<< Предыдущая

стр. 3
(из 8 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Зачем же полагать, если есть нормы о порядке проведения допросов в судебном разбирательстве: «после свободного изложения подсудимым своих показаний, его допрашивает обвинитель, потерпевший, гражданский истец» и т. д. (ст. 320). То же правило касается допроса свидетелей, потерпевших, эксперта и др. (ст. ст. 322, 323, 328).
Вообще свободный полет обличительной фантазии и приблизительность суждений — особенность стиля этой публикации. Подвергнув уничтожающей критике идею проекта УПК ГПУ о параллельном адвокатском расследовании, И. Петрухин критикует наш проект за отсутствие адвокатского расследования.
Не нравится ему предложенный нами порядок апелляционного производства, которое он пытается представить как производство «по письменным материалам дела».
Однако ст. 391, п. 2 говорит о другом: «Объем доказательств, подлежащих непосредственному исследованию в судебном заседании, определяется исходя из необходимости обеспечить надлежащую проверку законности и обоснованности приговора. Исследование доказательств в полном объеме производится лишь в случаях, когда суд признает это необходимым или когда об этом ходатайствуют лица, подавшие жалобы или протест…».
Эта норма, признающая достаточно широкие полномочия суда в определении предмета апелляционной проверки, рождалась не просто: учитывались и необъятные просторы России, и организационные трудности, и размеры затрат. Здравый смысл подсказывал: нет нужды вызывать в Москву в Верховный Суд при апелляционной проверке приговора, к примеру, Южно-Сахалинского облсуда несколько десятков допрошенных там свидетелей, если стороны в жалобах ставят под сомнение показания двух-трех. Ну а если этих двух-трех свидетелей окажется недостаточно для обоснования приговора, действует принцип непосредственности исследования доказательств, как в любом суде первой инстанции.
Так что и здесь не просматривается злонамеренных покушений создателей проекта УПК на принципы правосудия.
Думаю, сказанного достаточно, чтобы понять, что подводные камни на пути реформы уголовного судопроизводства действительно есть и видеть их надо не только в агрессивном полупрофессионализме отдельных авторов, пытающихся эклектически соединить две процессуальные системы (континентальную с англо-американской), но и в амбициозности некоторых специалистов, отвергающих с порога любые идеи и решения, которые принадлежат не им и не служат возвеличению их личности.
Каждый из проектов УПК имеет те или иные достоинства и удачные решения, хотя бы в частностях. Выявить их и соединить в одном варианте — задача наступившего этапа работы. Так, видимо, и будет.
Именно с этой целью нами вместе с МЮ РФ, ГПУ Президента РФ и Правовой академией была проведена научно-практическая конференция в декабре, 1994 г., на которой были обсуждены наиболее принципиальные разногласия разработчиков трех проектов УПК 64.
Общепризнано, что сближение позиций — сложнейший этап работы. Но его нужно пройти, ибо речь идет о создании отрасли права, определяющей взаимоотношения личности и государства в наиболее острой и конфликтной сфере — сфере уголовного судопроизводства.
От законности социалистической — к законности правового государства
Рассмотрение проблем законности в связи с деятельностью правоохранительных органов, в частности органов уголовной юстиции, требует уточнения ряда понятий.
Так, мы видим существенное различие таких явлений, как общее состояние законности в стране и состояние законности в деятельности правоохранительных органов. Если состояние законности в стране в целом в рассматриваемый период характеризуется глубоким кризисом, то подобная оценка применительно к сфере правоохраны и, в частности, деятельности уголовной юстиции, нуждается в оговорках и уточнениях: требуются разные подходы к показателям и критериям оценки.
О законности в стране принято судить по состоянию правопорядка, уровню преступности, степени легальности экономических отношений, общей защищенности гражданского общества и личности, установкам общественного правового сознания, нравственному климату и т. п. Состояние же законности в правоохранительной системе характеризуется прежде всего законностью, обоснованностью и справедливостью решений суда, органов предварительного расследования и прокурорского надзора, соблюдением процессуальной формы правоприменительной деятельности.
Есть тесная связь и взаимная зависимость этих двух явлений, но отождествление их неправомерно, ибо появляется опасность необоснованного возложения ответственности на правоохранительные органы за те социальные явления и процессы, на которые их воздействие может быть лишь косвенным и ограниченным.
Это необходимо четко представлять при разработке очередных программ борьбы с преступностью и юридических актов о защите прав человека.
Нуждаются в разведении такие понятия, как «социалистическая законность» и оказавшийся в ее негативной тени употребляемый ныне «принцип законности».
Требование социалистической законности было характерно для советской правовой системы, ориентированной не на защиту личности, а на укрепление определенного государственного строя, опирающегося на коллективистскую экономику, централизованное плановое ведение хозяйства, необходимость жесткой дисциплины труда, лишенного экономических стимулов.
Этими требованиями определялись и приоритеты защиты советской правоохранительной системы.
Предмет защиты принципа законности в его современном понимании существенно изменился с изменением правовой идеологии и законодательства в ходе судебно-правовых реформ. Ориентир на построение правового государства в центр защиты ставит личность, ее права и законные интересы, не противоречащие интересам гражданского сообщества (не государства, как прежде). Эта очевидная тенденция уже нашла отражение в изменениях процессуального и материального права. Она четко прослеживается и в обсуждаемых ныне проектах УПК РФ.
Главные пороки социалистической законности — ее дегуманизация, и игнорирование личности, избирательность, нарушение требования всеобщности, выводящее из-под действия Закона целые социальные группы, должны быть преодолены в соответствии с идеологией правового государства. И тогда законность станет реальной гарантией подлинного правосудия и прав человека.
В ходе реформ меняется профессиональное правосознание и психология работников правоохранительных органов. Пусть постепенно, но вырабатывается привычка рассматривать требование неукоснительного соблюдения закона как гарантию прав личности и как гарантию правосудия. Законность, в соответствии с процессуальным законодательством — один из главных критериев правосудного приговора и решения по гражданскому спору.
Однако в последнее время и в теории и в законопроектной практике все явственнее просматриваются попытки дискредитировать принцип законности.
Делается это не только путем перенесения на него пороков «социалистической законности», но и путем противопоставления Закона праву. При этом право понимается не как совокупность фиксированных норм, определяющих правила поведения, а как некое интуитивное представление об идеальном правовом поле, формируемом под воздействием международных правовых актов, судебных прецедентов и — в последнюю очередь — национального законодательства. Последнее можно игнорировать если оно, по мнению правоприменителя, не вписывается в складывающееся представление. Распространению этой, отнюдь не новой идеи, немало способствовала формула ст. I Российской Декларации прав и свобод человека и гражданина (22 ноября 1991 г.) о преимущественном перед законами РСФСР действии «общепризнанных международных норм, относящихся к «правам человека».,
Авторы проекта УПК ГПУ при Президенте РФ пошли дальше, записав в статье о законности уголовного судопроизводства: «Дознаватель, следователь, прокурор, суд, установив при рассмотрении дела несоответствие акта государственного или иного органа общепризнанным принципам и нормам международного права, международному договору РФ…, принимает решение в соответствии с правовыми положениями, имеющими наибольшую юридическую силу». Речь здесь ведется уже не о правах человека, а о любой правовой норме.
Странная и безусловно нежизненная рекомендация для следователя, дознавателя и судьи по вопросам, в которых Министерство иностранных дел часто не в состоянии ориентироваться !
И еще один шаг сделан в том же проекте в направлении размывания принципа законности; закон предлагается применять не в строгом соответствии с его содержанием, а «в соответствии с собственным правопониманием».
Правопонимание — новый термин для УПК. Его разъяснение можно встретить в некоторых эйфорических статьях о суде присяжных, характерных для 1993 года: «суд профессионалов не может не следовать закону, присяжные могут, ибо их решение — отражение народного правосознания. Присяжные раздвигают горизонты милосердия до пределов, недоступных профессиональному судье…» 65.
Автор, естественно, умалчивает, что «народное правосознание» в суде присяжных нередко оборачивается групповыми пристрастиями, а неограниченное милосердие к подсудимому чревато дополнительными издевательствами над жертвой преступления.
Субъективное правопонимание правоприменителя — опасный инструмент, особенно в руках небрежных, недобросовестных или некомпетентных судей, дознавателей, следователей.
Характеризуя современное понимание принципа законности, мы, наряду с изменением предмета защиты, отмечаем официальный отход от абсолютизации закона. Правоприменитель обрел свободу в оценке законодательных норм с позиции их конституционности. Устранена закрытость отечественной правовой системы от зарубежных систем права. Это выражается в признании составной частью отечественной правовой системы «общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации» (ст. 15, ч. 4 Конституции РФ).
На вопрос, не означает ли это подрыв самой идеи единой для всех обязательной законности, трудно ответить однозначно. С одной стороны, обозначился вход России в единое правовое поле цивилизованных государств. С другой — явно наметился отказ от национальной самобытности, а в некоторых случаях — и суверенитета, о чем нетрудно судить, анализируя условия вхождения России в Совет Европы.
Требуют уточнения также понятия правоохранительной системы и системы уголовной юстиции. Вопрос, казалось бы, тривиальный. Однако ответы на него обретают все новые оттенки в связи с изменяющимися представлениями о роли суда.
В советский период отношение к суду по уголовным делам вполне укладывалось в оценку его как ординарной части уголовной юстиции, выполняющей функцию борьбы с преступностью наряду с органами предварительного расследования и прокуратуры. Критики суда видели в этом, иногда не без оснований, причину его предвзятости и обвинительного уклона. Однако попытки оторвать суд от системы уголовной юстиции приводят к крайностям, которые едва ли можно оправдать и с позиции отечественных традиций судопроизводства и с позиций здравого смысла.
Так, в отдельных проектах УПК РФ делаются попытки под предлогом расширения правового значения состязательности полностью освободить суд от обязанностей по участию в доказывании и установлении истины. Суд, разумеется, не должен рассматриваться как орган, ответственный за состояние борьбы с преступностью. Но и нельзя превращать его в равнодушного наблюдателя состязания сторон. Бесконтрольные состязания не всегда прокладывают дорогу к истине. А суду не должны быть безразличными ни состояние общественной нравственности, ни результаты преодоления преступности. Законный и справедливый приговор суда должен венчать труд органов расследования по разоблачению преступника и пресечению преступления. Воспитательно-профилактическое значение правосудного приговора не должно ставиться под сомнение. Независимость же суда, его самостоятельное место в ряду органов уголовной юстиции призваны повышать престиж и роль приговора.
Отсвет этих споров наложил свой отпечаток и на представление о месте суда в правоохранительной системе.
Гражданский процессуальный кодекс советского времени, пока еще действующий и ныне, на первое место в числе задач судопроизводства ставил охрану общественного строя, социалистической системы хозяйства и социалистической собственности (ст. 2 ГПК РСФСР). Ныне мы делаем акцент на судебную защиту прав и свобод каждого, что нашло отражение в ст. 46 действующей Конституции РФ. Но устраняет ли это правозащитную роль суда? Напротив. Если суд не защищает право и правду, то что же он защищает? И как в этой связи относиться к содержащемуся в Послании Президента Федеральному собранию РФ от 16 февраля 1995 г. утверждению, что суд к правоохранительным органам не относится. Печально, если составители Послания станут определять правовую политику Президента. Опасность такая есть, и мы это наблюдаем на законотворческой практике ГПУ при Президенте Российской Федерации.
В своих исследованиях мы исходим из непреложного постулата, что активная, отвечающая духу и букве закона деятельность правоохранительных органов, включая суд, способна оказывать существенное влияние не только на обеспечение прав личности, но и на состояние правового климата в обществе, формировать уважительное отношение к праву, укреплять режим законности, так необходимый для успеха экономических реформ и демократических преобразований в стране.
Примечания
Монтескье Ш. Избранные произведения. — М., 1955. — С. 318.
Кони А. Ф. Нравственные начала в уголовном процессе. Избранные произведения. — М., 1956. — С. 20.
Там же.
Чельцов-Бебутов М. А. Курс советского уголовно-процессуального права. — Т. I. — М., 1957. — С. 97.
Из книги Беко «Организация уголовной юстиции в главнейшие исторические эпохи». — СПб., 1867. — С. 22.
Философский энциклопедический словарь. — М., 1989. — С. 599.
Чельцов-Бебутов М. А. Указ. соч.; Нажимов В. П. Курс советского уголовного процесса. — Т. 1. — М., 1989. — С. 352–369, и др.
Евангелие от Луки, гл. 22.
Евангелие от Матфея, гл. 27.
Подробнее см.: Чельцов-Бебутов М. А. Курс советского уголовно-процессуального права. — М., 1957. — С. 628–644.
См.: Теория доказательств в советском уголовном процессе. Часть общая. — М., 1966. — С. 332–333.
Каролина. Ст. XXXIII. — Алма-Ата, 1967.
Гилберт Грин. Забытый враг — М., 1958. — С. 187.
Цитируется по книге «Правовая культура и вопросы правового воспитания». — М., 1974. — С. 201.
См.: Известия, 1993, 11 сент.
Кони А. Ф. Указ, соч. — С. 26
См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 36. — С. 163.
Можно было бы взять любой учебник о суде, прокуратуре и адвокатуре, любую статью о гражданском и уголовном судопроизводстве или прокурорском надзоре, чтобы убедиться в обильном цитировании высказываний Ленина, подкрепляющих авторские позиции. Здесь мы приведем перечень наиболее известных работ, посвященных ленинским идеям о суде.
Крыленко Н. В. Ленин о суде и уголовной политике. К десятилетию со дня смерти. — М., 1934.
Фарбер И. Е. В. И. Ленин о суде и правосудии // Ученые записки АОН при ЦК КПСС. — 1955. — Вып. 20.
Галкин Б. А. Вопросы суда и уголовного процесса в работах В. И. Ленина // Ученые записки ВЮЗИ. — Вып. 6. — М., 1958.
Ривлин А. Л. Учение Ленина о суде и правосудии // Радяньске право. — 1960. — № 2.
Рахунов Р. Д. В. И. Ленин о социалистической законности и советской прокуратуре // Вопросы криминалистики. — 1967. — №№ 6–7.
Радьков Ш. Р. Вопросы организации и деятельности советского суда в работах В. И. Ленина // Вопросы государства и права в трудах В. И. Ленина. — Душанбе, 1963.
Алексеев Н. С., Лукашевич В. З. Претворение ленинских идей в советском уголовном судопроизводстве. — Л., 1979.
Бойков А. Суд народный // Вестник Верховного суда СССР. — 1991. — № 1. — С. 32–34.
Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 44. — С. 398.
Там же.
Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 36. — С. 163.
Там же, С. 549.
Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 35. — С. 270.
Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 36. — С. 53.
Смирнов Л. Н. Ленинские идеи о суде и правосудии // Суд в СССР. — М., 1977. — С. 11.
Резолюция XIX Всесоюзной конференции КПСС // Коммунист. — 1988. — № 10. — С. 65.
Там же, С. 86.
Там же, С. 87.
Первоначальное отрицание презумпции невиновности опиралось на идею ниспровержения «буржуазных» принципов правосудия в связи с задачей создания права и суда «нового исторического типа». Это можно видеть в работах: Тадевосян В. С. К вопросу об установлении материальной истины в советском процессе // Сов. государство и право. — 1948. — № 6; Мокичев К. А. Прорыв ревизионистских извращений марксистско-ленинского учения о государстве и праве. — М., 1959; Голунский С. А. Вопросы судопроизводства и судоустройства в новом законодательстве Союза ССР и союзных республик. — М., 1959. — С. 131–135.
Затем следует длительный период «отстаивания» презумпции невиновности, причем с тем большим рвением, чем меньше оставалось оппонентов. Делалось это, разумеется, в отрыве от реальной судебной практики, что вполне отвечало идее «социалистического реализма», т. е. без четкого разделения должного и сущного. Характерны в этом отношении работы Строговича М. С., Добровольской Г. Н., Перлова И. Д. и др. К поздним работам по проблеме презумпции невиновности можно отнести: Либус И. А. Презумпция невиновности в советском уголовном процессе. — Ташкент, 1981; Касумов Ч. В. Презумпция невиновности в советском праве. Баку, 1984; Ларин А. М. Презумпция невиновности. — М., 1982.
Концепция судебной реформы в РФ. — М., 1992. — С. 8.
Там же. — С. 9.
Там же. — С. 19.
Там же. — С. 18–28 и др.
Имеются в виду многочисленные журнальные публикации правоведов, серии «Научная информация по вопросам борьбы с преступностью» и «Вопросы борьбы с преступностью» ВНИИ проблем укрепления законности и правопорядка, а также такие коллективные исследовательские работы, как«Эффективность правосудия и проблема устранения судебных ошибок». — М., 1975 (в двух томах); «Воспитательная роль социалистического правосудия». — М., 1982 и др.
См. Мизулина Е. Уголовный процесс: концепция самоограничения государства. — Тарту, 1991. — С. 43–63.
См., напр., двухтомник «Эффективность правосудия и проблема устранения судебных ошибок». — М., 1975.
Михасевич был осужден Верховным судом СССР 22 января 1987 г. к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение.
Частично результаты одного из таких исследований отражены в книге: Эффективность правосудия и проблема устранения судебных ошибок. — Том II — М., 1975. — С. 57.
Имеются в виду случаи давления на суд при рассмотрении конкретных уголовных дел со стороны заинтересованных лиц путем организации митингов.
См.: Сов. юстиция — 1993. — № 15. — С. 2.
Известия, 1993, 18 нояб.
Одинцова Г. Свободен — иди воруй // Российская газета, 1993, 18 нояб.
Российская юстиция. — 1994. — № 6. — С. 2–5.
Опубликован в Российской газете 26 апреля 1995 г.
I съезд советских социологов, проведенный в начале 1991 года, был посвящен поискам «парадигмы подлинно обновленной социологии». (Государство и право. — 1992. — № 7. — С. 19.)
Парламент России утвердил, как известно, «Концепцию судебной реформы» — плод деятельности нескольких кабинетных единомышленников.
См.: Цветков В. Общество без идеалов — муравейник // Российская газета, 1993, 20 янв.
См.: Варламова В. В., Пархоменко Н. Б. Общественный консенсус: подходы к проблеме // Государство и право. — 1992. — № 9. — С. 5.
Полосин В. Не превратить орла в одноглавого // Российская газета, 1993, 2 марта.
Концепция судебной реформы в Российской Федерации. — М., 1992. — С. 33.
Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 35. — С. 270.
См.: Концепция судебной реформы. — С. 31.
Там же. — С. 8.
Мизулина Е. Б. Независимость суда еще не есть гарантия правосудия // Государство и право. — 1992. — № 4. Сожаления достойно, что набор малограмотных, но громких умозрительных парадоксов автора открыл ей сначала путь к ученой степени доктора юридических наук, а затем и в депутатский корпус. Впрочем, для нашего времени всеобщего разрушения — это типичный процесс.
К публикациям мы относим не только научные статьи о способах проведения судебной реформы, но и законопроекты, чаще всего инициативные и потому еще не ставшие законами. В частности, имеются в виду следующие работы:
«О проекте Основ законодательства о судоустройстве и Закона о статусе судей в СССР» — доклад проф. А. Д. Бойкова и проекты этих законов // Научная информация по вопросам борьбы с преступностью, № 113;
«О проекте Основ уголовного судопроизводства» и «О судебной власти» — его же // Научная информация по вопросам борьбы с преступностью, № 124, № 127;
Проект Основ уголовного судопроизводства — коллектива авторов ВНИИ Прокуратуры // Соц. законность. — 1990. — № 3;
Бойков А., Демидов И. О концептуальных вопросах совершенствования уголовно-процессуального законодательства // Там же. — 1990. — № 1; Проект Закона об адвокатуре // Сов. юстиция. — 1990. — № 22;
Проект Закона «Об устройстве и полномочиях судебной власти» и статья А. Бойкова и И. Карпеца к этому проекту // Там же. — 1992. — №№ 11–12;
К Проекту УПК РФ — доклады А. Бойкова // Научная информация по вопросам борьбы с преступностью, № 139; Научное обеспечение судебной реформы // Там же, № 130;
Ершов В. В. Статус суда в правовом государстве. — М., 1992;
Феофанов Ю. Почему суд не становится третьей властью? // Вестник Верховного Суда СССР. — 1991. — № 1;
Проект раздела VII Конституции СССР «Судебная власть» // Там же. — 1992. — № 2.
Бойков А. Конституционные проблемы судебной власти // Там же. — 1991. — № 7;
Боннер А. Т. Установление истины в правосудии и социально-нравственная оценка фактов // Гос-во и право. — 1990. — № 1;
Власенко Н. А. Личность и социалистическое правовое государство // Там же. — 1990. № 12;
Петрухин И. Л. Правовое государство и правосудие // Там же. — 1991. — № 1;
Ковалев М. А. Судебная власть — начало пути // Там же. — 1991. — № 10;
Бедняков Д. И. Необходимые аспекты судебно-правовой реформы в РСФСР // Там же. — 1992. — № 1;
Бойков А., Карпец И. О законотворчестве, судебной власти и правосудии // Там же. — 1992. — № 3.
Сов. юстиция. — 1993. — № 16. — С. 6–7.
Кодекс чести судьи Российской Федерации пока еще в проекте. См. Сов. юстиция. — 1993. — № 15.
См. соответствующие публикации Э. Ф. Куцевой, В. З. Лукашевича, В. М. Савицкого, Е. Е. Юрченко, М. Л. Якуба, П. С. Элькинд и др.
Алексеев Н. С., Даев В. Г., Кокорев Л. Д. Очерк развития науки советского уголовного процесса. — Воронеж, 1980.
См.: Проблемы реформы уголовно-процессуального законодательства в проектах УПК РФ. Материалы научно-практической конференции. — М., 1995.
Петрухин И. Перетягивание каната // Московская правда, 1994, 1 нояб.
Петрухин И. Осторожно, президентское ГПУ! // Независимая газета, 1994, 15 окт.
Стенограмма конференции опубликована НИИ проблем укрепления законности и правопорядка в виде упомянутого выше сборника «Проблемы Реформы уголовно-процессуального законодательства в проектах УПК РФ. — М., 1995.
Тропин С. Суд присяжных может изменить страну и народ // Известия, 1993, 27 окт.




www.kalinovsky-k.narod.ru
Главная
Публикации
Студентам
Библиотека
Ссылки
Законы
Гостевая
Почта

Бойков А.Д.
Третья власть в России. Очерки о правосудии, законности и судебной реформе 1990-1996 гг. М., 1997.

Раздел второй
Важнейшие акты судебной реформы 1991–1996 годов
Глава IV. К становлению судебной власти
Что такое судебная власть
В нашем юридическом лексиконе последних лет прочно обосновалось словосочетание «судебная власть». Оно употребляется или наряду с такими традиционными понятиями, как суд, судебная система, или вместо них, создавая иллюзию того, что главная цель судебной реформы уже достигнута.
Признаем, что эта иллюзия отнюдь не беспочвенна. Существенное расширение сферы судебной юрисдикции, утверждение новых видов судопроизводства — конституционного и арбитражного, расширение демократических принципов правосудия, создание системы правовых гарантий судейской независимости — все это достижения судебной реформы 1991–1995 годов. И хотя главные преобразования отраслей материального и процессуального права еще впереди, на статус судебной власти они едва ли окажут существенное влияние. Это относится и к преобразованиям внутри судебной системы: приближение ее к федеральному идеалу или сохранение черт унитарного судоустройства имеет скорее политическое значение, не затрагивая ни сущности судебной функции, ни форм деятельности суда, ни социального значения результатов этой деятельности.
И все же ощущение не подлинных достижений, а лишь иллюзии остается. Судебная власть реализовалась с очевидностью скорее в правовых актах, нежели в действительности, скорее в профессиональном правосознании юристов, нежели в обыденных представлениях граждан России. Качественных сдвигов в деятельности судов они не заметили, что не противоречит и объективному анализу результатов правоохранительной деятельности.
Судебная власть, как власть «равновеликая» законодательной и исполнительной, как одно из условий обеспечения «равновесия» властей в государстве, объявившим себя правовым в пику прежнему «тоталитарному режиму», была дискредитирована президентскими акциями 1993–1994 гг.
Удар был направлен против Конституционного Суда под благовидным предлогом обвинения его в «политизированности». Это обвинение выглядело странным: ведь в том и состоит качественное отличие судебной власти от традиционного суда и судебной системы, что судебная власть функционально выходит за пределы правосудия по частным правовым конфликтам и поднимается до уровня государственного органа, участвующего в обуздании абсолютистских амбиций других ветвей власти. А это уже сфера политической борьбы 1. И то, что судебная власть участвует в ней в форме конституционного судопроизводства, отнюдь не лишает политической окраски ее деятельности, непосредственного политического значения ее правовых решений.
Странно и то, что на стороне антиконституционных решений Президента, расправлявшегося и с КС и с Парламентом, оказалась наша «демократическая» пресса, ратующая за правовое государство и права человека. Уже один этот факт заставляет думать, что права человека «демократами» понимаются как право криминальной растащиловки госсобственности и бессовестной, торгашеской идеологии, утверждающей свободу рыночных отношений … от нравственных и правовых ограничений. Любопытно, что и Верховный Суд РФ, возглавляющий систему общих судов, и Высший Арбитражный Суд, не явили себя в этой ситуации как части судебной власти, то ли потому, что еще не осознали себя в новой роли, то ли потому, что опасались конфронтации с исполнительной властью.
Впрочем, исполнительной властью мы именуем президентскую рать по инерции, под гипнозом идеи разделения властей. На самом деле — это пока еще административная власть, явно подавляющая другие ветви власти, провозглашенные в Конституции РФ 1993 г. как «самостоятельные». Это ведь в условиях демократического правового государства административная власть становится вторичной, подзаконной, исполнительной. А пока мы видим иное.
«Другие ветви власти оказываются в зависимости от административной власти — они создаются позднее, их аппараты малочисленны, а финансовая база слаба. Администрация активно участвует в подборе кандидатов в депутаты и на судебные должности, обеспечивает материальные и информационные условия деятельности других властей, соблазняет их льготами, обеспечивая материальные и культурные запросы» 2.
Для того, чтобы представить себе отнюдь не радужные перспективы судебной власти в современной России, сопоставим два факта, иллюстрирующие реальную роль «соблазнов» Президента.
31 июля 1995 года решением КС РФ были признаны соответствующими Конституции РФ указы Президента, определявшие меры по восстановлению законности и правопорядка и пресечению деятельности незаконных вооруженных формирований на территории Чеченской Республики.
Хотя это решение сопровождалось небывалым доселе обилием особых мнений членов КС (восьми судей из 18 голосовавших), оно было принято, придав конституционную легитимность сомнительным акциям исполнительной власти 3.
Спустя всего лишь полтора месяца после этого воодушевляющего документа Президент РФ подписывает Указ «Об обеспечении деятельности Конституционного Суда Российской Федерации» 4.
На членов Конституционного Суда и работников его аппарата пролились материальные дары Президента. На зависть другим судам нищающей российской Фемиды Президент возлюбил КС, еще вчера им гонимый.
Вопрос «с чего бы это?» в такой ситуации кажется наивным.
Глава VIII нашей теперь уже самой-самой демократической Конституции называется «Судебная власть». Однако объявить о создании судебной власти и создать ее — совсем не одно и то же. Ибо судебная власть — это не новая вывеска на существующей и даже усовершенствованной судебной системе. Создание судебной власти — это качественный скачок, означающий появление независимого, суверенного, равновеликого законодательной и исполнительной властям органа, осуществляющего наряду с правосудием по гражданским, уголовным и административным делам функцию конституционного контроля нормотворческой деятельности других ветвей власти и тем влияющего на обеспечение прав личности, интересов гражданского сообщества, демократических форм правления делами государства.
Основная функция судебной власти — правоохранительная; важнейший способ ее реализации — правосудие, осуществляемое специально созданными государственными органами в строго определенной процессуальной форме. Решения органов судебной власти общеобязательны, они имеют силу закона и обеспечены принудительным исполнением.
Такая судебная власть необходима гражданскому обществу, но она неприемлема для административной власти. Об этом свидетельствует история.
Извилистый путь к судебной власти в России
Существует жесткая связь между социально-экономическими преобразованиями и судьбой институтов государственной власти, в нашем случае — судьбой суда.
Какие ценности будет защищать суд и какими средствами — вот центральная проблема судебной реформы.
Судебной реформе России 1864 г. предшествовали глубокие социально-экономические преобразования, вызванные отменой крепостной зависимости крестьян (1861 г.), земельной реформой, рождением новых экономических отношений свободного предпринимательства.
В этих новых условиях не могла сохраниться административно-судебная юрисдикция полиции (земские суды), губернаторов, воевод и помещиков, возглавлявших феодальные судебные учреждения. Требовалась устойчивая, единая для всего государства система права и правосудия. И она появилась сначала в виде правовых актов об учреждении судебных установлений, уставов уголовного и гражданского судопроизводства и о наказаниях, налагаемых мировыми судьями. Затем появились и соответствующие учреждения судебной системы в виде выборных мировых судей, окружных судов, включавших суд присяжных, судебных палат и Сената.
Утверждая акты реформы, император Александр II запишет в Указе Правительствующему Сенату 21 ноября 1864 г.: «Рассмотрев сии проекты, мы находим, что они вполне соответствуют желанию нашему водворить в России суд скорый, правый, милостивый и равный для всех подданных наших, возвысить судебную власть, дать ей надлежащую самостоятельность и вообще утвердить в народе нашем то уважение к закону, без коего невозможно общественное благосостояние и которое должно быть постоянным руководителем действий всех и каждого, от высшего до низшего» 5.
Мы привели столь пространную выдержку из резолюции государя чтобы показать, какова была цель судебной реформы 1864 г. и как она осознавалась высшей властью.
К сожалению, благие пожелания даже самодержцев редко сбываются. Рост революционного движения, убийство царя-реформатора привели к сворачиванию реформ, а затем и к контрреформам реакционного характера.
Октябрьская революция 1917 года привела к уничтожению старых государственных институтов. В течение пяти лет (1917–1922) велись поиски новых судов с опорой на «революционное творчество масс» и ленинские декреты о суде. Только в 1922 году были созданы более или менее отлаженная судебная система, прокуратура и адвокатура. Эта система существует и поныне, пережив известные зигзаги периода массовых репрессий (создание органов внесудебной расправы с классовыми противниками: ВЧК 20-х годов, троек и особых совещаний НКВД 30–40-х годов). Несмотря на идеологические различия, лежавшие в основе судебных преобразований прошлого и нынешнего веков, — монархический абсолютизм с первыми ростками буржуазной демократии и большевистско-коммунистический тоталитаризм, — есть нечто общее, что объединяет эти преобразования: ни в XIX веке (1864 г. и далее), ни в XX веке (1917 г. и далее) речь не шла о создании независимой судебной власти. Создавался суд, приспособленный к защите ценностей данной политической системы, тоталитарной по своей сущности.
«Обещаюсь и клянусь … хранить верность его императорскому величеству государю императору, самодержцу всероссийскому…» присягали чиновники судебного ведомства после 1864 г.
Ленинские принципы правосудия нового типа, которые были незыблемыми на протяжении всего периода отечественного социализма, также не преследовали цели формирования независимой судебной власти. Главное назначение суда, по Ленину, как уже отмечалось, сводилось к обеспечению репрессивной функции государства, устрашению, воспитанию граждан к дисциплине и самодисциплине. Эти ленинские принципы правосудия последовательно реализовывались в законодательстве о суде и его задачах.
Соратники и последователи Ленина и в теории и на практике развивали эти идеи, определяя вполне откровенно прислужническую роль суда по отношению к государству, не допуская мысли о возможности разделения властей.
«Власть, в данном случае советская, естественно должна быть единой властью, включая в себя и законодательную, и исполнительную и, наконец, судебную… Всякая пролетарская революция начинается с того, что она на деле разбивает теорию Монтескье о разделении властей», — писал П. И. Стучка 6.
Надо думать, идеолог права нового типа хорошо усвоил практику, но не уроки, вытекающие из трагедии французской революции. Якобинская Конституция 1793 г. не допускала разделение властей, а коллективный деспотизм Конвента был ничем не лучше деспотизма самовластного монарха.
Н. В. Крыленко — легендарный нарком советской юстиции и ее жертва — считал вполне естественным видеть в любой государственной власти орудие социального насилия, а в суде — не более как упорядоченную форму расправы 7.
Перед органами советского правосудия не стояла задача защиты гражданского общества, автономного по отношению к государству, ибо такого общества не было; не стояла, как приоритетная, задача защиты прав человека, ибо личность в тоталитарном государстве не является самодовлеющей ценностью; не стояла перед судом и задача воздействия на законодательство и ограждения произвола исполнительной власти.
Только теперь, переживая трудный процесс освобождения сознания от догматов большевистской идеологии, мы приходим к пониманию того, что наше правосудие, как и наша политическая система, не были «самыми демократическими в мире».
Нынешняя судебная реформа обусловлена крупнейшими преобразованиями во всех сферах нашей жизни и коренными изменениями общественного сознания. Формирование правового государства, в котором право не должно корректироваться привилегиями; замена мифических идеалов светлого будущего сознанием самоценности личности уже теперь, а не в отдаленной перспективе; поиск надежных способов защиты прав человека; ослабление государственного монстра путем реализации идеи разделения властей и создание контроля за деятельностью каждой ветви власти — вот те отправные позиции, которые должны определять идеологию судебной реформы.
Соответственно этому цель судебной реформы мы видим в создании независимой судебной власти, способной решать задачи ограничения произвола других ветвей государственной власти, надежно защищать права человека и гражданского общества.
Научное обеспечение такой реформы требовало разработки концепции судебной власти, определения новых подходов к задачам и видам правосудия; осознания и последовательного проведения в законодательстве идеи расширения судебных гарантий прав человека и недопустимости их снижения от достигнутого уровня. Обеспечение подлинной независимости суда предполагает внедрение новых способов социального контроля за его деятельностью, ибо бесконтрольность любой ветви власти есть начало движения к произволу.
Официальная «Концепция судебной реформы в Российской Федерации», одобренная Верховным Советом РФ 24 октября 1991 г., не решает этих вопросов. Существенный ее недостаток мы видим в отсутствии разработанной концепции судебной власти, ее структуры и способов функционирования; в игнорировании национальных традиций; эклектическом соединении институтов англо-американской системы с системой отечественного правосудия, построенного по континентальному типу.
Впрочем, судебная реформа осуществляется не всегда в соответствии с «Концепцией» — законодательство являет и образцы спонтанных решений, принимавшихся то ли в силу складывавшейся ситуации, то ли в угоду групповым интересам.
И все же несмотря на относительно вялое протекание реформы и наличие отдельных деструктивных решений, что, видимо, неизбежно в условиях обновления всей правовой системы на фоне политической и экономической дестабилизации и деградации культуры, определенные достижения налицо.
Это касается не только создания новых видов судопроизводства, дополнительных социальных и правовых гарантий судейской независимости, но и расширения судебной юрисдикции, правового закрепления таких важных для судебного познания принципов, как презумпция невиновности и состязательность, введение судебного контроля за законностью арестов на предварительном следствии, участие защитника на ранних этапах расследования и др.
По многим из этих направлений начало судебной реформы было положено законодательными актами, принятыми Верховным советом СССР; забывать об этом и приписывать все достижения только республиканскому парламенту было бы несправедливо.
Декларация прав и свобод человека, принятая Съездом народных депутатов СССР 5 сентября 1991 г., впервые в нашем отечественном законодательстве закрепила принципы, являющиеся фундаментальными для создания условий реальной защищенности личности и становления судебной власти. «Все права и свободы, закрепленные в Декларации, подлежат судебной защите» (ст. 2); «Каждый имеет право судебного обжалования незаконных действий должностных лиц, государственных органов и общественных организаций, а также право на возмещение материального и морального ущерба» (ст. 22).
Эти, как и многие другие положения, найдут затем развитие в Декларации прав и свобод человека и гражданина, принятой Верховным Советом РСФСР 22 ноября 1991 г., и других законодательных актах.
Основы законодательства Союза ССР и союзных республик о судоустройстве (13 ноября 1989 г.) предприняли первую попытку расширить перечень прав граждан, защищаемых судом, отнеся к ним «социально-экономические, политические и личные права и свободы» (ст. ст. 2, 7); впервые закрепили участие защитника на предварительном следствии с момента задержания, ареста подозреваемого или предъявления обвинения; предрешили образование суда присяжных и перенесли из области теоретических споров в правовую норму принцип презумпции невиновности (ст. ст. 11, 14).
Союзным законодателем приняты также Закон «О статусе судей в СССР» (4 августа 1989 г.), Закон «Об ответственности за неуважение к суду» (2 ноября 1989 г.), Закон «О порядке обжалования в суд неправомерных действий органов государственного управления и должностных лиц, ущемляющих права граждан (2 ноября 1989 года), Закон «О внесении изменений и дополнений в Основы уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик» (10 апреля 1990 года), существенно расширивший права подозреваемого и обвиняемого на защиту.
Аналогичные акты несколько позже будут приняты и Парламентом России, который, развивая и дополняя положения союзного законодательства, введет их в законодательство Российской Федерации, что окажется и важным и своевременным в связи с распадом Союза ССР.
Расширению судебной юрисдикции и повышению престижа суда способствовали и многие отраслевые законодательные акты Союза, а затем и РФ, предусматривавшие судебный порядок защиты прав граждан и юридических лиц. Назовем в этой связи следующие союзные законы, дабы не допустить их несправедливого забвения: Основы законодательства Союза ССР и союзных республик о земле (28 февраля 1990 г.), Закон о собственности в СССР (6 марта 1990 г.), Закон СССР о печати и других средствах массовой информации (12 июня 1990 г.) и др.
Теперь это уже история, ибо в России приоритетно действуют российские законы, но они, как видим, создавались не на пустом месте, а имели свои аналоги в союзном законодательстве. Подчеркиваем это не для того, чтобы умалить законодательную роль Верховного Совета РФ, насильственно упраздненного в сентябре-октябре 1993 г., а для того, чтобы напомнить, что единое правовое поле для союзных республик, а теперь — стран СНГ, как и первые шаги в направлении к судебной власти, создавалось союзным законодателем, и как бы ни развивалось государственное устройство бывших братских республик, а теперь суверенных государств, их объединяла и будет объединять общность истории, культуры, правовых принципов. Это — те ценности, которые нуждаются в сохранении даже и при утрате государственно-политического единства.
Оценивать результаты судебной реформы в России 1991–1996 гг. не дистанцировавшись от нее, непосредственно участвуя в подготовке отдельных ее актов и ожесточенных научных дискуссиях правоведов — дело достаточно сложное. Обвинения автора в субъективизме неизбежны, и они уже были.
Однако субъективны, как известно, любые оценки, от кого бы они ни исходили. Сталкиваясь и переплетаясь, утверждая и ниспровергая, они прокладывают дорогу к истине.
Таков тяжкий путь познания.
Лозунг «Все действительное разумно» оспаривается давно, ибо он не более чем способ оправдания человеческой глупости и подлости, если это не проявление лености ума.
Наряду с очевидными достижениями судебной реформы были и решения неудачные, отрицательные последствия которых наступали или незамедлительно и явно или скрыто подтачивали надежды на радужные перспективы.
Последующий анализ отдельных актов судебной реформы — это попытка разобраться в значении состоявшихся законодательных решений, попытка не первая и, надо думать, не последняя 8.
Нетрудно было предвидеть, что создание Конституционного Суда и органов правосудия по экономическим спорам хотя и продвинет нашу правоохранительную систему в направлении по пути формирования судебной власти, но проблему не решит.
Понимание новой роли суда в обществе, поиски способов расширения социальных функций судебной власти, как гаранта законности и правопорядка, как фактора, стабилизирующего механизм государственной власти в целом, требовало серьезных теоретических разработок, которые в нашей юридической литературе отсутствовали 9.
Между тем именно в переживаемый страной переходный период в условиях падения престижа закона, усиливающегося правового нигилизма, очевидной беспомощности административно-управленческого аппарата можно было рассчитывать на эффективную роль судебной власти. Обладая жесткой организационной структурой, опираясь на отработанную веками процессуальную форму деятельности, имея на вооружении традиционно авторитетные общеобязательные решения, подлежащие принудительному исполнению, суды как никакие другие государственные учреждения были способны оказывать упорядочивающее влияние на правовую жизнь общества. Только судебная защита могла обеспечить действенность законов.
Этими возможностями правосудия не сумели воспользоваться реформаторы. Их красочные декларации о престиже суда, как увидим, плохо подкреплялись конструктивными решениями, которые реально поднимали бы роль судебных учреждений и судебной власти.
Вакуум, образованный в правовой жизни с устранением партийных комитетов и Советов депутатов трудящихся, как органов, в значительной мере обеспечивающих исполнение правовых предписаний, оказался незаполненным. Оптимальные границы соотношения прерогатив судебной власти с прерогативами властей законодательной и исполнительной до сих пор не определены, ни в теории, ни в актах государственного строительства.
Увидеть это нетрудно на примере традиционного для нашей правовой системы принципа независимости суда и подчинения его только закону. С позиций сегодняшнего дня он содержит явные натяжки и неточности.
Положение о безусловном подчинении суда закону (а значит, видимо, и законодательной власти, в конечном счете) не выдерживает критики, если исходить из того, что суд не только применяет право, но и участвует в правотворческом процессе. Это связано не только с идеей Конституционного Суда, но и с легальной возможностью критического отношения к Закону в процессе судопроизводства. Такая возможность начисто отвергалась священным принципом социалистической законности. Теперь же мы думаем и действуем иначе: любые законы и подзаконные акты могут быть проверены на соответствие Конституции по запросам судов и по жалобам граждан.
Проблема независимости суда ныне ставится шире — речь идет уже не только о независимости и неприкосновенности судей, но и о границах суверенности каждой из трех властей, об их прерогативах, призванных обеспечить стабильность государственной власти и ее подчинение интересам гражданского общества, а не исключительно «государственной политике», как это, к сожалению, было прежде, как бывает и сейчас.
Немаловажной проблемой становления судебной власти становится ее структура, организация, которая может обеспечить создание мощного государственного института, а может изначально обречь его на положение зависимое, подчиненное. Предостережения такого рода у истоков реформ звучали 10, но реформы, к сожалению, пошли не по оптимальному пути.
В результате реформы судебная власть приобрела в Российской Федерации вид механического соединения трех самостоятельных структур: Конституционного Суда и не связанных с ним КС отдельных республик в составе РФ, Высшего Арбитражного Суда и системы арбитражных судов, Верховного Суда РФ с системой общих судов. Не хотелось бы думать, что при этом копировался германский образец или народные депутаты, дробя судебную власть, сознательно стремились к ограничению ее влияния в будущем. Скорее всего, — это результат стихийного творчества, как и многое другое в области реформ.
«Концепция» восприняла такую организацию судебной власти как должное. Да и мы, готовя в 1992 — начале 1993 г. проект Закона «Об устройстве и полномочиях судебной власти» 11, вынуждены были под давлением принятых поправок к Конституции РСФСР, предусмотревших создание Конституционного Суда РФ, отказаться от своей прежней позиции 12 и исходить из сложившегося «полисистемного» характера судебной власти. Недостатки ее такого устройства для нас были очевидны и состоят в следующем.
Первое — существование трех самостоятельных, не связанных друг с другом структур ослабляет судебную власть как стабилизирующий фактор в государстве и как орган защиты прав и свобод личности. В условиях противостояния законодательной и исполнительной властей на авансцене — Конституционный Суд. Но что за ним, на кого он может опереться? Только на авторитет своих судей, выбранных в основном из преподавателей права и ученых НИИ, оторванных от судебной системы страны, от ее опыта и традиций, озабоченных индивидуальным имиджем более, чем судьбой самого КС 13.
Второе — Верховный Суд РФ и стоящая за ним судебная система являются естественными держателями информации о недостатках и достоинствах права, ибо они суть повседневные правоприменители. Эта информация используется Верховным Судом в его руководящих разъяснениях и теоретически — в законодательной инициативе.
Можно утверждать, что эффект усилий двух судебных органов умножился бы многократно при их объединении, а это возможно либо при слиянии КС с Верховным Судом РФ, либо путем установления процессуальных форм взаимодействия различных структур судебной власти.
Третье. Роль арбитражной системы с ростом рынка будет возрастать. Полный отрыв ее от Верховного Суда РФ и КС РФ создает самостоятельные и пока нерешенные проблемы контроля за законностью и соблюдением прав человека в этой системе.
Четвертое. Создание новых самостоятельных судебных ведомств в государстве тяжким бременем ложится на бюджет и, значит, на налогоплательщика. Их организационная интеграция была бы благом и с экономической точки зрения.
Пятое. Появился и начал проявлять свое действие фактор нравственной дестабилизации: соревнование структур судебной власти в погоне за привилегиями, за политическим весом их лидеров. С повестки дня не сходит вопрос: какой из судов главнее? Доказательством этого соперничества явилось экстренное (т. е. в отрыве от собственно судебной реформы и в ущерб ей) принятие Закона «О статусе судей», преследовавшее прежде всего цель приблизить их экономический статус к статусу членов КС.
Процесс соперничества грозит стать хроническим. Упомянутый выше Указ Президента РФ, «Об обеспечении деятельности КС РФ» не может не искушать судей общих и арбитражных судов, что позже найдет отражение в Законе «О дополнительных гарантиях социальной защиты судей и работников аппаратов судов Российской Федерации».
Если целью судебной реформы действительно является создание Судебной власти — авторитетной, способной выполнять свои правозащитные функции, обладающей реальной возможностью корректировать действия других ветвей власти, — есть смысл поразмыслить о ее внутреннем устройстве. По нашему мнению, это должна быть некая единая система, а не конгломерат разрозненных органов, объединяемых лишь названием.
Отметим, что на это обстоятельство указывают не только отдельные научные публикации. Оно нашло, как ни странно, отражение и в директивных актах Президента, и в одном из проектов Конституции РФ 14. Сказалось оно и в превратностях судьбы Конституционного Суда Российской Федерации в условиях обострения борьбы исполнительной и законодательной властей за приоритет и верховенство периода 1993–1994 гг.
К этим вопросам мы и обратимся в разделе о КС и конституционном судопроизводстве.
Глава V. Конституционный суд России
Начало пути
Одним из немногих, но важных достижений судебно-правовой реформы в России является создание Конституционного Суда РФ и появление конституционного судопроизводства как формы конституционного контроля. Этим решением начиналось формирование независимой судебной власти, занимающей самостоятельное место в системе ветвей государственной власти в Российской Федерации, что нашло подтверждение в соответствующих нормах Конституции РФ 1993 года.
29 октября 1991 г. Пятый (внеочередной) Съезд народных депутатов РСФСР избрал первый состав Конституционного Суда РСФСР числом 13 из 23-х кандидатур, предложенных Верховным Советом РСФСР.
«Значение этого события трудно переоценить, — будет справедливо сказано спустя около двух лет в «Вестнике КС». — Впервые в нашей истории, столь богатой «традициями» беззакония и несправедливости, создан орган, призванный защищать права человека, пресекать произвол высших властей» (подчеркнуто мной — А. Б.) 15.
Общественность с воодушевлением приняла рождение этого органа, как подтверждение началу формирования правового государства, в котором господствует Закон, равный для всех — и для Президента, и для рядового гражданина.
Первыми же решениями, достаточно смелыми и принципиальными, КС подтвердил свое высокое назначение. Напомним в этой связи решения от 14 января 1992 г. о признании неконституционным Указа Президента «Об образовании Министерства безопасности и внутренних дел РСФСР»; от 4 февраля 1992 г. о неконституционности обыкновения правоприменительной практики расторжения трудового договора по достижении работником пенсионного возраста; от 27 января 1993 г. о неконституционности ограничения прав граждан на полное возмещение ущерба, причиненного вынужденным прогулом при незаконном увольнении, определенным сроком оплаты; от 31 мая 1993 г. о проверке неконституционности Закона РСФСР «Об индексации денежных доходов и сбережений граждан в РСФСР» (решение в защиту интересов вкладчиков гострудсберкасс) и др.
Казалось бы, Россия твердо вступила на путь демократического развития (без кавычек и привычной теперь иронии), и КС вносит существенный вклад в этот процесс.
Однако деятельность КС показала, вместе с тем, и несовершенство его собственной нормативной базы, и известную слабость его состава, не обремененного опытом судебной работы, и явное нежелание Президента, объявившего себя гарантом Конституции, считаться как с самой Конституцией, так и с созданными на ее основе государственными институтами, в частности с Конституционным Судом.
Нарождающаяся в России судебная власть к концу 1993 г. получила урок, поставивший под сомнение реальную ценность «великих демократических завоеваний».
Указом Президента РФ «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации» от 21 сентября 1993 г., прерывается деятельность Съезда народных депутатов и Верховного Совета РФ. Конституционному Суду РФ этим Указом предложено «не созывать заседания до начала работы Федерального собрания Российской Федерации». А спустя несколько дней глава администрации Президента заявит: «Конституционный суд в его нынешнем составе — несчастье нашего общества, ибо он превращается в политический орган» (Известия, 1993, 5 окт.). Так началась обработка общественного сознания.
В нашу задачу не входит оценка политических интриг, захлестнувших во второй половине 1993 г. все три ветви государственной власти и приведших к пушечным залпам по Парламенту. Такой анализ по силам, пожалуй, политологам и обществоведам, но не теперь, — нужна значительная историческая дистанция, способная нейтрализовать пристрастия. Поставим вопросы и проще и прагматичнее; ответы на них остаются актуальными и сейчас: было ли законным решение о приостановлении деятельности Конституционного Суда; каков срок этого моратория; вправе ли был КС возобновить свою деятельности, не дожидаясь принятия нового закона о нем.
Юридический статус Президента, определенный действовавшей тогда Конституцией РСФСР, не предусматривал его права на приостановление деятельности КС. Напротив, ст. 121, п. 6 подчеркивала, что «полномочия Президента РФ не могут быть использованы для… роспуска, либо приостановления деятельности любых законно избранных органов государственной власти».
Доводы исторического президентского Указа основывались не на Конституции РСФСР, а на политической оценке ситуации, «угрожающей государственной и общественной безопасности», препятствующей проведению реформ. В той экстремальной ситуации это были серьезные доводы. Но время идет, меняя наши представления о должном и допустимом.
Избранное в декабре 1993 г. Федеральное Собрание, как известно, не вдавалось в оценку Указа Президента. Оно ограничилось актом политической амнистии для группы своих предшественников — законодателей и их сторонников. О Конституционном Суде в течение длительного времени не было сказано ни слова. Сам же КС о себе не заявлял на протяжении почти полутора лет — он существовал, но не функционировал (еще один российский исторический феномен).
Между тем не было ни правовых, ни организационных препятствий для возобновления деятельности Конституционного Суда до принятия нового закона о нем.
Федеральное Собрание, до начала работы которого Президентом предложено не созывать заседаний КС, было сформировано в декабре 1993 года. Специальный Указ Президента, посвященный Конституционному Суду (7 октября 1993 г.) в пункте первом констатирует «невозможность деятельности КС в неполном составе» и предлагает не созывать его заседаний «до принятия новой Конституции».
Новая Конституция принята 12 декабря 1993 г. Что же касается «неполного состава» КС, то в нем как было 13 членов, так и осталось. Правда, Конституция РФ определила состав КС из 19 судей (ст. 125). Значит, 6 судей следует избрать дополнительно. Однако для кворума из 2/3 тринадцати судей достаточно и они были правомочны решать многие отнесенные к компетенции КС вопросы.
Не являлся препятствием для деятельности КС и факт отмены Президентом закона о КС, действовавшего с 12 июля 1991 г. (Указ № 2288 от 24 декабря 1993 г.). Дело в том, что новая Конституция достаточно подробно и четко определила полномочия КС и порядок возбуждения в нем производства. Процедура подготовки материалов к рассмотрению и порядок проведения заседания Конституционного Суда определен «Временным регламентом», утвержденным самим Конституционным Судом 24 марта 1993 г. Этот поднормативный акт никем под сомнение не ставился и не отменялся.
Напомним, что Конституция РФ 1993 г., определившая статус и задачи Конституционного Суда, имеет высшую юридическую силу, прямое действие и применяется на всей территории Российской Федерации (ст. 15). А ст. 5 Заключительных и переходных положений (раздел второй Конституции) устанавливает: «Суды в Российской Федерации осуществляют правосудие в соответствии с их полномочиями, установленными настоящей Конституцией.
После вступления в силу Конституции судьи всех судов Российской Федерации сохраняют свои полномочия до истечения срока, на который они были избраны. Вакантные должности замещаются в порядке, установленном настоящей Конституцией».
Все эти соображения дебатировались на страницах печати в период 1994 — начала 1995 г. с тем, чтобы вернуть к жизни Конституционный Суд, активная позиция которого была так важна в тяжелый для страны переходный период 16.
И в судьбе Отечества и в судьбе каждого из вас очень многое зависит от культуры законотворчества и уровня законности. Ее главный критерий — конституционность. И нет другого органа кроме Конституционного Суда, который мог бы обуздать произвол законодателя и других творцов права в период, когда по общему мнению происходит «вакханалия законотворчества».
Но молчал Конституционный Суд, как и высшие суды других структур судебной власти.
Перевернута очередная печальная страница нашей истории, события которой наложили не лучший отпечаток на репутацию и Президента и Суда. И еще много предстоит усилий, чтобы ослабить тягостное впечатление от тех прошедших событий. Членам КС, — тем, тринадцати, — предстоит убедить сограждан в своей принципиальности и профессиональном мужестве 17.
Государствоведов этот печальный опыт возвращает к необходимости разработки системы гарантий норм о разделении властей, их суверенности и гарантий от произвола президентской власти. Не меньший интерес представляют некоторые более частные правовые причины, приведшие к дезавуированию КС первого состава. Это, прежде всего, недостатки закона о КС, отсутствие надлежащей процессуальной формы его деятельности, ослаблявшие авторитет и правовую силу принимаемых решений.
Первый Закон о Конституционном Суде, принятый Съездом народных депутатов 12 июля 1991 г., страдал многими недостатками, свидетельствующими о недальновидности законодателя.
Будучи федеральным органом, КС по своему устройству и порядку деятельности скорее ориентирован на принципы унитарного государства. Так, в нем не нашлось места для представителей субъектов Федерации (как это было, к примеру, в Верховном Суде СССР, в Пленум которого входили по должности председатели Верховных судов республик; в Комитет Конституционного надзора СССР также должны были входить представители всех союзных республик и четырех автономий). Не были определены отношения между КС РФ и КС республик в составе РФ 18, высшие должностные лица этих республик могут лишь «присутствовать» на заседаниях КС РФ, но не участвовать в его работе. Нет и четкого указания в Законе на задачу защиты КС РФ конституционного строя республик, входящих в Федерацию.
В Законе о КС 1991 г. есть раздел, предусматривающий рассмотрение им по индивидуальным жалобам вопроса о конституционности правоприменительной практики в тех случаях, когда оспариваемое решение «принято в соответствии с обыкновением». Казалось бы, это то самое звено, через которое осуществляется взаимодействие КС с системой общих судов, в частности, с Верховным Судом РФ. Но сделано это крайне невразумительно: то ли игнорируется, то ли ограничивается юрисдикция Пленума Верховного Суда, который всегда был призван критически оценивать так называемые «обыкновения» практики и давать по этим вопросам руководящие разъяснения. Трудно понять, о сотрудничестве или о соперничестве двух судебных структур идет речь в данном случае — во всем этом разделе Закона о КС (ст. 66–73) Верховный Суд РФ не упоминается ни разу, как если бы его и не было вовсе, хотя ст. 36 и предусматривает право Председателя Верховного Суда РСФСР участвовать в заседаниях КС РФ.
Если КС создавался как орган судебный, с целью осуществления конституционного контроля в форме правосудия, то его деятельность должна быть подчинена общим демократическим принципам судопроизводства. Вроде бы так и было задумано, что нашло отражение в преамбуле и в разделе о правилах производства в КС, воспроизводящих такие принципы правосудия, как коллегиальность, гласность, устность и проч. Некоторые прошедшие процессы в КС демонстрировали применение и этих, и других принципов судопроизводства. Но почему же в обостряющейся ситуации, 23 марта 1993 г., готовя и принимая в спешном порядке «Заключение по поводу конституционности обращения Президента к гражданам России» от 20 марта 1993 г. 19, члены КС не проявили должной заботы о соблюдении состязательности, прав сторон, объективности, правил об отводах и самоотводах в отношении судей, заранее определивших и не скрывавших свою позицию по делу? Значит традиционные принципы судебной деятельности для КС необязательны? Но тогда суд ли это или нечто другое, не имеющее прямого отношения к судебной власти? Вопрос неожиданный, но за ним многое кроется.
Именно с этого момента начинается дискриминация Конституционного Суда им самим, превращения его политиками в орган оперативного реагирования. Кульминацией явилось Заключение КС о неконституционности Указа Президента РФ «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации» от 21 сентября 1993 г. № 1400 и «Обращения к гражданам России» 20. Это заключение КС принято тем же днем (точнее — ночью), что и акции Президента 21.
Можно оценивать это заключение как акт мужества или как проявление узости формально-юридического мышления судей, не сумевших подняться над «крючкотворством противоречивого и насквозь политизированного законодательства, истерзанной… поправками, …отставшей от исторического хода событий Конституции» (Известия, 1993, 25 сент.), но для нас в данном случае важно другое — КС допустил грубое нарушение процедуры, принятой для отправления правосудия.
«Закрытое совещание КС проходило в спешном порядке, без какой-либо подготовки изучения вопросов, без извещения, вызова и выслушивания стороны, издавшей нормативный акт, без выяснения и оценки конкретных обстоятельств, мотивов и аргументов…» — сетуют некоторые члены КС 22. Противозаконной была и инициатива КС в постановке вопроса об импичменте Президента.
Последующее развитие законодательства о Конституционном Суде РФ и совершенствование конституционного судопроизводства сняли многие спорные вопросы о его природе, но далеко не все.
Конституционное судопроизводство как вид правосудия
Расширение юрисдикционных функций суда путем отнесения к ним функции судебного конституционного контроля существенно меняет государственно-правовой и социальный статус судебной власти, меняет и наши традиционные представления о правосудии как исключительном способе рассмотрения гражданских и уголовных дел.
Правда, вопрос о том, является ли конституционное судопроизводство самостоятельным видом правосудия, относится к числу спорных. Во всяком случае, в теории он пока еще не нашел должной разработки.
На научно-практической конференции, посвященной 5-й годовщине существования Конституционного Суда РФ (14–15 ноября 1996 г.), доклад его Председателя был озаглавлен многообещающе: «Конституционное правосудие в России: проблемы и перспективы». Однако автором не было предпринято попытки раскрыть сущность нового вида правосудия. Напротив, то, что им говорилось об упрощении процедуры конституционного судопроизводства, о целесообразности в некоторых случаях отказа от судебных заседаний и письменного производства, находилось в явном противоречии с названием доклада.
Авторы недавно выпущенного учебника по судоустройству относят конституционное судопроизводство к правосудию лишь «в широком смысле», оговариваясь, что деятельность Конституционного Суда, как и арбитражных судов «не связана с судами общей юрисдикции. По существу, Конституционный Суд, арбитражные суды и суды общей юрисдикции — различные, самостоятельные, независимые и обособленные друг от друга ветви судебной власти» 23.
Таким образом, вопрос об отнесении новых видов судопроизводства к правосудию, приобретает не только научное, но и практическое значение: есть ли основания для поисков взаимодействия «обособленных друг от друга ветвей судебной власти», а следовательно — для формирования судебной власти как единого государственного института, занимающего в соответствии со ст. 10 Конституции РФ самостоятельное место в системе властей?
Для ответа на этот вопрос необходимо рассмотреть признаки правосудия и соотнести с ними особенности конституционного судопроизводства с учетом тенденций его развития за пять лет существования Конституционного Суда РФ.
Под правосудием мы понимаем вид государственной деятельности, осуществляемой судом путем рассмотрения в судебных заседаниях в специальной процессуальной форме отнесенных к его компетенции правовых конфликтов и принятия общеобязательных решений, подкрепленных государственным принуждением.
Этим требованиям деятельность Конституционного Суда в основном отвечает, если исходить из того, что предметный признак правосудия, обозначенный нами в общей форме в виде правовых конфликтов, включает помимо уголовных, административных и гражданских дел, также дела, отнесенные к судебному конституционному контролю; что процессуальная форма, определяющая порядок деятельности КС, составляет органическую часть Закона о КС; что судебное разбирательство в заседаниях КС подчинено общим принципам отправления правосудия. Цель всех видов правосудия, дифференцирующаяся с учетом характера рассматриваемых судом правоотношений, в конечном счете оказывается единой: обеспечение торжества закона, утверждение правопорядка, защита путем применения и толкования права интересов личности, гражданского общества и государства.
Вместе с тем, есть и основания для некоторых оговорок, которые, на наш взгляд, имеют существенное значение для определения перспектив развития конституционного правосудия.
Хотя его законодательная база развивается достаточно динамично, проблема совершенствования процессуальных форм деятельности КС РФ остается. Разработка процессуального кодекса конституционного судопроизводства является перспективной и, как нам представляется, достаточно актуальной задачей, несмотря на то, что законом о КС РФ 1994 г. в этом направлении сделаны важные позитивные шаги.

<< Предыдущая

стр. 3
(из 8 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>