стремлением избежать ситуации 1992-1993 гг., когда отсутствие четкой политической структуры парламента способствовало кристаллизации его корпоративных интересов. Что касается системы простого большинства, то ее использование обосновывалось примерно так же, как в Грузии: необходимостью обеспечить парламентское представительство местных нотаблей. Результаты выыоров, как известно, носили катастрофический для правительственных сил характер (Таблица 4). "Голосование протеста" по пропорциональной части системы привело к успеху популистско-националистической ЛДПР В.Жириновского, а также КПРФ и ее союзницы Аграрной партии. ВР занял лишь второе место по числу поданных за него голосов. И вот тут-то выяснилось, что система простого большинства — судя по всему, неожиданным для авторов закона образом — сослужила правительству хорошую службу. Большинство мест по одномандатным округам получили "независимые" кандидаты, но среди партий явно лидировал Выбор России. ЛДПР же именно в одномандатных округах выступила очень слабо, что позволило ВР, пусть и нс надолго, сформировать крупнейшую думскую фракцию. Еще более важным итогом действия мажоритарного элемента стала недопредставленность (по сравнению с "чисто" пропорциональной системой) двух крупнейших оппозиционных партий — ЛДПР и КПРФ. В результате Россия получила фрагментированный, нестабильный, но в общем вполне контролируемый правительством парламент.
Таблица 4
Показатели V, Р, М и R ("/о) для трех ведущих (Д, В1, В2) и прочих (С) партий России на выборах 1993 г.

V
Р
М
R
А
15,5
17,8
13,2
15,5
В1
22,9
26,2
2,3
14,4
В2
12,4
14,2
7,3
10,8
С
49,2
41,8
77,2
59,3
Примечание: A — Выбор России, В1 — Либерально-демократическая партия России, В2 — Коммунистическая партия Российской Федерации.
Источник: Бюллетень Центральной Избирательной Комиссии Российской Федерации. 1994, N 12.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ЭЛЕКТОРАЛЬНАЯ ИНЖЕНЕРИЯ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ
При сравнении итогов четырех "учредительных" выборов первое) что обращает на себя внимание, — это большой разброс результатов с точки зрения максимизации власти ведущих политических сил. Болгарским социалистам удалось полностью обратить в свою пользу "сметанную несвязанную" избирательную систему, в то время как Союз демократических сил так и нс смог воспользоваться плодами компромисса. В Грузии монопольно доминирующая политиччская сила тоже не обманулась в своих ожиданиях относительно электоральной инженерии, хотя общий итог, как мы видели, менее однозначен. Значительно менее благоприятно для "партии власти" закончилось применение "смешанной несвязанной" системы на российских выборах 1993 г. Многие из сочувствовавших Президенту политических наблюдателей сетовали на то, что, нс будь в составе избирательной системы элемента пропор-
циональности, ЛДПР осталась бы маргинальной политической группой — каковой она, по существу, и была до выборов 1993 г. Наконец, в Венгрии рациональные g ожиданияя"электоральных инженеров" осуществились "с точностью до наоборот": ^ каждая из политических сил, игравших ведущую роль в достижении компромисса, q потеряла именно на том, на чем рассчитывала выиграть. Подводя предварительныы ^ итоги, можно перефразировать уже цитированное выше высказывание Пульцера: ^ избирательная система в новых демократиях иногда и впрямь оказывается решаю-^ щим средством политической инженерии, но по меньшей мере в половине доступных ^ для наблюдения случаев это не так. Остается лишь объяснить, почему. о Гипотеза, на основании которой можно прогнозировать высокую эффективность g электоральной инженерии в новых демократиях, более или менее явно исходит из ^ посылки о том, что структурирование полей межпартийной конкуренции происхо-^ дит в "свободной от институтов среде" (26). Одно из возможных следствий позволяет g приписать роль решающего фактора институциональному дизайну самой демокра-&, тии. Качественный анализ четырех случаев использования "смешанной несвязан-^ ной" избирательной системы в новых демократиях позволяет усомниться в достовер-5 ности самой посылки, а стало быть, и следствия. Мы видели, что в каждом из этих ^ случаев рациональные ожидания участников политического процесса формирова-^ лись в контексте, обусловленном характеристиками авторитарного режима и (более непосредственно) рамками процесса перехода к демократии. "Учредительные выборы", как выясняется, — не только начало функционирования нового режима. Более существенно то, что они подводят итоги развитию, и коллапсу старого.
При таком подходе можно предположить, что эффективность электоральной инженерии прямо зависит от того, насколько жестко детерминирована авторитарными политическими условиями структура межпартийной конкуренции на "учредительных выборах". Случай высокого уровня такой детерминации представляет собой Болгария, где слабая либерализация режима на позднем этапе его существования, внезапность коллапса и отсутствие протооппозиции предопределили предельно ри-гидную, биполярную структуру соревнования. Разумеется, исход этого соревнования не был предрешен. Однако существовала определенность по поводу того, с 112 помощью каких институциональных механизмов можно склонить чашу весов в — пользу того или иного игрока. В Грузии монополизация политического контроля достигла такой степени, что даже предсказать политические итоги "учредительных выборов" не составляло большого труда. Электоральная инженерия оказалась в тех условиях вполне надежным инструментом, позволившим ведущей политической силе если не увеличить собственную власть — в этом, с точки зрения политической целесообразности, просто не было нужды, — то оптимизировать в своих интересах состав парламента.
Совершенно иная картина наблюдается в тех странах, где ни структура межпартийной конкуренции, ни, тем более, ее исход не были детерминированы условиями авторитаризма. Длительный период политической либерализации в Венгрии способствовал тому, что к моменту "учредительных выборов" в стране уже сложилась триполярная структура конкуренции, включавшая, помимо экс-коммунистов, еще две существенно различающиеся политические тенденции — националистов (ВДФ) и либералов (ССД). Как мы видели, именно смещение баланса сил между тремя тенденциями свело предсказуемость ситуации к минимуму. Еще более показателен случай России. Известно, что проправительственные средства массовой информации в период кампании 1993 г. описывали положение в стране как поляризацию сил "демократов" и "коммунистов". Исход выборов был, казалось, предсказуемым — он укладывался в охарактеризованную выше "болгарскую модель". Но ложным было само описание, ибо оно не соответствовало вполне определившейся к осени 1993 г. триполярной структуре, в которую, помимо двух указанных выше тенденций, были включены еще и "патриоты". Разумеется, в стратегии режима присутствовал расчет на маргинализацию данной тенденции путем рестриктивных мер (отказ от регистрации РОС и РХДД). Меры эти, однако, дали прямо противоположный ожидаемому результат, сконцентрировав электоральную поддержку на стороне ЛДПР. Таким образом, и здесь неэффективность электоральной инженерии была связана с отсутствием у ведущей политической силы адекватной информации по поводу политических реалий — то есть с неопределенностью.
Электоральная инженерия, как и любые рациональные манипуляции политическим процессом, доступна лишь информированным Акторам в существенно определяемой условиями их взаимодействия среде (27). В зрелых демократиях эти условия не соблюдаются постольку, поскольку условия взаимодействия заданы устойчивой структурой межпартийной конкуренции. В новых демократиях основным препятствием к электоральной инженерии оказывается неопределенность (28). Однако уровни неопределенности, как мы видели, отнюдь не одинаковы в варьирующих национальных контекстах. Значит, при анализе пределов возможностей электоральной инженерии они не могут использоваться в качестве независимых переменных. В связи с этим оправданной стратегией изучения специфических процессов демократизации оказывается по преимуществу выделение аспектов авторитарного наследия, конвертируемых в специфические для поставторитарных обществ политические диспозиции.
1. cm. Taagepera R., Shugarl M.S., Seats and Votes: The Effects and Determinants of Electoral Systems. New Haven, 1989, p. 4.
2. Sarlori G. Political Development and Political Engineering. — J. D. Montgomery and A.O.Hirschmann (eds.). PubUcPolicy. Vol. 17. Cambridge, 1968.
3. PuIzerP. Germany. —V. BogdanorandD. Butler (eds.) .Electoral Systems and Their Political Consequences. Cambridge, 1983.
4. Пример применения такого подхода к российской избирательной системе можно найти в: Moser R. The Impact of the Electoral System on Post-Communist Party Development: The Case of the 1993 Russian Parliamentary Elections. — Electoral Studies. 1995, Vol. 14, No. 4.
5. cm., напр.: Rae D., The Political Consequences of Electoral Laws, revised edn. New Haven, 1971 : KatzR. A Theory of Parties and Electoral Systems. Baltimore,1980; Taagepera, Shugarl. Op.ril.iLijphartA.E/ertora/ SysteinsandParty Systems: AStudyofTwenty-SevenDemocrocies. 1945-S990, Oxford, 1994.
6. cm. Deshchytsia A. Post-Communist Transitions: The Rise of the Multi-Party Systems in Poland and Ukraine. Seattle, 1995.
7. cm. turner A., Poslauthoritarian Elections: Testing Expectations About "First" Elections. — Comparative Political Studies, 1993. Vol. 26, No. 3.
8. Подробнее о венгерской избирательной системе см.: Gabel М., The Political Consequences of Electoral Laws in the 1990 Hungarian Elections.— Comparative Politics, 1995, Vol. 27, No, 2.
9. cm. Sakwa R. The Russian Elections of December 1993. — Europe-Asia Studies. 1995, Vol. 47, No. 2; \\^ Васильева., Постников А. Выборы в Государственную Думу: правовые проблемы, М., 1995: Гельман ____ В. Выборы депутатов Государственной Думы: Правила игры, законодательная политика и правопри-менитсльная практика. — Конституционное право: Восточноевропейское обозрение, 1995, No. 4(13)— 1996,1(14).
10. cm. Pr2eworskiA.,TeuneH., TheLogicofComporativeSocialInQuiry. N.Y., 1970. I I. Dogan М., Pelassy D. How lo Compare Nations: Strategies in Comparative Politics. Chatham, NJ, 1990.
12.Duverger М. Political Parties: TheirOrganizationand Activityinthe Modem State. N.Y., 1963.
13. cm. Cotta М. Building Party Systems after the Dictatorship: The East European Cases in a Comparative Perspective. — Pridham G., Vanhanen T. (eds.). Democralizalion in Eastern Europe: Domestic and International Perspectives. L., 1994.
14. См. BellJ.D. TheBulgarianCommunistPartyfromBlagoevtoZhivkov. Stanford, 1986.
15.1shiyama J.T. Communist Parties in Transition: Structures, Leaders, and Processes of Democratization in Eastern Europe. — Comparative Politics, 1995, Vol. 27, No. 2. .
16. Troxel L. Socialist Persistence in the Bulgarian Elections of 1990 and 1991. —East European Quarterly, 1992, Vol. 26, No. 4.
17. ShawcrossW. CrimeandCompromise.'JonosKadarandthePolilicsofIfungarysinceRevolution. N.Y., 1974. IS. Batt I .East Central Europe from Reform to Transition. N.Y, 1991 .p. 35.
19. cm. BrusztL., 1989: The Negotiated Revolution in Hungary. —Social Research. 1990, Vol. 57. No. 2.
20. Korosenyi A, The Decay of Communist Rule in Hungary. — A.Bozoki et al., Post-Communist Transition.' Emerging Pluralism in Hungary. L., 1992, p. 9.
21. Sakwa R.Russian Politics and Society. L., 1993, p. 139.
22. См. Nelson L.D., Amonashvili P. Voting and Political Attitudes in Soviet Georgia. — Soviet Studies, 1992, Vol. 44, No. 4.
23. См. напр. А. В. Березкина и др. (ред.). Весна-89: география и анатомия парламентских выборов. М.. 1990.
24. См. Ермаков Я. и др. Коммунистическое движение в России в период запрета. — Кентавр, 1993, No. 3.
25. См. Urban М. December 1993 as a Replication of Late-Soviet Electoral Practices. — Post-Soviet Affairs, 1994, Vol. 10, No. 2.
26. См. напр. Kilschelt H. The Formation of Party Systems in East Central Europe. — Politics and Society. 1992, Vol. 20. No. 1.
27. Tsebelis G, Nested Games: Rational Choice in Comparative Politics. Berkeley. 1990.
28. О роли неопределенности в переходных политических процессах см.: Бане В. Элементы неопределенности в переходный период. — Полис, 1993, № 1; Bunce V., Csanadi М. Uncertainty in Transition: Post-Communism in Hungary. — East European Politics and Societies, 1993, Vol. 7. No. 2.



ОГЛАВЛЕНИЕ