ОГЛАВЛЕНИЕ


Гарантии прав и свобод человека и гражданина как концептуальное основание системы уголовного и уголовно-процессуального права в советской и постсоветской России.

Процессуалисты советской школы вполне сознавали, какое значение имеет вопрос о месте уголовного процесса в системе гарантий свободы личности от репрессивного произвола государства лит. классической российской школы права подобно тому, как представители доктрины советского уголовного права видели, в чем состояли "жизненные устои возмездного правосудия". Идея ограничения власти правом, — писал Н.Н. Полянский, — находит самое раннее выражение в законах о суде еще при устойчивости тех начал, на которых покоился абсолютизм монархии''. В иссле-
тнческие вопросы уголовной ответственности. Л., 1982. С. 34; Зеленецкий B.C. Специфика уголовно-правовых отношений и их роль в системе советского уголовного процесса // Взаимосвязи уголовного права и процесса. Калинин, 1988. <".. 59 и др.
довании истории науки уголовного процесса, предшествовавшей советскому периоду, процессуалисты прошли путь от либерализма просветителей XYIII века, через политическое и правовое оформление законодательства России в области репрессивной сферы государственной власти, до периода развития в России капиталистических отношений, повлекших развитие буржуазно-демократических свобод и законности". В результате исследователи пришли к выводу, что «теоретики уголовного права и процесса дореволюционной России затушевывают классовое содержание уголовного права и процесса, превращают процесс в "систему гарантий прав личности против государства" или в "урегулированное правом трехстороннее юридическое отношение, в котором обвиняемый уравнивается как субъект права и с прокурором и с судом. Мы не должны забывать, что в рекомендованных ими (классическими теориями уголовного права и процесса России — Т.П.) "либеральных" формах проводилась уголовная политика царизма и применялись нормы жестокого Уложения о наказаниях, детища крепостной эпохи»-. Оставляя в стороне политическую предвзятость характеристики уголовной политики дореволюционной России, выделим более показательный для советской уголовно-процессуальной теории момент. Принципиальное несогласие советских процессуалистов вызывал взгляд на уголовный процесс и уголовное право как на систему юридических гарантий свободы личности от государства.
По советской доктрине гражданин не является равноправной стороной ("наравне с прокурором и судом") в споре с государством; между гражданами и государством нет отношений, "урегулированных правом". Такая позиция не являлась простым отрицанием социального, политического и правового опыта России "от'кившей эпохи", а отражала содержание уголовно-политической концепции, построенной на принципиально отличном концепте. В соответствии с "новым" концептом между гражданами и государством в сфере его репрессивной функции не может быть собственно правовых отношений, поскольку государство, возникшее помимо воли людей, независимо от нее, само определяет сферу правовой регламентации их свободы и, следовательно, границы принужде-
ния. 1осударство, свободное в выборе Целей репрессивной деятельности и осуществлении своих интересов, использует силу принуждения, руководствуясь этими целями и интересами. Оно ничего не обязано гарантировать своим гражданам: у такой обязанности нет и не может быть правового (юридического) основания, каким являлся, например, договор об образовании государства в классической естественной политико-правовой концепции. Отсутствие правового, обязывающего начала в ограничении репрессивной деятельности государства вытекает из концепта о классовой природе его происхождения, из понимания права как выраженной в законе воли господствующего класса. И, конечно же, при таком подходе не может быть системы гарантий свободы личности от государства.
И все же вопросу о так называемых процессуальных гарантиях личности в уголовном процессе всегда уделялось и продолжает уделяться внимание не только в процессуальной литературе советского времени, новейших работах российских процессуалистов, но и в официальных документах постсоветской России. В ст.2 Конституции Российской Федерации 1993 года провозглашается: "Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина — обязанность государства". Статья 18 Конституции РФ гласит, что права и свободы человека и гражданина являются непосредственно действующими. Они определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием. Статья 52 Конституции РФ предусматривает, что права потерпевших от преступлений и злоупотреблений властью охраняются законом. Государство обеспечивает потерпевшим доступ к правосудию и компенсацию причиненного ущерба. Право каждого на возмещение государством вреда, причиненного незаконными действиями (или бездействием) органов государственной власти или их должностных лиц. гарантируется ст.53 Конституции^.
Уголовное и уголовно-процессуальное законодательство России в настоящее время претерпело существенные изменения в духе Конституции Российской Федерации и постановления Верховного Совета РСФСР "О концепции судебной реформы в РСФСР" от
24 октября 1991 года. Согласно постановлению Верховного Совета РСФСР, одной из главных задач судебной реформы признается защита и неуклонное соблюдение основных прав и свобод человека, конституционных прав граждан в судопроизводстве. В качестве важнейших направлений судебной реформы фиксируются: признание права каждого лица на разбирательство его дела судом присяжных в случаях, установленных законом; расширение возможностей обжалования в суд неправомерных действий должностных лиц; установление судебного контроля за законностью применения мер процессуального принуждения: организация судопроизводства на началах состязательности, равноправия сторон, презумпции невиновности подсудимого.
Все перечисленное в значительной мере согласуется со многими положениями политико-правовой и уголовно-политическои концепции правового государства. Однако наше представление о естественной классической политико-правовой и уголавно-политической концепции сложилось на основании исследовании не только господствовавшей правовой доктрины, но и уголовного, уголовно-процессуального законодательства и практики их применения, сложившихся в дореволюционной России как реальные факты правовой и социальной действительности. Сходство же политико-правовой и уголовно-политической направленности современной российской правовой идеологии с идеологией правового государства прослеживается пока лишь на теоретическом уровне, хотя свобода граждан от произвола государства провозглашена Конституцией РФ.
Авторы Концепции судебной защиты прав и свобод человека и гражданина отмечают, что существующее уголовно-процессуальное законодательство не в полной мере обеспечивает охрану прав и свобод граждан, соблюдение утвержденных Конституцией РФ процессуальных гарантий. Обнаруживается разрыв между декларируемыми демократическими принципами и практикой их реализации. Не снабжены необходимым процессуальным аппаратом многие установления Конституции, реализация которых не всегда возможна путем прямого применения конституционных норм и требует создания организационных условий и процессуаль-
iihix механизмов. 11роцессуалыюе законодательство, ориентируя суды на беспристрастное отправление правосудия, ограничивает полномочия судов в оперативном решении некоторых вопросов обеспечения прав граждан. Авторы Концепции отмечают также, что существует и даже увеличивается разрыв между юридическим закреплением прав и свобод и их фактическим соблюдением (с. 10, 17, 19, 82). Кроме того, в юридической литературе в настоящее поемя отмечается наличие многих несоответствий Конституции РФ i993 года и действующего УПК РСФСР^
Конечно, многое зависит и от правосознания правопримени-теля, должностных лиц, действующих в сфере репрессивной функции государства. Но все же говорить об изменении государственной политико-правовой и уголовно-политической концепций можно лишь тогда, когда все положения уголовного и уголовно-процессуального законов будут сформулированы на основе всех без исключения обязательных элементов концепции правового государства, логически восходящих к концепту. В противном случае изменения в уголовном и уголовно-процессуальном законодательстве, продиктованные стремлением упрочения правовых гарантий защи-шеннасти граждан, их прав и свобод будут носить лишь декларативный характер или приведут к противоположному результату. Это относится и к изменениям и дополнениям, внесенным в УК РСФСР 1960 года Федеральным законом РФ от 1 июля 1994 года в связи с "гуманистическими идеалами судебной реформы в РСФСР'', и к главе 21 УК РФ 1996 года о преступлениях против собственности.
Например, в ст. 1, 7, 7-1, 24-1 , статьи главы пятой, другие статьи Уголовного кодекса РСФСР 1960 года федеральным законом внесены изменения, связанные с исключением из У К понятий социалистическая собственность, государственное имущество, общественное имущество, личное имущество граждан. Из ст.77 УК РСФСР исключены слова государственные и общественные. Отсутствует дифференциация форм собственности (следовательно, и их квалифицирующее значение) в главе 21 Уголовного кодекса РФ 1"996 года. Понятно стремление законодателя обеспечить одинаковую защищенность всех форм собственности и деидеологизи-
ровать собственность как объект уголовно-правовой охраны, гарантировать одинаковую защищенность прав и законных интересов различных собственников, прав и свобод граждан, возвысив их интересы до уровня интересов государственных. Казалось бы, что, движимый такими мотивами, законодатель делает шаг навстречу правовому государству.
Но в предыдущих разделах работы мы отмечали, что классическая уголовно-политическая концепция России в качестве обязательного элемента предусматривала защиту необходимых и достаточных условий существования человека и государства как самостоятельных и равнозначимых субъектов общественных отношении. В классификации объектов уголовно-правовой охраны по их свойствам отражен весь объем необходимых и достаточных услович существования каждого из названных субъектов, чем обеспечивались границы репрессивной функции, с одной стороны, и достаточность защиты жизненно важных интересов — с другой. В качестве объектов уголовно-правовой охраны в числе прочих выделялистз необходимые условия "вещественного существования ' человека, гражданского общества и государства: частная собственность, собственность общественная и государственная. Особенностью, а по нашему мнению положительной чертой, этой концепции является не сглаживание различий между необходимыми и достаточными условиями существования человека, гражданского общества и государства (в том числе — между различными формами собственности), а напротив —- их регламентация.
Регламентация —- упорядочение объектов уголовно-правовои охраны по свойствам их необходимости и достаточности -имелч двоякое значение. С одной стороны, она служила определеник-четких границ сферы репрессивного принуждения. С другой — обеспечивала достаточность защиты каждого из названных субъектов исходя из объема и содержания их жизненно важных интересов. Отказавшись от дифференциации форм собственности как объектов уголовно-правовой охраны, законодатель, по существу. проделал работу, противоположную той, которая являлась достижением классической уголовно-политической концепции и законодательства дореволюционной России.
Дополнение ст. 144, 145, 146, 147, 148 УК РСФСР 1960 1ода (в том числе соответствующих статей Уголовного кодекса РФ 1996 года) квалифицирующим признаком крупного ущерба, характерным для составов, предусматривавших ответственность за посягательства на государственную или общественную собственность, неспссобно обеспечить достаточность уголовно-правовой охраны этих форм собственности, так как признак крупного ущерба не относится к числу существенных свойств различных форм собственности. Неоправданно, с нашей точки зрения, и ожидание того, что нивелирование различных форм собственности при их уголовно-правовой охране способно гарантировать гражданам их права и свобюды.
Уголовно-правовые гарантии защищенности граждан состоят не только в том, что их жизненно важные интересы находятся под охраной уголовного закона, но и в том, защищены ли они от репрессивных злоупотреблений самого государства, ограничена ли репрессивная власть государства над ними. Ограничению репрессивной власти над гражданами, гарантией их защищенности от чрезмерной репрессии в числе прочих служил принцип индивидуализации уголовного наказания. Реализации этого принципа способствовали и критерии определения значимости (размера) ущерба для различных форм собственности. В судебной практике существовали сложности в определении размера ущерба, причиненного преступлением, как мелкого, существенного, значительного, крупного и особо крупного не только по стоимости его в розничных ценах, его количественному выражению, но и по определению существенности ущерба для потерпевшего. Но самостоятельное уголовно-правовое значение различных форм собственности требовало выработки различных подходов к определению значимости (размеров) причиненного ущерба. Это нашло свое отражение в руководящих разъяснениях Пленума Верховного суда СССР и Верховного суда РСФСР по таким делам. При этих условиях индивидуализация уголовной ответственности и наказания за посягательства на различные формы собственности зависели не от воли правюприменителя, а вытекали из смысла уголовного закона и подкреплялись принципом законности.
В условиях, когда различные формы собственности утратили свое квалифицирующее значение, индивидуализация ответственности и наказания за посягательства на них, по нашему мнению, во многом зависит от усмотрения правоприменителя. В сочетании с конъюнктурным значением материального признака преступления — его общественной опасности — это может привести к усилению фактической наказуемости посягательств на государственную, общественную или частную собственность (в зависимости от конъюнктуры), что в то же время не будет противоречить точному смыслу уголовного закона.
Таким образом, изменения уголовного закона (хотя и на основании Конституции Российской Федерации) при неизменности концептуальных основ уголовного и уголовно-процессуального права и законодательства России (во многих положениях все еще отражающих советскую уголовно-политическую концепцию) определяют процессуальную несостоятельность кассационного обжалования или опротестования приговоров по этой категории дел в случае несогласия с. оценкой судом ущерба как значительного для потерпевшего " , крупного вреда для различных собственников. В концептуальном аспекте это означает не гарантирование прав и свобод граждан, а расширение судейского усмотрения.
В целях гарантирования свобод граждан Законом РФ от 23 мая 1992 года в УПК РСФСР введена ст. 220-2 о судебной проверке законности и обоснованности ареста или продления срока содержания под стражей. Порядок судебной проверки законности и обоснованности применения заключения под стражу, а также продления срока содержания под стражей в целом (с позиции его содержания) действительно является гарантией защищенности граждан от репрессивного произвола, поскольку предполагает провер-
Более точной представляется формулировка п. "г" ч.1 ст. 158 УК РФ 1996 г., по которой квалифицирующим признаком кражи является причинение 'значительного ущерба гражданину". В то же время нивелирование (по общему правилу) квалифицирующего значения различных форм собственности может привести к неоднозначности и противоречивости оценки судами признака крупного размера похищенного, так как в ч.2 прчмечаний к ст. 158 назван один масштаб крупного размера для различных форм собственности.
ку не только законности, но и обоснованности заключения под стражу и продления его срока, что вполне сопоставимо с классическим принципом российского уголовного процесса, по которому подследственное лицо не должно терпеть "зла" больше, чем это необходимо в интересах правосудия. В уголовно-политической концепции, на которой пока еще основано действующее российское уголовно-процессуальное законодательство, такой принцип не предусмотрен. Напротив, в него концептуально заложены такие положения, которые препятствуют реализации этой уголовно-политической идеи и, следовательно, гарантиям защищенности граждан от государства.
Например, в ч.2 ст.96 УПК РСФСР предусмотрена возможность избрания меры пресечения в виде содержания под стражей по мотивам одной лишь опасности преступления, в совершении которого обвиняется лицо. Понятно, что о судебной проверке по существу основательности избрания меры пресечения в виде содержания под стражей не может быть и речи. По смыслу ч.2 ст. 96 УПК РСФСР проверке подлежит лишь законность избрания указанной меры. Если же лицо обвиняется в совершении преступления, подпадающего под перечень опасных, предусмотренный в ч.2 ст. 96 УПК РСФСР, то избрание в отношении его меры пресечения в виде содержания под стражей будет всегда законным. С уголовно-политической точки зрения это положение уголовно-процессуального закона создает дополнительные сложности в обеспечении защищенности граждан от репрессивного произвола.
Не секрет, что в следственной и прокурорской практике нередки случаи избыточной квалификации как по количеству вменяемых в вину преступлений, так и по их тяжести. Эта практика также не лишена определенных оснований: благодаря ей следователь как бы страхует себя от возвращения уголовного дела на дополнительное расследование исходя из п. 3 ч. 1 ст. 232 УПК РСФСР. В ходе судебной проверки законности и обоснованности избрания меры пресечения в виде содержания под стражей вопрос о квалификации фактически не решается, что представляется нам оправданным, коль скоро следствие не закончено и суд не рассмотрел в судебном заседании всех его материалов. Так что лицо, признанное
по приговору суда виновным в совершении преступления, небольшой или средней тяжести, иногда длительное время (в зависимости от сроков расследования и судебного рассмотрения) испытывает моральные, физические и материальные тяготы процессуального принуждения, связанного с обвинением его в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления. Зачет предварительного заключения в срок наказания в таких случаях не всегда может восполнить понесенные лицом лишения. Опасность такого рода нарушений прав и свобод граждан (с точки зрения на их фактическую защищенность) в последнее время возрастает по причинам увеличения загруженности органов следствия, низкой профессиональной подготовленности следственных кадров, а также и по конъюнктурным причинам, по соображениям общего и специального предупреждения правонарушений в условиях роста насильственной преступности. По данным Министерства юстиции РФ, в 1994 году число ошибок следствия, связанных с квалификацией преступлений, увеличилось по сравнению с предыдущим годом с 8 до 10,1 %. Подобный рост отмечался и в первом полугодии 1995 года".
Немаловажное значение имеет и вопрос о процессуальных гарантиях судебной проверки обоснованности заключения под стражу и продления срока содержания под стражей. Это можно проиллюстрировать примером из судебной практики. Прокурором Устиновского района г. Ижевска был санкционирован арест К., обвиняемого в совершении преступления, предусмотренного ст. 105 УК РСФСР (1960г.). В постановлении об избрании меры пресечения в качестве мотивов избрания такой меры указывалось: тяжкие последствия; возможность препятствования обвиняемым следствию, а также возможность его уклонения от явки в суд. Законность и обоснованность применения указанной меры пресечения были обжалованы защитником обвиняемого в порядке ст. 220-2 УПК РСФСР по следующим основаниям: преступление, в совершении которого обвинялся К., не является опасным согласно перечню ч. 2 ст. 96 УПК РСФСР; в уголовном деле отсутствуют материалы, свидетельствующие о намерениях обвиняемого помешать следствию или уклониться от следствия и суда. Напротив, в деле имелись данные, подтверждающие отсутствие такого намере-
ния: обвиняемый явился с повинной, заявин о совершенном им преступлении добровольно; в течение пяти лет, предшествовавших совершению преступления, К. не совершал никаких правонарушений; на его иждивении было двое малолетних детей, а его семья не имела средств к существованию, поскольку он был единственным кормильцем (о чем в деле имелись соответствующие документы); К. имел постоянное место работы, общим собранием трудового коллектива характеризовался как обязательный и ответственный работник, не допускавший нарушений трудовой дисциплины.
При рассмотрении в суде жалобы по существу прокурор не предоставил материалов, опровергающих основания жалобы, а также новых материалов в обоснование целесообразности избранной меры пресечения. В постановлении судьи в качестве мотивов оставления жалобы без удовлетворения указано на то, что К. обвиняется в совершении преступления, повлекшего тяжкие последствия (смерть человека); между действиями К. и наступившими последствиями имеется причинная связь^.
Налицо формальное нарушение положения ч.7 ст.220-2 УПК РСФСР, согласно которой "в случае, если в заседание не были представлены материалы, подтверждающие законность и обоснованность применения заключения под стражу в качестве меры пресечения или продления срока содержания под стражей, судья выносит постановление об отмене этой меры пресечения и об освобождении лица из-под стражи". Действующий УПК не допускал кассационного пересмотра такого судебного решения. Это обстоятельство послужило основанием для авторов Концепции судебной защиты прав и свобод человека и гражданина отметить, что в действующем законодательстве сохраняются нормы, ограничивающие право на обжалование многих решений и действий должностных лиц, судов, судей. Так, УПК РСФСР не допускает обжалование ряда действий суда и судей, осуществляемых в ходе судопроизводства (см.: ст. 220-2, 331 и др.). Это, по их справедливому мнению, являлось препятствием к созданию условий для активного участия граждан в организации и осуществлении судебной
Это положение нельзя назвать требованием, так как с ч.7 ст. 220-2 УПК РСФСР не сказано: "Судья обязан".
защиты своих прав и свобод. Таким обра".ом, попытка защитить законные интересы лица, обвиняемого в совершении преступления, не представляющего большой общественной опасности, путем обжалования законности и обоснованности избрания меры пресечения в виде заключения под стражу не увенчалась успехом, хотя была предпринята в полном соответствии с законом, не только предоставляющим такое право, но и содержащим положения, благодаря которым это право могло быть реализовано в данном случае в пользу обвиняемого.
В статистических данных Министерства юстиции РФ за 1994 год о работе судов отсутствуют показатели о качестве судебной проверки законности и обоснованности ареста или продления срока содержания под стражей^, поскольку, как отмечалось, кассационный пересмотр такого судебного решения действующим УПК не допускался. Федеральным законом Российской Федерации от 15 декабря 1996 года в ч.З ст. 331 УПК РСФСР внесены изменения, согласно которым постановление судьи, вынесенное :'. случае, предусмотренном ст. 220-2, подлежит кассационному обжалованию и опротестованию. Таким образом, в целях упрочения правовых гарантий защищенности человека и гражданина от судебного произвола, чрезмерного употребления государством силы: уголовно-правового и процессуального принуждения устранено одно из условий, препятствовавших реализации гражданами их прав и свобод .
Эффективность такой судебной проверки обоснованности заключения под стражу и продления этого срока как процессуальной
По данным нашего исследования, в 1993 году 56% постановлений судей об оставлении таких жалоб без удовлетворения были вынесены с подобными нарушениями уголовно-процессуального закона, не по существу. Гакое наложение объясняется тем, что в 1993 году по месту подачи жалоб такого рода судебная проверка законности и обоснованности ареста или продления срока содержания под стражей осуществлялась судьей, не имевшим достаточного опыта и профессиональной подготовки. Таким образом, в этот период защищенность граждан от чрезмерной репрессии находилась в руках неумелого судьи , перед лицом которого они оказались бессильны, даже будучи вооруженными правом, предоставленным им Конституцией РФ и уголовно-процессуальным законом.
гарантии свободы граждан от репрессивного произвола следствен-гзй власти зависит от того, какое значение придается в уголовно-политической концепции судейскому усмотрению. Отсутствие четких 1раниц в употреблении государством своей репрессивной власти, силы принуждения в качестве инструмента социального регулирования, обусловленное разнообразными функциями такой власти к зависимости от социальной и политической конъюнктуры, предполагает и широкие границы судейского усмотрения. Н.Н. Полян-скнй справедливо считал, что широкому проникновению в советское уголовное право критерия целесообразности для каждого отдельного случая должно было отвечать значительное расширение судейского усмотрения. "Когда в основание выбора репрессии кладется соображение о ее целесообразности по совокупности всех условий, то, очевидно, уже представляется невозможным свести деятельность уголовного суда к юрисдикционной функции"^.
С учетом изложенного возникает вопрос: о каких гарантиях шла речь в советской уголовно-политической концепции и в чем их отличие от гарантий защищенности граждан от государства, являвшихся необходимым элементом классической уголовно-политической концепции в дореволюционной России? Уяснение этого вопроса, по нашему мнению, необходимо, чтобы устранить препятствия развитию демократических преобразований уголовного р уголовно-процессуального права в ходе судебной и правовой реформы в наши дни.



ОГЛАВЛЕНИЕ