<< Предыдущая

стр. 5
(из 8 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Многие акты судебной реформы стали на этот неблагодарный путь разрушения системы процессуальных гарантий, внося элементы субъективизма и непредсказуемости в процессуальную деятельность. Это мы отчетливо увидели на примере ущербного закона о суде присяжных. Увидим ниже и на других примерах, в отдельности кажущихся случайными неудачными решениями частных вопросов судопроизводства, а на деле составляющих определенную тенденцию. Не хочется думать, что в этой тенденции проявляется кем-то запрограммированная линия на движение в противоположную сторону от декларированного правового государства. Но и поверить в случайные ошибки профессионально малокомпетентных законотворцев трудно. Они ведь окружены специалистами высокого класса, расходы на советников не считаются. Достаточно было и предупредительной критики.
Комитет Конституционного надзора СССР в своем решении от 3 апреля 1991 г. записал в назидание законодателю: «Снижение ранее установленного уровня обеспечения конституционных прав и свобод, хотя бы некоторых категорий граждан, не согласуется с положениями ст. 39 Конституции СССР … международно-правовыми обязательствами СССР и потому недопустимо».
Речь шла об обеспечении права обвиняемого на защиту, т. е. о процессуальных гарантиях.
Комитет просуществовал менее двух лет (апрель 1990 г. — декабрь 1991 г.). Но одно это решение, если бы даже не было других, обеспечит ему добрую славу в истории отечественного правотворчества.
Может быть творцы Конституции помнили еще эту рекомендацию Комитета, формулируя ст. 52, ч. 2: «В Российской Федерации не должны издаваться законы, отменяющие или умаляющие права и свободы человека и гражданина». Жаль, что эта хорошая норма не обременена указаниями на гарантии прав и свобод. Ведь сказать, что права и свободы человека и гражданина неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения (ст. 17, ч. 2 Конституции), или что они «являются непосредственно действующими» (ст. 18) еще не значит обеспечить их действие реально, защитить их от произвола властей или попрания преступными посягательствами.
Может быть, требования такого рода к Основному закону страны являются чрезмерными. Ведь механизм реализации права и общеправовые принципы не одно и то же. Потому вернемся к уголовно-процессуальной материи, к соответствующим Указам Президента РФ и законодательным актам судебной реформы, ее достижениям и недостаткам.
От независимости суда к бесконтрольности судей
Толковые словари русского языка утверждают, что реформ отрицательных не бывает. Так, Советский энциклопедический словарь (М., 1980) к реформам относит преобразование, изменение, переустройство какой-либо стороны общественной жизни, социальной структуры обычно более или менее прогрессивного характера. Словарь русского языка С. И. Ожегова (М., 1953) более категоричен: реформа есть преобразование, изменение чего-нибудь с целью улучшения. Для Владимира Даля слово «реформа», видимо, не было достаточно актуальным, он использует слово «реформация» в его буквальном латинском значении как преобразование, преимущественно с религиозным оттенком 53.
Будем ориентироваться на современных, более искушенных в дефинициях авторов и признаем, что реформы со знаком минус — это и не реформы вовсе, а скорее — контрреформы, решения реакционного характера, препятствующие прогрессивному развитию общества или института, обращающие их вспять от достигнутого.
Именно таких решений за короткое время судебных реформ в Российской Федерации (1991–1996 гг.) накопилось немало. Говорить о них на фоне успехов кажется не очень уместным, ибо это как бы снижает эйфорию от торжества демократических преобразований. Но необходима. Законодатель обязан быть достаточно проницательным, чтобы прогнозировать не только сиюминутные, но и отдаленные результаты своих мер. И если он не всегда демонстрирует это качество под влиянием политической или экономической конъюнктуры, групповых интересов, явного или скрытого лоббирования — это не только его беда, это беда общества, иногда на многие годы. Наука не всегда в состоянии упредить принятие неудачных законов, часто потому, что к ней плохо прислушиваются, иногда потому, что не те ученые и не так, как надо, ее представляют. Однако науке принадлежит последнее слово в оценке сущего и никто этого ее права ограничить не может. Разумеется, — в демократическом обществе, не посылающем ученых ни на костер, ни в учреждения «прославленного» ГУЛАГа.
Судебная реформа начиналась с создания системы правовых и социальных гарантий независимости суда. И в этом направлении многое сделано.
Независимость судей, пожалуй, одно из важнейших условий подлинного правосудия. Без него не может быть ни всестороннего и объективного исследования обстоятельств дела, ни справедливого решения. Да и сама цель судебного познания — установление истины — едва ли возможна как ориентир деятельности профессиональных участников процесса без подлинной независимости судей. Она неизбежно уступает место другим целям, далеким от имманентных задач судопроизводства. Это — элементарная мысль и она выше была проиллюстрирована нами.
Демократизация правосудия, формирование судебной власти, ориентированной на правозащитную функцию, имеющую первостепенное значение для гражданского общества и рядовых его членов, должна начинаться с создания объективных правовых, социально-экономических, политических, организационных предпосылок судейской независимости. И, разумеется, внутренних субъективных предпосылок — высокого профессионализма и нравственно-психологических качеств судьи, повышающих его иммунитет к внешним давлениям и соблазнам. Предшествующая отечественная юридическая наука, особенно уголовно-процессуальная, немало сделала, чтобы подготовить законодателя к усвоению этих простых истин 54. И следует признать, что Закон о статусе судей в Российской Федерации (26 июня 1992 г.) отразил их в значительной степени.
В качестве гарантий независимости названы:
а) процедура правосудия, под которой имеется в виду процессуальная форма (ГПК, УПК) для судов общей юрисдикции, специальные процессуальные условия деятельности арбитражных судов (АПК) и Конституционного Суда;
б) установленная специальным законом ответственность за вмешательство в деятельность по отправлению правосудия со стороны кого бы то ни было;
в) неприкосновенность и несменяемость судьи. При этом неприкосновенность судьи распространяется на его жилище и служебные помещения, используемый им транспорт и средства связи, его имущество и документы.
Судья не подлежит административной и дисциплинарной ответственности. Уголовное дело против судьи может быть возбуждено только Генеральным прокурором РФ с согласия соответствующей квалификационной коллегии судей.
В требования к кандидатам в судьи и судьям, обеспечивающие их нравственно-психологические и профессиональные качества, отнесены цензы образования, возраста, сдача квалификационного экзамена, запрет принадлежности к политическим партиям, запреты заниматься предпринимательской деятельностью, быть депутатом. «Судья … должен избегать всего, что могло бы умалить авторитет судебной власти, достоинство судьи или вызвать сомнение в его объективности, справедливости и беспристрастности» (из ст. 3).
Об этом им приносится присяга со ссылкой на долг и совесть судьи (ст. 8).
К социальным гарантиям правосудия и судейской независимости закон отнес широкий набор материальных благ — соответствующий уровень зарплаты, жилищного и пенсионного обеспечения и ряд мер социальной защиты (ст. ст. 19, 20).
Все это является серьезным залогом не только стабилизации судейского корпуса, но и обновления его за счет людей способных, профессионально компетентных, совестливых. В конечном счете — залогом возвращения отечественному правосудию его общественного престижа.
Гарантии судейской независимости и социальные гарантии судей и членов их семей были существенно расширены Законом РФ от 21 июня 1995 «О внесении дополнений и изменений в Закон РФ «О статусе судей в Российской Федерации». В число требований, предъявляемых к кандидатам в судьи, включен стаж работы по юридической специальности не менее пяти лет. Установлено обязательное государственное страхование жизни, здоровья и имущества судьи на сумму его пятнадцатилетней заработной платы, установлены надбавки к зарплате за ученую степень и почетное звание заслуженного юриста РФ, предусмотрена 50-процентная доплата к должностному окладу за особые условия труда, помимо доплат за квалификационный класс и выслугу лет, установлены дополнительные гарантии обеспечения судей жильем.
Судья, находящийся в отставке, может быть с его согласия привлечен к осуществлению правосудия на срок до одного года.
Повышению престижа судейской профессии и обеспечению независимости и неприкосновенности судьи служат положения Закона «О государственной защите судей, должностных лиц правоохранительных и контролирующих органов от 22 марта 1995 г. (Российская газета, 1995, 26 апр.). К числу мер безопасности отнесены: личная охрана, охрана жилища и имущества, выдача оружия, специальных средств индивидуальной защиты и оповещения об опасности, временное помещение в безопасное место, обеспечение конфиденциальности сведений о защищаемых лицах и др.
Укрепляется судебная власть, — читаем мы в связи с этим комментарии прессы.
Этот процесс можно было бы только приветствовать, если бы он влек однозначно положительные последствия. Однако, как уже неоднократно замечено, многие из принятых мер гипертрофируют судейскую независимость, открывают путь к бесконтрольности и произволу. Появились разговоры о коррумпированности судейского корпуса, и надо признать, что новые условия работы судов дают повод для этого. Явственно обозначилась тенденция к упрощению процессуальной формы правосудия, к снижению уровня внешнего контроля.
Одной из радикальных идей судебно-правовой реформы, как отмечалось, является расширение гарантий конституционных прав и свобод личности, в частности, процессуальных гарантий, обеспечивающих непредвзятое справедливое судопроизводство.
В уголовно-процессуальном законодательстве известные шаги в этом направлении были сделаны, если иметь в виду расширение права на защиту подозреваемого; участие защитника в деле с раннего этапа расследования с соответствующим расширением его прав; установление процедуры судебной проверки законности ареста в качестве меры пресечения и продления срока содержания под стражей.
Но на этом, в сущности, закончилась демократизация процесса. Далее начались упрощения с принесением процессуальных гарантий в жертву соображениям практической целесообразности.
Справедливость требует отметить, что некоторое упрощение процессуальной формы путем углубления ее дифференциации в зависимости от характера и тяжести преступления началось задолго до реформ 90-х годов.
Так, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 июля 1966 г. был введен упрощенный порядок досудебной подготовки материалов дел о простом, неквалифицированном хулиганстве (ч. 1 ст. 206 УК РСФСР). Этим было положено начало появлению протокольной формы. Несколько позже этот порядок был распространен на досудебную подготовку материалов о мелких хищениях государственного и общественного имущества (ст. 96, ч. 1 УК РСФСР).
Постепенно протокольная форма распространялась на все новые составы преступления, в основном малозначительные и, наконец, по закону РФ от 29 мая 1992 г. стала охватывать около 60 составов, далеко не всегда отличающихся малозначительностью, — ст. 414 УПК РФ.
Суть протокольной формы в том, что расследование и дознание в общепринятой форме по этим делам не производится. Орган дознания, не возбуждая уголовного дела, составляет протокол об обстоятельствах совершенного преступления, отбирает объяснения у правонарушителя и свидетелей, собирает иные фактические данные и через начальника органа дознания направляет материал с санкцией прокурора в суд.
В суде дело рассматривается по обычной процедуре, не считая того, что суд и возбуждает дело, и формулирует обвинение. С момента рождения протокольной формы она подвергалась критике со стороны многих процессуалистов за отказ от привычных процессуальных гарантий, свойственных предварительному следствию, за возложение на суд неприемлемых для правосудия функций по возбуждению дела и предъявлению обвинения 55.
Законодатель не устранил этих недостатков процессуальной формы. Напротив, в период реформ начала 90-х годов усугубил их, существенно расширив применение упрощенной формы досудебного производства и одновременно упростил стадию судебного разбирательства, передав эти дела на единоличное рассмотрение судьи.
Можно бы смириться с таким упрощением процессуальной формы, влекущим отказ от многих гарантий прав личности, как мерой вынужденной. Однако упрощение судопроизводства, чреватое нарушениями законности и прав человека, вылилось в устойчивую тенденцию периода судебной реформы.
Ликвидировалась стадия предания суду, служившая хотя и слабым, но все же фильтром, сдерживавшим необоснованную передачу суду первой инстанции плохо расследованных дел, с явно необоснованными обвинениями и грубыми нарушениями прав участников процесса — Закон 29 мая 1992 г.
Упразднены распорядительные заседания, ранее проводившиеся в обязательном порядке с участием народных заседателей, прокурора с приглашением заинтересованных лиц. Теперь все вопросы судья решает единолично, включая прекращение дела, приостановление производства, возвращение дела для дополнительного расследования, изменение меры пресечения, а затем, как увидим, и единоличное рассмотрение по существу. Открываются широкие возможности для злоупотреблений.
Можно утверждать, что роль народных заседателей в решении этих вопросов была мало эффективной. И все же это было гласное судопроизводство с участием сторон. Теперь этих гарантий объективности и законности нет, и они ничем не заменены.
Продолжением линии на сворачивание процессуальных гарантий явился отказ от принципа коллегиальности судебного разбирательства в суде первой инстанции. Законом РФ от 29 мая 1992 г. «О внесении дополнений и изменений в Закон РФ «О судоустройстве РСФСР» УПК и ГПК РСФСР» был установлен единоличный порядок рассмотрения уголовных дел о преступлениях, предусмотренных перечнем конкретных норм УК РСФСР. Этот перечень содержит около 70 статей, охватывающих ориентировочно около 80 составов преступлений. Кроме того, предусматривалась возможность единоличного рассмотрения дел «с согласия обвиняемого» еще приблизительно по 70 составам преступлений. В первом случае речь шла в основном о малозначительных преступлениях с мерой наказания до одного года лишения свободы или более мягкой. Во втором случае — с наказанием до 3-х лет лишения свободы.
В связи с подготовкой Закона о суде присяжных началась пропаганда идеи дальнейшего расширения единоличного порядка рассмотрения уголовных дел с мерой наказания до 5 лет лишения свободы включительно 56. Особую активность в отстаивании этой идеи проявило ГПУ при Президенте РФ, которое готовило проекты ряда законов в русле судебной реформы, именуя возможное поэтапное введение суда присяжных то экспериментом, то альтернативным судопроизводством.
Но ведь введение единоличного судопроизводства по уголовным делам с наказанием до 5 лет лишения свободы означало возможность вынесения одним судьей приговоров по большей части всех уголовных дел 57.
Закон о суде присяжных воплотил эту идею: им вводится новая редакция ст. 35 УПК РСФСР (ранее измененная Законом от 29 мая 1992 г.): «С согласия обвиняемого судья единолично рассматривает также дела о преступлениях, за которые не может быть назначено более строгое наказание, чем лишение свободы сроком на пять лет».
Значит, до 5 лет лишения свободы может определить судья единолично и не больше. Но этот вывод поставлен под сомнение тем же законом, ибо он дополняет ст. 267 частями третьей и четвертой следующего содержания:
«В случае если обвиняемый согласился на рассмотрение его дела коллегией судей, суд назначает разбирательство дела в составе судьи и двух народных заседателей, либо трех профессиональных судей …
Если разбирательство дела было начато судом в составе судьи и двух народных заседателей, председательствующий, когда настоящий Кодекс позволяет рассматривать это дело судье единолично, либо коллегией судей, может выяснить у подсудимых, согласны ли они на соответствующее изменение суда. В случае если все подсудимые согласились на изменение состава суда, председательствующий продолжает судебное заседание единолично, без участия заседателей, либо объявляет перерыв или откладывает дело и принимает меры к замене народных заседателей профессиональными судьями».
Так пишутся у нас законы. Будем надеяться, что и подсудимые, и наши читатели окажутся сообразительнее нас и поймут, корректирует ли эта статья часть третью ст. 35 в новой редакции, или она составлена в строгом соответствии с ней. Мы готовы склониться ко второму варианту, чтобы не уличать авторов в противоречиях, действительных или мнимых. Отметим попутно, что это не единственная сложность, свидетельствующая о низком уровне юридической техники: нужно не раз проанализировать весьма объемный текст (три полосы в газете), чтобы уяснить, что профессиональное начало в суде присяжных представлено одним судьей — председательствующим, а альтернативой суду присяжных является коллегия из трех профессиональных судей, но, кажется, возможен и состав традиционный — из судьи и двух народных заседателей.
На втором Всероссийском съезде судей, выступая за расширение случаев единоличного правосудия, ораторы были робки: они позволяли себе ставить вопрос о единоличном рассмотрении дел о малозначительных преступлениях, и даже предлагали компенсацию в виде апелляционной проверки их единоличных приговоров. Законодатель превзошел их ожидания — чего уж мелочиться. Теперь даже обвинения в государственных преступлениях, таких, как нарушение национального и расового равноправия, передача иностранным организациям сведений, составляющих служебную тайну, разглашение государственной тайны и т. п. судья может рассмотреть единолично, как и большую часть остальных преступлений из Особенной части УК и без всяких компенсаций в виде дополнительных гарантий. Правда, обвиняемый в определенных случаях может настоять на рассмотрении его дела коллегиально. Но много ли найдется таких отважных, позволяющих себе вступать в конфликт с судьей, которому очень не хочется искать народных заседателей или заменять их двумя дополнительными профессионалами, при том, что в России чуть ли не до трети районных судов имеют в своем составе одного, в лучшем случае — двух судей 58.
Уже к концу 1995 г. единоличное рассмотрение охватывало до 40% всех поступающих в суды уголовных дел, порождая все новые отступления от привычных процессуальных гарантий.
Эти же тенденции упрощения судопроизводства распространялись и на гражданский процесс. Теперь судья единолично рассматривает все дела с ценой иска до 30 минимальных размеров оплаты труда, многие споры, вытекавшие из семейных и трудовых отношений. В остальных случаях, записано в ст. 6 ГПК новой редакции, также единоличное рассмотрение дел, если участвующие в деле лица не возражают. Да и как они будут возражать, если судья под предлогом непреодолимых трудностей обеспечения заседателей может устроить такую волокиту, преодоление которой обойдется дороже защищаемого интереса.
Какие же гражданские дела теперь рассматриваются коллегиально? Видимо, только те и в тех случаях, когда стороны настаивают на этом. Не внес в этот вопрос достаточной определенности и Закон о суде присяжных, который предложил ч.ч. 1 и 2 ст. 10 Закона о судоустройстве РСФСР изложить следующим образом: «Рассмотрение гражданских (подчеркнуто нами А. Б.) и уголовных дел в судах осуществляется коллегиально и единолично; в суде первой инстанции — с участием присяжных заседателей, народных заседателей либо коллегией из трех профессиональных судей или единолично судьей». Но ведь закон-то о суде присяжных ориентирован целиком на рассмотрение только уголовных дел, но не гражданских. О последних нет упоминания ни в тексте Закона, ни в Постановлении о порядке его введения.
Что же ждет гражданское судопроизводство? И как будет обстоять дело с условиями судебного познания при отправлении правосудия, если правосудие явно утрачивает черты коллегиальной деятельности, взаимно контролируемой судьями-профессионалами и представителями трудовых коллективов и общественных организаций, хотя и именовавшимися народными заседателями, но формально считавшимися полноправными судьями? Формируется ли в результате судебной реформы авторитетная и неподкупная Судебная власть или общество столкнется с чем-то совершенно неожиданным, — это вопросы, которые в официальной пропаганде пока не ставятся.
Ученые, ангажированные новой политической системой, стараются всего этого не замечать, а независимые журналисты пока еще опьянены демократией и до таких тонкостей не дошли.
Бесконтрольность судьи предполагается дополнить его безответственностью. Под предлогом расширения состязательности делается все, чтобы освободить суд от обязанности участия в доказывании. Он призван лишь наблюдать поединок сторон (по англо-американскому образцу) и объявлять победителя. Побеждает же, как всегда, не правый, а сильный, — т. е. тот, у кого есть возможность использовать лучших адвокатов и частных детективов.
Таковы, в сущности, дух и буква Закона о суде присяжных от 16 июля 1993 г.
Законом от 23 мая 1992 г. введен судебный порядок проверки обоснованности ареста и содержания лица под стражей органами предварительного следствия. Мера, несомненно, необходимая. Но очень скоро выявились и ее недостатки, которые законодатель не спешит устранять. Постановление судьи об освобождении подследственного из-под стражи является окончательным, чем бы оно ни мотивировалось. Обжалование и опротестование даже явно незаконных постановлений не допускается.
Итак, от коллегиальности, как безусловного принципа правосудия, законодатели отказались. Суд все больше начинает напоминать орган административной юрисдикции, а судья — чиновника, действующего по своему усмотрению.
Возникает вопрос, как сказались эти упрощения процедур на судебной практике. Ведь у судьи появились дополнительные возможности для неспешного и вдумчивого выполнения своих обязанностей, по крайней мере в сфере уголовного судопроизводства, в которой резкого роста числа рассматриваемых дел в 1992–1995 гг. не наблюдалось, несмотря на рост преступности.
Увы, надежды не оправдались. Исследователями отмечается увеличение сроков рассмотрения дел, увеличение числа заключенных в следственных изоляторах, ожидающих очереди на судебные разбирательства, снижение качества приговоров 59.
К обсуждаемой проблеме снижения качества правосудия, связанного с упрощением процессуальной формы, имеет отношение и вопрос о границах свободного судейского усмотрения при выборе вида и размера наказания. Этот вопрос имеет и процессуальный, и материально-правовой аспекты.
Выше было показано, что внедрение в судопроизводство единоличной формы отправления правосудия существенно расширило возможности одного лица — судьи — решать судьбу обвинения и обвиняемого. Но и суд присяжных, доводящий коллегиальность до крайних пределов, оставляет на усмотрение одного человека — председательствующего — решение таких вопросов, как квалификация действий подсудимого и определение меры наказания. При том, что суды присяжных рассматривают дела о тяжких преступлениях, одному человеку дано решать, применить ли смертную казнь или ограничиться лишением свободы. Причем лишение свободы в своих временных границах имеет тенденцию к расширению, вплоть до пожизненного.
Не слишком ли тяжелое бремя ответственности возлагается на одного человека — профессионального судью. Уместно при этом подумать и об опасностях и соблазнах его подстерегающих. Это бремя и эти опасности можно умерить, если создать суд присяжных в иных пропорциональных соотношениях, скажем, — три профессиональных судьи и семь присяжных заседателей.
Материально-правовой аспект этой же проблемы связан с некоторыми идеями реформирования уголовного права. Конкурируют две позиции. Одна из них направлена на сужение свободного судейского усмотрения при определении меры наказания путем введения более определенных санкций, уменьшающих разрыв между нижним и верхним порогом наказания за конкретное преступление. Вторая, напротив, отстаивая безграничную свободу судейского усмотрения, предлагает отказаться от «нижнего порога» санкций 60.
Идея свободного судейского усмотрения несомненно импонирует в контексте создания независимой и полноправной судебной власти. Но в данном случае речь идет о независимости от Закона, а это чревато произволом. Тем более в условиях, когда судейский корпус окончательно не сформирован и в его рядах, по признанию самого судейского сообщества, немало людей случайных, малоквалифицированных, нечистоплотных.
Ныне Уголовный кодекс позволяет суду выйти за нижний порог санкции, установленной статьей его особенной части. Но такое решение должно быть соответствующим образом мотивировано (см. ст. 314, ч. 2 УПК).
Переход же к неопределенным санкциям, устранение, в частности, их нижнего порога, освободит судью от обязанности обосновывать свое решение, т. е. создаст новые условия для расширения произвола и бесконтрольности.
Неприкосновенность судей
Хорошие или плохие законы рождаются в ходе реформ, результаты их применения, как известно, зависят от правоприменителя. Сакраментальный вопрос «А судьи кто?» преследует совесть человеческую с давних пор. Актуален он и ныне. Мы вправе гордиться тем, что судьи поголовно имеют высшее юридическое образование и, следовательно, профессионально подготовлены к выполнению своей высокой миссии.
Однако власть рождает соблазны и устоять перед ними тем труднее, чем беспросветнее жизнь и ниже уровень социального и профессионального контроля за действиями носителя власти. Институт неприкосновенности судей, выходящий за разумные пределы, открывает шлюзы для злоупотреблений.
Если это — путь к правовому государству, то правовое государство может оказаться столь же мало соблазнительным, как скомпрометированная коммунистическими идеологами перспектива «светлого будущего».
В последние годы в печати все чаще можно встретить сообщения о злоупотреблениях властью и коррумпированности в судейской среде. При этом отмечается, как правило, бесперспективность борьбы с этими явлениями, ибо судьи ограждены иммунитетом от всех видов ответственности. Подчеркнем, однако, что огульность обвинений в адрес судейского, как и депутатского, корпуса мы отнюдь не разделяем. Речь может идти об отдельных негативных явлениях, которые признают органы судейского сообщества и сами судьи на своих съездах и конференциях, стремясь освободить свои ряды от лиц недостойных.
И все же неприкосновенность судей, как юридический институт и одна из гарантий независимости судей, заслуживает специального обсуждения, тем более, что в начале 1996 г. эти вопросы оказались предметом рассмотрения Конституционного Суда РФ. Чтобы подчеркнуть остроту проблемы, приведем примеры из выступлений печати.
В статье «Осудить судью непросто. Многие служители Фемиды берут взятки, но срок получил только один» 61 сообщается о том, как в момент получения взятки с поличным был задержан член Волгоградского областного суда Волгин. Сами обстоятельства задержания взяткополучателя были зафиксированы видеокамерой, имелись свидетели, изъяты деньги (500 долларов в пакете из-под молока). Выяснилось, что Волгин вымогал деньги у матери осужденного, при этом уверяя ее, что деньги берет не себе, а для прокурора и судьи, который рассматривал дело.
Фабула, как видим, достаточно банальна. Интересно здесь другое.
Если бы Волгин, получая одной рукой взятку, в другой держал бы удостоверение судьи, его задержание оказалось бы невозможным. Журналист справедливо пишет: чтобы задержать судью с поличным, нужно направить аргументированное письмо Генеральному прокурору. Генеральный прокурор должен на возбуждение уголовного дела получить согласие областной квалификационной коллегии судей, которая, в свою очередь, прежде чем согласиться с прокурором должна рассмотреть вопрос на своем заседании в присутствии подозреваемого судьи.
Любопытен и способ защиты, избранный Волгиным и его адвокатом: те, кто, задерживал Волгина, знали, что он судья. А потому и задержание и последующее возбуждение уголовного дела следует признать незаконным. Волгин был осужден к трем годам лишения свободы условно.
Но это пока единственный случай из практики, — другие взяточники, прикрываясь неприкосновенностью, успешно уходят и от такой символической ответственности.
Одним из таких судей является председатель Зюзинского межмуниципального суда г. Москвы, он же — член Совета судей России, член Совета по судебной реформе при Президенте РФ, председатель квалификационной коллегии судей г. Москвы Карцев. Преступные злоупотребления Карцева и его коллег, совершаемые на протяжении длительного времени (в основном — присвоение ценностей задерживаемых лиц), так и остались за пределами законного реагирования. Очевидные, но так и не предъявленные обвинения, не пробились через заслоны квалификационных коллегий и Президиума Верховного Суда РФ, активно защищавших корпоративные интересы. Минюст РФ в связи с делом Карцева справедливо отметил, что в данном случае борьба за независимость судебной власти трансформировалась в борьбу за независимость судей от закона 62.
По данным Генеральной прокуратуры РФ за 1995 год поступило 23 обращения по поводу преступлений, совершенных судьями. Генеральным прокурором внесено в квалификационные коллегии судей 18 представлений. Из них отклонено по вопросу о даче согласия на возбуждение дела — 7, на привлечение к уголовной ответственности — 2, на арест — 3.
В материалах, компрометирующих судей, речь чаще всего идет о получении или вымогательстве взяток, но есть и обвинения в хулиганстве, в совершении дорожно-транспортных преступлений и др.
Приведем выдержки из некоторых решений квалификационных коллегий судей, по форме своей напоминающие оправдательные приговоры.
Так, квалификационная коллегия судей Красноярского края своим решением от 22 июня 1995 г. отказала и. о. Генерального прокурора РФ в даче согласия на возбуждение уголовного дела в отношении судьи М. по признакам ч. 2 ст. 211 УК РФ.
«Факт дорожно-транспортного происшествия, — отмечается в решении, — в результате которого жена М. получила тяжкие телесные повреждения, от которых скончалась, действительно имел место. Но коллегия также принимает во внимание, что произошло это после обрушившегося на город циклона, вызвавшего мокрый снегопад, а затем гололед… Происшествие явилось трагедией для М….М. работает судьей свыше 10 лет, взысканий не имеет… Фактически стремление к привлечению М. к уголовной ответственности исходит только от матери погибшей (!!), с которой у М. были неприязненные отношения, которые усугубились после происшедшей трагедии».
…А посему резюме: отказать и. о. Генерального прокурора в даче согласия на возбуждение уголовного дела. Правильность этого решения была подтверждена 18 октября 1995 г. Высшей квалификационной коллегией судей РФ, куда обратился и. о. Генерального прокурора.
Такого рода решения, помимо того, что они связаны с незаконно присвоенными квалификационными коллегиями полномочиями судебного органа, с нарушением конституционного принципа равенства граждан перед законом и судом, имеют далеко идущие правовые последствия. Если бы мать погибшей обратилась с иском к М. о возмещении ей материального и морального вреда, она едва ли бы добилась удовлетворения своих требований: поскольку в отношении М. не было обвинительного приговора, он оказывается защищенным принципом презумпции невиновности. Ему ведь ничего не стоит сказать, что потерпевшая сама совершила аварию, вырвав у него руль. Проверить любую подобную версию уже невозможно.
В Радужинский горотдел регионального управления ФСК по Тюменской области обратился гр. Гасымов с заявлением, что он передал адвокату М. 2,5 млн руб. для подкупа следователя и судьи с целью освобождения от ответственности родственника, привлеченного по ст. 117, ч. 3 УК. Спустя несколько месяцев заявитель передал тому же М., к тому времени работавшему уже судьей, еще 1,5 млн руб. Взяв деньги, М. обещаний не выполнил.
В решении ККС от 16 мая 1995 г. приводится подробный анализ заявлений Гасымова, объяснений М., других лиц и даже аудиозаписи, которая сходу квалифицирована как выполненная на низком техническом уровне. И, наконец, делаются выводы «об отсутствии достаточных оснований для возбуждения уголовного дела».
Здесь квалификационная коллегия явно вышла за пределы своих полномочий, взяв на себя оценку доказательств, которые еще не прошли процессуальной проверки. Воспользовавшись этим, прокуратура добилась отмены решения в Высшей квалификационной коллегии в октябре 1995 г. Но это вовсе не значит, что закон восторжествует: слишком много прошло времени, в течение которого у подозреваемого и его сторонников были возможности воздействовать на изобличающих взяточника свидетелей.
В 1995 году в Конституционном Суде РФ накопилось несколько жалоб граждан, ставивших вопрос о признании ст. 16, ч. 3 Закона о статусе судей в РФ противоречащей Конституции РФ. Жалобщики утверждали, что они не могут добиться привлечения к уголовной ответственности ряда судей Октябрьского райнарсуда гор. Ижевска, допускающих оскорбление посетителей как словом, так и действием (рукоприкладство). Таким образом, их право на судебную защиту (ст. 46 Конституции) остается нереализованным, ибо квалификационные коллегии судей, куда они обращались, не дают согласия на возбуждение уголовных дел в отношении своих коллег.
Итак, Конституционный Суд РФ в своем заседании вынужден был рассмотреть вопрос чрезвычайной важности для всего судейского сообщества: соответствует ли Конституции РФ ст. 16, ч. 3 Закона о статусе судей в РФ, предусмотревшая, что «Уголовное дело в отношении судьи может быть возбуждено только Генеральным прокурором РФ или лицом, исполняющим его обязанности, при наличии на то согласия соответствующей квалификационной коллегии судей».
Заседание КС состоялось 20 февраля 1996 г. Автор этих строк выступал по приглашению КС в качестве эксперта, оспаривавшего конституционность ст. 16, ч. 3 Закона о статусе судей в РФ.
Приводимые доводы тезисно сводились к следующему.
1. Любое изъятие из общегражданской юрисдикции в интересах отдельных социальных групп, — идет ли речь о дипломатическом иммунитете, иммунитете депутата или судьи, — есть нарушение правового принципа всеобщности и потому противоречит принципу равенства граждан перед законом и судом.
Эта идея изъятий рождена варварскими общественными отношениями, и ее конституционное признание в наши дни подтверждает, что к подлинной цивилизации человечество пока не пришло.
К сожалению, сегодня мы оцениваем эту идею не с позиций правовой философии, а с позиции Конституции РФ 1993 года.
Конституция допускает отступление от принципа равенства граждан, предусмотрев в ст. 122 возможность особого порядка привлечения судьи к уголовной ответственности. Но в Конституции речь идет не о возбуждении уголовного дела, а о привлечении к уголовной ответственности, что с точки зрения процессуальной терминологии равнозначно понятию привлечения в качестве обвиняемого. По УПК РФ это разные этапы движения уголовного дела.
Уголовное дело возбуждается (ст. 112 УПК) при наличии повода и оснований, предусмотренных ст. 108 УПК. Копия постановления о возбуждении уголовного дела, вынесенного следователем или органом дознания, немедленно направляется прокурору (ст. 112) для контроля.
Только после этого могут производиться следственные действия по собиранию доказательств (ст. 109, ч. 2 УПК).
Постановление о привлечении в качестве обвиняемого выносится значительно позже, после проведения совокупности следственных действий, обеспечивших накопление достаточных доказательств для предъявления мотивированного, конкретного и детализированного обвинения (ст. ст. 143, 144 УПК).
Таким образом, п. 3 ст. 16 3акона о статусе судей в РФ (особый порядок возбуждения уголовного дела под контролем квалификационной коллегии судей) выходит за пределы ст. 122 Конституции, противоречит ей.
2. Он противоречит также тенденциям современного и дореволюционного отечественного законодательства; реальным возможностям квалификационной коллегии судей, а также здравому смыслу и задачам борьбы с преступностью.
За три года до обсуждаемого Закона был принят Закон о статусе судей в СССР (4 августа 1990 г.). В статье о неприкосновенности судей (6) содержались гарантии от необоснованного привлечения к уголовной ответственности и необоснованности ареста. Возбуждение же уголовного дела ставилось под контроль Прокурора Республики или Генпрокурора СССР и органа, избравшего судью (но не органа судейского сообщества, каковым является квалификационная коллегия).
Тогда много говорилось о чрезмерности этой последней гарантии. И в Законе о Конституционном Суде 1991 г. (ст. 17) и в действующим Законе о КС 1994 г. (ст. 15) вопрос о возбуждении уголовного дела или отдавался на усмотрение Генпрокурора (1991 г.) или не затрагивался вообще (1994 г.).
Это при том, что Закон о статусе судей в РФ (ст. 2) подчеркивает единство статуса судей в РФ, различающихся только полномочиями и компетенцией (см. редакцию ст. 2 Закона о статусе судей в РФ от 19 мая 1995 г.).
В дореволюционной России Устав уголовного судопроизводства 1864 г. предусматривал особый порядок возложения ответственности на «должностных лиц судебного ведомства» за преступления по должности — только в части предания суду (судей) — по постановлению Кассационного департамента Сената (то же касалось, кстати, и прокуроров).
Реальные возможности квалификационной коллегии ничтожны.
Квалификационная коллегия не процессуальный орган и не вправе проверять и оценивать доказательства и самих доказательств на этом этапе нет.
С точки зрения здравого смысла и логики — мы попадаем в порочный круг: возбуждение уголовного дела невозможно, так как не собраны доказательства; доказательства не собраны, так как не возбуждено дело.
3. Более спорным является вопрос о конституционности других гарантий судейской неприкосновенности: п. 4 ст. 16 «Судья не может быть привлечен к уголовной ответственности, заключен под стражу, подвергнут приводу без согласия соответствующей квалификационной коллегии судей и санкции Генерального прокурора России. Эта норма не противоречит ст. 122 Конституции, но сама ст. 122 Конституции и п. 4 ст. 16 Закона о статусе судей нуждаются в толковании и оценке с позиции ст. 55, ч. 3, ибо расширение судейского иммунитета в случаях, когда есть жертва судейского произвола и злоупотреблений, ведет к ограничению права этой жертвы — в частности — права на судебную защиту, установленного ст. 46, ч. 1 Конституции РФ. Жертва преступления, совершенного судьей, причинившего ей физический, материальный или нравственный ущерб, вправе в соответствии с Конституцией искать судебную защиту.
Ст. 55, ч. 3 Конституции в этой связи устанавливает: права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ Конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства.
Принесение интересов рядового гражданина в жертву принципу судейской неприкосновенности — тот ли это случай, который имеет в виду ст. 55 ч. 3 Конституции? Позволю себе на этот вопрос ответить отрицательно, хотя такой ответ, видимо, не устроит ни судебную, ни законодательную власть.
Практика показала, что и депутатский корпус, и судейское сообщество явно заняли позицию обороны от сограждан, которых они призваны защищать.
Нужно ли говорить, что такое заключение эксперта не устраивало ни органы судейского сообщества, ни депутатский корпус, представители которых были активными участниками судебного разбирательства.
В начале заседания КС в зале прозвучала реплика, которую не стоило бы здесь приводить, если бы не характер и мотивы принятого решения: «Судебная власть сама решает свои проблемы». Намек на корпоративные интересы, связывающие Конституционный Суд, можно бы расценить как оскорбительный, если бы… Если бы мы не прочитали в его решении по этому спору следующие хитроумные доводы в подтверждение конституционности ч. 3 ст. 16 Закона о статусе судей в РФ:
«Установленный пунктом 3 статьи 16 Закона Российской Федерации «О статусе судей в Российской Федерации» усложненный порядок возбуждения уголовного дела в отношении судьи выступает лишь в качестве процессуального механизма и способа обеспечения независимости судей (подчёркнуто нами — А. Б.) и не означает освобождения их от уголовной ответственности»:
Но ведь речь-то как раз и шла о том, что этот механизм делает судью практически неприкасаемым. КС утешает далее жалобщиков тем, что они могут жаловаться и далее — в Высшую квалификационную коллегию судей и даже в суд в порядке ст. 46 Конституции РФ 63.
Но ведь речь-то как раз и шла о том, что жалобщики, даже заручившись поддержкой Генерального прокурора РФ, не в состоянии пробить эту стену судейской самообороны.
Впрочем, такое решение КС по поводу судейской неприкосновенности едва ли кого удивило, ибо перед этим КС принял не менее остроумное решение по вопросу депутатского иммунитета: даже и в том случае, когда депутат совершает преступление, не связанное с выполнением им служебных обязанностей (т. е. сугубо общеуголовное деяние), прокуратура не сможет передать дело на депутата в суд без согласия соответствующей палаты Федерального Собрания 64.
Гипертрофированный иммунитет судьи, как и депутата, поощряющий безнаказанность и безответственность его носителя, — явление социально вредное, порожденное, кажется, только в России периода «демократических» преобразований.
Правда, Парламентская Ассамблея Совета Европы в Заключении № 193 (1996 г.) по заявке России на вступление в Совет Европы предлагает России подписать и в течение одного года ратифицировать Генеральное Соглашение о привилегиях и иммунитетах, касающихся представителей членов Совета Европы (от 2 сентября 1949 г. с последующими дополнениями). Однако этот иммунитет не безусловен, и чтобы понять это, приведем выдержку из ст. XI Генерального Соглашения Совета Европы.
«Привилегии и иммунитеты представляются представителям членов не для личной выгоды отдельных лиц, а для того, чтобы обеспечить независимое выполнение ими своих функций, связанных с работой Комитета министров. Поэтому член Организации не только имеет право, но и обязан отказаться от иммунитета своего представителя в каждом случае, когда по мнению члена Организации, иммунитет препятствует отправлению правосудия, и этот отказ может быть произведен без ущерба для цели, с которой иммунитет был предоставлен» (подчеркнуто нами. — А. Б.).
В России ситуация иная, — и органы судейского сообщества, и депутатский корпус Государственной Думы превращают иммунитет в средство защиты от закона, нанося тем очевидный ущерб репутации представляемых ими ветвей государственной власти и самому принципу единой для всех законности.
Тяготение к чрезвычайным мерам
Все чаще приходится слышать о том, что наша судебная реформа приближается к тупиковой ситуации. То, что уже сделано, кажется недостаточно эффективным для изменения правового климата в обществе, а то, что предстоит сделать — совершенствование судебной системы, создание надежного следственного аппарата, кадровое обеспечение правоохранительных органов, повышение эффективности борьбы с преступностью —
требует экономических вложений, выходящих за пределы возможностей бюджета.
Преступность, между тем, угрожающе растет и требует незамедлительного реагирования со стороны государства. «Действенность государственной власти во многом определяется тем, как она борется с преступностью» 65, — вынужден был заявить Президент, хотя заявление такого рода ставит под угрозу престиж возглавляемой им исполнительной власти.
Осознание того, что «масштабы и темпы роста преступности сделали ее одним из основных факторов, препятствующих осуществлению социальной реформы» 66, — заставляет критически отнестись к той системе приоритетов преобразований, которые были изначально всецело ориентированы на формирование правового государства.
Судебная реформа под флагом обеспечения прав человека может быть последовательной и успешной в условиях если не процветающего, то, хотя бы, стабильного общества, стабильного в политическом, экономическом, социальном плане. Пока этого нет, зигзаги в области реформ неизбежны.
Думается, прежде всего экономические трудности делают такими робкими и непоследовательными шаги по введению суда присяжных, уже несколько лет провозглашенного на конституционном уровне. Та же причина препятствует обеспечению состязательности в судопроизводстве — нет нужного числа обвинителей и защитников. Отсюда же проистекает и идея ограничения коллегиальности в уголовном и гражданском судопроизводстве, отказ от стадии предания суду, расширение упрощенного порядка досудебной подготовки материалов в протокольной форме.
Пафос профессорского негодования по поводу отказа от ряда процессуальных гарантий (на пути к правовому государству!) понятен. Но если его наложить на социально-экономическую ситуацию переходного периода, он может оказаться несколько чрезмерным.
В Заключительных и переходных положениях Конституции РФ есть и такой пункт: «До приведения уголовно-процессуального законодательства Российской Федерации в соответствие с положениями настоящей Конституции сохраняется прежний порядок ареста, содержания под стражей и задержания лиц, подозреваемых в совершении преступлений» (п. 6, ч. 2). Здесь как бы содержится намек на то, что реализация ст. 22 Конституции, устанавливающей применение указанных мер посудебному решению, требует разработанного процессуального механизма. Но дело, конечно же, не в этом. И после принятия нового УПК РФ, его реализация в этой части окажется затруднительной или невозможной, пока не будут созданы необходимые кадровые (штатные) условия в судах для выполнения этой задачи.
Готовя проект УПК, мы уже думаем о том, что его следует оснастить, как и Конституцию, разделом о переходных положениях, откладывающих введение в жизнь новых демократических гарантий, — не в силу нашей злонамеренности, а по необходимости.
Эти рассуждения подводят нас к взвешенной оценке некоторых ограничений применения конституционных норм и президентских акций в области уголовного судопроизводства, воспринимающихся как антиконституционные. Однозначность и бескомпромиссность оценок, уместная в академических дискуссиях, не всегда оказывается приемлемой в реальных жизненных условиях.
Такова проблема юридической оценки Указа Президента «О неотложных мерах по защите населения от бандитизма и иных проявлений организованной преступности» от 14 июня 1994 года.
По своему характеру Указ является акцией чрезвычайной.
Во-первых, потому, что он принят Президентом с существенным превышением его конституционных полномочий. Во-вторых, потому, что он ограничивает или отменяет действие ряда процессуальных институтов, предусматривающих гарантии прав личности.
Президент РФ, как глава государства, гарант Конституции РФ, прав и свобод человека и гражданина (ст. 80 Конституции), оказывает существенное влияние на формирование правовой системы. Он вносит законопроекты в Государственную Думу, подписывает и обнародует федеральные законы (ст. 84), активно влияет на законотворческий процесс (ст. 107), издает указы и распоряжения, обязательные для исполнения на всей территории Российской Федерации (ст. 90).
И все же нормотворчество Президента не подменяет и не ограничивает функцию Федерального Собрания — представительного и законодательного органа РФ. «Указы и распоряжения Президента РФ не должны противоречить Конституции РФ и федеральным законам» (ст. 90 ч. 3 Конституций). УПК РФ — Федеральный закон и изменения в него может вносить только Парламент, но не Президент.
Это было одним из оснований критики Указа от 14 июня 1994 года. Второе основание, не менее существенное, связано с опасениями произвола и незаконных репрессий с учетом его конкретных нормативных новелл. Так, Указ допустил проведение экспертизы при возбуждения уголовного дела, с признанием за ее результатами значения доказательств. Обвиняемый (подозреваемый) и защитник лишались таким образом, права влиять на характер вопросов, поставленных следователем перед экспертом, принимать участие в обеспечении эксперта необходимой информацией и т. д.
Указ предписал «активно использовать данные оперативно-розыскной деятельности, признавая их в установленном порядке доказательствами по уголовным делам данной категории». Так был осуществлен демарш в доказательственное право и условия доказывания — одну из деликатнейших сторон процессуальной деятельности.
Было исключено применение мер пресечения, не связанных с лишением свободы — ориентация исключительно на арест, с увеличением срока задержания до 30 суток. Предписано проверять имущественное и финансовое положение «не только данного лица, но и его родственников или проживающих с ним в течение последних пяти лет других лиц» и проч.
Критика Указа в печати была массированной, но не долгой. Критики понимали, очевидно, что качественно изменившаяся преступность требует адекватных мер реагирования.
Правда, была высказана надежда на то, что судебная власть может не только взять под контроль применение Указа, но и ограничить его действие, исходя из того, что он противоречит Конституции РФ, Федеральному закону и ущемляет права личности.
Но этого не произошло. Конституционный Суд РФ на Указ не отреагировал, может быть, потому, что в то время его деятельность была приостановлена другим Указом Президента (тоже вопреки Конституции). Верховный Суд России по отношению к Указу занял позицию умолчания, и это умолчание продолжалось и тогда, когда оно становилось явно неприличным.
В постановлении Пленума Верховного Суда РФ «О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия» (31 октября 1995 г.) напоминается судам, что если при рассмотрении конкретного дела суд установит, что подлежащий применению акт государственного или иного органа не соответствует Закону, он в илу ч. 2 ст. 120 Конституции РФ обязан принять решение в соответствии с законом, регулирующим данные правоотношения. Далее подчеркивается, что оценке с точки зрения соответствия закону подлежат любые акты любого государственного органа, включая нормативные указы Президента РФ. Напоминается также право судов, исходя из положений ч. 4 ст. 125 Конституции обращаться с запросов о проверке конституционности закона в Конституционный Суд «в случае неопределенности в вопросе о том, соответствует ли Конституции РФ примененный или подлежащий применению по конкретному делу закон».
Казалось бы, тут-то и должен был Верховный Суд РФ дать оценку спорному Указу Президента, или хотя бы упомянуть о нем в качестве иллюстрации… Отнюдь. Судебная власть пока еще пребывает в согбенном состоянии перед грозным лицом власти исполнительной.
Может быть и Верховный Суд РФ проникся идеей поиска адекватных средств реагирования на распоясавшуюся преступность? Если так, то зачем скрывать это от всех субъектов правоприменения? Но это не так.
Уважаемые юристы, составляющие судейский корпус высшего судебного органа страны, мыслят как профессионалы, а не как дилетанты. Едва ли бы они стали опровергать ту часть пояснительной записки к нашему варианту УПК РФ, в которой говорится: «Борьба с преступностью должна осуществляться в рамках Закона. Любые отступления от Закона могущие привести к временному успеху, в конечном счете способствуют нарастанию правового нигилизма в сознании людей и произвола в деятельности правоохранительных органов. Отсюда — недопустимость чрезвычайных мер в сфере борьбы с преступностью, если они связаны с ущемлением конституционных прав личности» 67.
Теперь, спустя достаточное время после вступления в силу Указа от 14 июня 1994 г. можно оценить результаты этой чрезвычайной, но, как казалось многим, вынужденной и необходимой меры.
Успехов в борьбе с бандитизмом и организованной преступностью в масштабах России не заметно. Зато заметно другое. Газеты пестрят сообщениями о беспределе, творящемся в милиции — о грубости, необоснованных задержаниях, избиениях, и даже ставших нередкими убийствах при допросах. Общественное мнение склонно считать, что Указ Президента психологически опасен: он как бы развязал руки работникам МВД, невольно благословил их на вседозволенность. Раньше цитировали поэта: моя милиция меня бережет. Теперь говорят: бойся милиции, нас защищающей.
Зигзаги нашей судебной реформы наводят на горестные размышления об особенностях и российской истории и нашей судьбы.
Удивительна страна Россия! Непрофессионализм и некомпетентность властей, видать, извечная наша проблема, непреодолимая даже и в век электроники и всеобщей грамотности.
Нам вдруг с легкостью необыкновенной объявляется как величайшее завоевание противников тоталитаризма лозунг: «Разрешено всё, что прямо не запрещено законом»! Ликуют все — от Президента до последнего спекулянта, не подозревая даже, что так открывается путь к дикости и правовой анархии. Есть ведь отрасли права, которые в отличие от правил уличного движения жестко придерживаются противоположного принципа: разрешено только то, что разрешено. Есть и мораль, которая тем же лозунгом ниспровергается начисто.
Позже нас привело в умиление заявление другого Президента, который очень либерально представлял себе проблему национального суверенитета: субъект федерации вправе взять сам столько власти, «сколько может проглотить». Опасность развала не только Союза, но и России заставила одуматься. Но это было потом. Жизнь навязчиво подтверждает, что хорошие законы в России или не действуют вовсе, или искажаются до неузнаваемости. Плохие законы при применении становятся еще хуже (вспомним, хотя бы борьбу с нетрудовыми доходами, частным предпринимательством и шабашничеством во времена «застоя»).
Судьи стремятся освободиться от ответственности за принимаемые решения, не забывая при этом твердить о своем высоком назначении и исключительности. Милиция не выполняет своих прямых обязанностей.
Рассказывают об инциденте с высоким полицейским чином из бывшей ФРГ, побывавшем в гостях у советских юристов. Услышал он о привычной для нас проблеме укрытия преступлений от учета милицией и долго не мог понять, о чем идет речь. Ему терпеливо объяснили, что милиция обязана зарегистрировать в специальном журнале дежурного любое заявлеление гражданина о готовящемся или совершенном преступлении, проверить его и возбудить при наличии оснований уголовное дело.
— И в чем проблема?
— В том, что не регистрируют заявления, как если бы их не было.
— Но ведь это обязанность милиции?
— Конечно.
— И работникам милиции за это платят?
— Да, и за это тоже.
— Так в чем проблема?
— Но ведь не регистрируют и не возбуждают…
— ?!
«Орднунг» — принцип жизни немца — не вписывается в психологию и стиль жизни россиянина. И не понять, живет ли народ по закону, по совести или по неким, только ему ведомым правилам. Уже столько написано о русской идее, менталитете россиянина, о «загадочности русской души», которую «аршином общим не измерить».
Так и подмывает пуститься в рассуждения, чтобы уяснить себе суть ее, учреждений власти. Куда направит нашу жизнь всенародно избранная Государственная Дума и во что выльется для отечественной демократии идея сильной президентской власти?..
А пока мы опять готовимся к реализации губительных идей и законов.
Глава VIII. Жертвы преступлений как объект судебной защиты 68
О социальной значимости проблемы жертв преступлений
По утверждению психологов, да и по собственным наблюдениям любого из нас, страх является одной из важных доминант, определяющих самочувствие и поведение человека. Источники вселенского страха разнообразны. Для современного общества это может быть и преступная государственная власть и банальная уголовная преступность, разросшаяся до крайних пределов, определяющих образ жизни. Если же обращаться в глубину веков, то источники страха окажутся куда разнообразнее — деспотизм бесконтрольной власти дополняется террором поработителей и религиозным фанатизмом. Китайский писатель Лу-Синь подметил это обстоятельство, характеризуя этическое учение Конфуция, апологета монархического образа правления: «Я раскрыл книгу по истории… Каждая страница была испещрена словами «гуманность», «справедливость», «мораль», «добродетель»… и вдруг между строками я рассмотрел, что вся книга исписана одним словом — «людоедство» 69.
Если бы большевики лучше знали Ветхий Завет, они не прятали бы так упорно Библию от народа. Каждая книга Библии и почти каждая ее притча источают слезы и кровь, и распространение знаний об этом является лучшей антирелигиозной пропагандой.
Вспомним для примера Вторую книгу Моисеева «Исход», повествующую о десяти казнях, обрушенных Богом на египтян, дабы побудить Фараона освободить еврейский народ «из плена», в котором он вполне процветал. Господь, уничтожая египтян, превращал воды рек в кровь, насылал моровую язву, забрасывал страну саранчой и жабами, уничтожал урожай градом, предавал смерти всех первенцев — от первенца фараона до первенца рабыни. Такие действия, как мы знаем, являются одним из тягчайших преступлений против человечества и именуются геноцидом. В том же ряду вызывающие почему-то умиление деяния Господни, повлекшие всемирный потоп, сожжение жителей городов Содома и Гоморры.
Воззвал ли кто-нибудь в защиту этих жертв божественного произвола на протяжении всей истории религии? Мы об этом не слышали, во всяком случае от официальной церкви.
Напомним и о заселении израильтянами земли обетованной: ханаанские племена уничтожались по божьему велению, чтобы освободить место для избранных.
Одним из крупных достижений черного юмора и вершиной цинизма является известная шутка «отца народов» о том, что уничтожение миллионов есть не более чем статистика, а одного человека — убийство.
Умышленное убийство во все времена считалось тяжким преступлением, однако для Библии, с ее гуманистическими постулатами скрижалей Моисеевых и нагорной проповеди Христа это совсем не так, о чем свидетельствует библейский сюжет о первом преступлении, о первой жертве этого преступления и о результатах божественного правосудия. После того, как Адам и Ева были изгнаны их рая, у них родилось двое сыновей — Каин и Авель. Братья подросли, отношения между ними были, вероятно, не самые лучшие, потому что в конечном счете Каин убил Авеля, из низменных побуждений, по мелочному мотиву. И предстал он перед Богом. Бог осудил его к изгнанию, правда Ветхий Завет не повествует, откуда и куда Господь изгонял убийцу, но дальше из священного писания известно, что Каин восточнее Эдема построил город, разбогател, имел большую семью и вообще жил неплохо. Более того, Господь обеспечил ему неприкосновенность, ибо заявил, что тот, кто убьет Каина, тому отмстится всемеро.
На этом примере мы видим, что божественное правосудие было очень далеко от справедливости. Что уж тут говорить о правосудии человеческом.
Проблема жертв преступлений — одна из вопиющих во всей истории человечества и она находит отнюдь не адекватное отражение в строе уголовного судопроизводства, осуществляемого именем государства.
К вопросу о том, как государство защищает интересы своих подданных, мы уже не раз обращались и здесь к месту будет привести высказывание патриарха Алексия — человека, обретшего популярность в годы очередной российской перестройки: «…Это — неизменное искушение и вековая болезнь государственности: государство свои интересы склонно автоматически отождествлять с интересами людей, а под «государственными интересами» склонно понимать прежде всего удобство и легкость в управлении» 70.
Вспомним Правду Ярослава — первый русский судебник. Какими доказательствами пользовались тогда судьи? Они устраивали поединок между жертвой преступления и преступником.
Истина оказывалась на стороне победителя. Устраивали испытания огнем и водой, и тоже истина оказывалась на стороне того, кто выдерживал эти испытания. Таким образом, жертва преступления становилась еще и жертвой правосудия, ибо она уравнивалась с преступником в возможности доказать вину или невиновность — ситуация, характерная не только для древнего российского судопроизводства, но и европейских государств.
Если обратимся к современному судопроизводству Запада, то увидим, что потерпевший не имеет никаких льгот и процессуальных гарантий. В процессуальном законодательстве Франции, Англии, Соединенных Штатов Америки, ФРГ и других государств потерпевший присутствует, но обычно не как самостоятельная процессуальная фигура. Мы видим потерпевшего или в роли свидетеля, или гражданского истца. И, пожалуй, только наше отечественное законодательство в 1958 году в этом направлении сделало первый важный шаг, — появилась процессуальная фигура потерпевшего с определенным набором прав и обязанностей. Это — достижение нашего законодательства. Правда, нельзя сказать, статус потерпевшего в действующем с 1960 г. УПК РФ достаточно удовлетворителен, — нужно делать новые шаги. Например, допрос потерпевшего у нас до сих пор производится по правилам допроса свидетеля, носит принудительный характер. Потерпевший предупреждается об уголовной ответственности не только за дачу заведомо ложных показаний, но и за отказ от дачи показаний. Потерпевший не обеспечен специальными средствами защиты. Таким образом, проблема эта остается. И хотя в 1958 году потерпевший был наделен определенными правами — его допустили к участию в предварительном следствии, он мог знакомиться с материалами дела, представлять доказательства, заявлять ходатайства, в некоторых случаях даже участвовать в судебных прениях, — но в общем-то его участие в судопроизводстве носило и до сих пор носит формальный характер, а его права и, особенно, гарантии прав нуждаются в существенном совершенствовании и расширении.
Для научной разработки и для законодателя важна оценка социального масштаба проблемы жертв преступлений: локальный ли это вопрос, или это вопрос, который затрагивает интересы многих. В этой связи отметим одну особенность, очень характерную для правовой действительности советского периода — в статистике число жертв преступлений никогда не отражалось, и мы до сих пор не знаем, сколько в стране потерпевших. Министр внутренних дел как-то сообщил по телевидению, что их около двух миллионов. Не трудно представить, какие манипуляции он производил со статистикой: если всего зарегистрировано преступлений около трех миллионов, то из них можно выбросить третью часть, где вероятнее всего потерпевших нет (это государственные преступления, преступления против государственной собственности и т. д.). Однако социальный масштаб проблемы не ограничивается числом зарегистрированных или вычисленных потерпевших. Ведь потерпевший — это процессуальная фигура, это лицо, наделенное определенными процессуальными правами. Жертв же преступлений значительно больше, потому что к их числу относится не только то конкретное физическое лицо, против которого было направлено зарегистрированное посягательство, но это и все его близкие, члены семьи, потому что они несут и имущественный, и моральный ущерб. Значит, цифру необходимо существенно увеличить. А если учесть латентную преступность, то мы выходим на цифру, значительно превышающую десять миллионов в год. Но сюда следует еще добавить жертвы экологических преступлений (а Россия пережила Челябинск, Чернобыль, Семипалатинск и сейчас является, как известно, мировой свалкой радиоактивных отходов), и если еще учесть пострадавших от экономических реформ, связанных с ограблением трудящихся путем обесценивания их сбережений и преступной приватизацией общенародной собственности, то окажется, что все мы жертвы преступлений или общеуголовных, или государственных. Наше общество до сих пор не осознало этой проблемы в полном ее объеме. Более или менее представляют себе эту проблему в свете общеуголовной преступности, но она выходит далеко за ее пределы. Она касается каждого.
Есть попытки снизить остроту проблемы. Некоторые ученые-юристы утверждают, что опасность преступности преувеличена, что это следствие искажения общественного сознания под воздействием информационного бума. Учитывается ли при этом латентная часть преступности, а также тот факт, что многие пострадавшие перестали обращаться в правоохранительные органы, не веря им? Возможен и такой подход к подсчету жертв преступлений, остающихся за пределами официального учета: каждый человек в сфере торговли обворовывается минимум один раз в месяц — обсчет, обмер, обвес, продажа некачественных товаров и т. д. Если все это подсчитать, то количество жертв преступлений возрастает до сотен миллионов в год. Значит есть смысл думать о том, как защитить человека. и общество от вала противоправных посягательств. Если жизнь человека, его здоровье и собственность не имеют надежной защиты со стороны государства, то следствием этого является не только падение престижа власти, рост правового и нравственного нигилизма, но и бесперспективность экономических реформ, что чувствует каждый из нас.
В официальных документах, исходящих от Президента и от Совета Федерации Федерального Собрания, признается, что преступность катастрофически растет, что она угрожает не только безопасности граждан, но и проводимым реформам, самому государственному строю. Осознают вроде бы, но действенных, конкретных мер со стороны государства мы не видим. Меры по защите жертв преступлений в социальном и правовом плане пока даже не обозначены. Очень интересной в этом отношении выглядит позиция законодателя на конституционном уровне. Есть в Декларации прав и свобод человека и гражданина, принятой в 1991 году, статья 33: «Права жертв преступлений и злоупотреблений властью охраняются законом. Государство обеспечивает им доступ к правосудию и скорейшую компенсацию причиненного ущерба». Эта статья Декларации была воспроизведена в старой Конституции 1978 года путем ее дополнения. А вот что осталось от этой статьи в новой редакции Конституции, принятой в 1993 году. Статья 52: «Права потерпевших от преступлений и злоупотреблений властью охраняются законом. Государство обеспечивает потерпевшим доступ к правосудию, компенсацию причиненного ущерба». На слух вроде бы звучит одинаково, но разница очень существенная. Речь уже идет не о жертвах преступлений и злоупотребления властью, а о потерпевших, то есть процессуально признанных таковыми, а скорейшая компенсация, которую якобы обеспечивает государство, заменена обещанием компенсации неизвестно когда и не ясно, за чей счет. Если к этому добавить, что доступ к правосудию рядовому гражданину нередко затруднен, что до 60% уголовных преступлений из числа зарегистрированных остаются нераскрытыми, если к этому добавить, что статья 30, часть 3 Закона РСФСР «О собственности в РСФСР» (24 декабря 1990 г.), сулившая компенсацию жертвам преступления за счет государства, не применялась в связи с объявленным в 1994 г. мораторием, а теперь и отменой самого закона, то приведенная конституционная норма выглядит в целом не как средство защиты человека, а как способ уклонения государства от своих обязанностей по защите граждан.
При ознакомлении с уголовными делами, прекращенными на предварительном следствии, и с делами, прошедшими судебное разбирательство, как правило, не выявляется прямых грубых нарушений процессуального закона по отношению к потерпевшим. Но вот интересно: значительная часть потерпевших в суд не является, или если является, то по второму или третьему вызовам. Большая часть потерпевших отказывается знакомиться с материалами дела. Естественно возникает вопрос — откуда такая пассивность в защите собственных прав и интересов? Ответ на этот вопрос упирается в тот интерес потерпевшего, который реально может быть обеспечен судебной защитой: слишком немного он получит в конечном счете. Но об этом ниже.
О понятии потерпевшего и проблеме возмещения вреда
Привычным для процессуалистов определением потерпевшего является формула статьи 53 Уголовно-процессуального кодекса РФ. Потерпевшим признается лицо, которому преступлением причинен физический, имущественный или моральный вред. Это определение удобно для усвоения, подкупает простотой и кажущейся емкостью, но оно неточно. Во-первых, вред, причиняемый преступлением, не исчерпывается указанными тремя видами. Это значительно более сложное явление, характеризующее различные аспекты состояния объекта до и после преступного посягательства.
Во-вторых, в этой формуле процессуального закона дана характеристика материальных признаков потерпевшего, без указания на процессуальные признаки. В таком определении утрачиваются различия между жертвами преступления, как социальной и криминологической категорией и потерпевшим, как участником процессуальной деятельности, наделённом процессуальным статусом.
В-третьих, формула потерпевшего, изложенная в статье 53 УПК и последующей расшифровке его процессуального статуса, дала основания для ошибочного вывода о том, что потерпевшим у нас может быть только физическое лицо. И этот вывод потом был закреплен в соответствующем постановлении Пленума Верховного Суда Союза. А это не так, ибо вред может быть причинен и группе лиц, объединенных коммерческими или производственными интересами. И сводить статус этих юридических лиц к статусу гражданского истца, особенно теперь, в условиях рыночных отношений, недопустимо, потому что, помимо имущественного ущерба они очень часто несут и значительный моральный ущерб.
Устранение этих недостатков понятия потерпевшего должно быть начато, очевидно, с выяснения сущности возможного вреда, причиненного преступным деянием. В этой связи надлежит обратиться к материальному праву. В уголовном праве вред — одна из центральных категорий, равно как и в гражданских правоотношениях, возникающих не на договорной основе, а в связи с причинением вреда. При этом неизбежно определенное упрощение проблемы, в известной мере окупаемое доступностью и наглядностью изложения. Для уголовного права универсальным критерием определения тяжести совершенного преступления, и следовательно, критерием построения шкалы наказаний в Особенной части Уголовного кодекса является степень общественной опасности деяния. Этот же критерий используется и при индивидуализации ответственности, наряду, разумеется, с формой вины и данными о личности преступника. Общественная опасность — категория оценочная и небесспорная. В ней не всегда адекватно отражается субъективное представление потерпевшего о тяжести последствий преступного деяния. Кроме того, представление об общественной опасности деяния может резко меняться с изменением политической, социальной и экономической ситуации. Значит само понятие общественной опасности преступления должно иметь объективное обоснование, позволяющее шкалировать степень опасности! Такое основание есть и оно относительно широко используется. Это категория вреда, причиняемого преступлением.
Этой проблеме посвящен ряд исследований 71. Выделяются две формы причиняемого вреда: преступный результат и преступные последствия, а также типы вреда, причиняемого преступным действием и преступным бездействием, и виды вреда в зависимости от характера нарушенного блага. К ним относят: физический вред, психический вред, синдром жертвы преступления, моральный, имущественный. Эти классификации обычно используются для того, чтобы выделить вред как основной, дополнительный и квалифицирующий признак состава преступления или как отягчающее обстоятельство. Они же дают представление о ситуациях, в которых физическое и юридическое лицо может быть признано потерпевшим от преступления, способах обеспечения защиты их интересов.
Изложенные соображения позволяют привести следующую дефиницию потерпевшего, которую желательно внедрить в наше законодательство. Потерпевший — это лицо — физическое или юридическое — охраняемым законом интересам которого преступлением причинен вред и которое признано органами предварительного расследования или судом потерпевшим по данному уголовному делу. В этой дефиниции не расшифровывается понятие вреда. Расшифровка вполне уместна в материальном праве, в гражданском и уголовном, а для уголовного процесса достаточно одного указания на вред, ибо без вреда не может быть потерпевшего, но важно и то, что лицо не может быть потерпевшим без официального признания его таковым. Только после постановления о признании потерпевшим лицо приобретает соответствующий процессуальный статус.
Особого внимания заслуживает проблема возмещения вреда потерпевшему.
Общая часть УПК РФ 1960 года (в частности, ст. 53) не предусматривала ни права потерпевшего на возмещение вреда, ни способов обеспечения его интересов. Предполагалось, что потерпевший, как лицо, «понесшее материальный ущерб от преступления, вправе при производстве по уголовному делу предъявить к обвиняемому или лицам, несущим материальную ответственность за действия обвиняемого, гражданский иск, который рассматривается судом совместно с уголовным делом» (ст. 29 УПК).
Таким образом, потерпевший мог претендовать на возмещение не любого вреда, а лишь «материального ущерба». Для этого требовалось предъявление иска и приобретение статуса гражданского истца при условии вынесения соответствующего постановления или определения (ст. 54. ч. 1 УПК РФ).
Двойственный характер статуса жертвы преступления в этом случае (потерпевший — гражданский истец) создавал достаточно сложную систему процессуальных правоотношений, связанных с доказыванием характера и размера причиненного преступлением материального ущерба.
Положение потерпевшего, как субъекта доказывания, облегчалось тем, что на его стороне, как правило, были органы государства, осуществляющие функцию уголовного преследования. Более того, если гражданский иск остался непредъявленным, суд при постановлении приговора «вправе по собственной инициативе разрешить вопрос о возмещении материального ущерба, причиненного преступлением» (часть 4 ст. 29 УПК).
Однако практика шла по другому пути: суд крайне редко проявлял такую инициативу, а следователь и прокурор-обвинитель были озабочены обеспечением обвинения, а не доказыванием размера причиненного потерпевшему материального ущерба.
И хотя закон позволял суду при рассмотрении уголовного дела лишь в исключительных случаях, при невозможности произвести подробный расчет по гражданскому иску без отложения разбирательства дела, передать вопрос на рассмотрение иска в порядке гражданского судопроизводства (ч. 2 ст. 310 УПК), суды широко этим пользовались.
Перед потерпевшим — гражданским истцом возникала перспектива долгих хождений по судам. При этом его материальные затраты, затраты времени и сил редко окупались конечным результатом.
На протяжении всего периода социалистического строительства потерпевший вынужден был довольствоваться минимальным возмещением вреда. Отсюда и упоминавшаяся выше пассивность потерпевшего в уголовном судопроизводстве. Или это была реституция — возврат похищенного имущества — или денежная компенсация, взыскиваемая с осужденного в пределах денежной оценки вреда, причиненного здоровью и имуществу. Например, при причинении вреда здоровью в исковую сумму могли входить только затраты на дополнительное питание и редко на санаторно-курортное лечение, ибо считалось, что основные затраты брало на себя государство, оплачивая больничный лист за определенный срок и ординарное лечение.
О праве потерпевшего претендовать на возмещение расходов, связанных с поминками покойного после погребения жертвы преступления, взыскании упущенной выгоды, денежной компенсации морального ущерба не могло быть и речи. Таким образом, интерес, который потерпевший мог бы защищать и компенсировать в материальном, денежном плане путем предъявления гражданского иска, этот интерес оказывался не очень велик. Тем более, что его размер и основания надо доказать. Скажем, при причинении имущественного вреда в случае кражи надо было доказать какие вещи украдены и какова их реальная стоимость. Бремя доказывания этих фактов возлагалось на потерпевшего.
При отсутствии развитой системы страхования человеческая жизнь, как и честь и достоинство человека, не представляли собой материальной ценности. Вот почему потерпевший, нервы которого подвергают испытаниям на предварительном следствии и в суде, не очень хочет идти и туда, и туда.
Достаточной моральной компенсацией для потерпевшего считалось осуждение обидчика от имени государства приговором суда или просто постановлением следователя о прекращении уголовного дела.
Определенные положительные сдвиги наметились в последние годы. Верховный Совет Союза перед своей кончиной успел принять Основы гражданского законодательства, в которых помещена более или менее разработанная норма о возможности возмещения ущерба, связанного с упущенной выгодой. Закон о печати был первым законом в нашей стране, который предоставил возможность оценивать в рублях моральный ущерб. Теперь, особенно после принятия двух частей ГК РФ, появились такие иски, но пока что в уголовном судопроизводстве все это отражения не нашло. Это — за пределами уголовного процесса.
Но даже в тех случаях, когда есть обвинительный приговор и решение об удовлетворении гражданского иска, это вовсе не значит, что потерпевший что-нибудь и когда-нибудь получит. Исполнительный лист отправляется по месту отбывания наказания осужденного, осужденный что-то зарабатывает и потерпевший может в течение очень длительного времени что-то получать, а может быть, ничего не получит. В этих случаях на помощь должно бы прийти государство, ведь это оно взимает налоги с населения для обеспечения нашей безопасности. Если оно не в состоянии обеспечить эту безопасность, то должно бы взять на себя частично бремя материальных компенсаций.
Попытка такая была, если иметь в виду знаменитую ст. 30, ч. 3 Закона «О собственности в РСФСР» от 24 декабря 1990 г. Но как только попытались применять этот закон судьи, оказалось, что бюджет не может выдержать таких расходов, и сначала Парламент, а потом и Президент объявили на этот закон мораторий, причем Президент, что очень любопытно, не наложил мораторий на статью 30, часть 3 Закона «О собственности» а продлил действие статьи 25 Закона «О государственном бюджете», принятого Верховным Советом. Таков изощренный способ маскировки непопулярного решения. А известное постановление Президента РФ от 30 сентября 1992 года, где дается задание ГПУ разработать срочные инструкции о порядке применения статьи 30, части 3 Закона «О собственности», так и не было выполнено. Об этом сейчас уже никто и не вспоминает.
Различные аспекты борьбы с преступностью и безопасностью личности достаточно остро поставлены в Послании Президента Федеральному Собранию в феврале 1994 года «Об укреплении Российского государства» и в заключении Совета Федерации по парламентским слушаниям по вопросу борьбы с преступностью и укреплению правопорядка. Поставлены эти вопросы и в федеральной программе по борьбе с преступностью на 1994–1995 годы. Но в этих документах не выделены вопросы социальной и правовой защиты жертв преступлений. Отождествлять же меры борьбы с преступностью с мерами защиты населения от преступлений было бы некорректно и в научном, и в практическом плане.
Но даже и при отсутствии специальных акцентов на проблеме защиты жертв преступлений, выполнение государственной программы борьбы с преступностью объективно способствовало бы ограждению населения от криминального беспредела.
Однако, как вынужден был признать Президент в своем очередном послании Федеральному Собранию 16 февраля 1995 г., программа борьбы с преступностью выполнена лишь частично из-за неудовлетворительного финансирования 72.
Скрасить ситуацию, явно свидетельствующую о беспомощности государственной власти, пытается Межведомственная комиссия Совета Безопасности РФ по общественной безопасности, борьбе с преступностью и коррупцией. Своим решением от 30 января 1996 г. она констатирует «своевременное выполнение большинства запланированных в Федеральной программе мероприятий», что позволило, по мнению Комиссии, «сформировать современную законодательную базу и создать необходимые предпосылки для радикального перелома в борьбе с преступностью».
Это при том, что к тому времени не были приняты важнейшие акты правовой реформы — Уголовный, Уголовно-процессуальный, Уголовно-исполнительный кодексы, неудовлетворительно законодательство о борьбе с организованной преступностью, терроризмом, бандитизмом и пр. Возникает вопрос, кого и зачем вводим в заблуждение и будут ли когда-нибудь соответствующие структуры исполнительной власти нести ответственность за свои решения, создающие лишь видимость активной работы?
Постановлением Правительства Российской Федерации от 17 мая 1996 г. утверждена «Федеральная целевая программа по усилению борьбы с преступностью на 1996–1997 годы». Выделение значительных денежных средств с указанием источников финансирования вселяет надежду на возможность «коренного изменения криминальной ситуации в стране… создание условий для неотвратимости наступления ответственности за совершенное преступление», как это записано в целях Программы. Нельзя не выразить удовлетворения и по тому поводу, что центральный раздел Программы посвящен защите жизни, здоровья, свободы и достоинства граждан, повышению эффективного раскрытия и расследования преступлений.
В этом разделе содержится задание уже в 1996 г. разработать Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации, который, как известно, включает правовые средства защиты потерпевшего в уголовном судопроизводстве.
Кроме того, дается задание правоохранительным ведомствам, а также министерствам юстиции и экономики России разработать в 1996–1997 годах «систему мер по обеспечению защиты жертв преступлений, повышению их правового статуса в соответствии с резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН «Основные принципы отправления правосудия в отношении жертв преступлений и злоупотребления властью», расширению их прав в уголовном судопроизводстве и гарантий возмещения причиненного материального и морального ущерба».
Эти задания нашли отражение в планах работы соответствующих адресатов, в том числе — в плане научных исследований Института проблем укрепления законности и правопорядка при Генеральной прокуратуре РФ на конец 1996 и 1997 годы.
Отметим, что многие вопросы, связанные с защитой жертв преступлений были в поле зрения разработчиков важнейших актов судебной реформы, в том числе нескольких вариантов проекта УПК РФ, над которыми работа ведется уже несколько лет.
Судебная реформа и правовой статус потерпевшего
Правовой статус потерпевшего определяется несколькими отраслями права. В Конституции РФ 1993 г. — это уже упоминавшаяся ст. 52 о защите прав потерпевших от преступлений и злоупотреблений властью, а также ст. 46, гарантирующая каждому судебную защиту его прав и свобод, ст. 48, гарантирующая право на получение квалифицированной юридической помощи. О том, как выполняются эти конституционные нормы, частично было сказано выше.
Теснее всего потерпевший (или шире — жертва преступлений) связан с уголовно-процессуальным законодательством. Именно в уголовном процессе происходит столкновение и разрешение конфликта между обвиняемым и потерпевшим. Поэтому ; развитие процессуальных гарантий прав потерпевшего — дело, прежде всего, уголовно-процессуального законодательства и теории уголовного судопроизводства.
В Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации в последние три-четыре года внесено много изменений, причем изменений радикальных, коренных, вплоть до судебного контроля за применением арестов, за продлением срока содержания под стражей. Очень много изменений было связано с созданием дополнительных процессуальных гарантий прав обвиняемого и подозреваемого, с участием защитника по всем делам с момента предъявления обвинения. Принят закон о суде присяжных, который в основном нацелен на обеспечение прав обвиняемого. И ни одного закона, ни одной нормы, ни одной статьи в УПК не было изменено в интересах расширения гарантии прав пострадавших от преступлений.
Работая над проектом УПК РФ, мы пытались создать комплекс прав, дающих возможность потерпевшему активно участвовать в процессуальной деятельности и отстаивать свои интересы. В других вариантах проекта УПК эта идея просматривалась слабее, особенно на начальных этапах работы.
Разумеется, спор ведется не только по процедурным вопросам, — многое в судьбе потерпевшего зависит от формулировок статей Уголовного и Гражданского кодексов. Еще при обсуждении проекта Общей части Уголовного кодекса мы убедились, что этот проект не только ничего нового не дает для потерпевшего, но ухудшает его положение. В частности, в действовавшем до конца 1996 г. Уголовном кодексе был такой вид наказания, как обязанность осужденного загладить причиненный вред (ст. ст. 21 и 32 УК РСФСР). Этот вид наказания был исключен в проекте УК, его нет в новом УК РФ. Объяснение дается очень простое — суды на практике эту норму применяют крайне редко. Но почему бы не поставить вопрос иначе — если этот вид наказания не применялся, так его надо применять; может быть следовало предусмотреть его в отдельных составах преступлений.
В новом УК РФ своеобразно определен акт амнистии. На основании амнистии лицо, совершившее преступление, освобождается от уголовной ответственности (ст. 84, ч. 2). В уголовном судопроизводстве нет лица, «совершившего преступление», — есть подозреваемый, обвиняемый, подсудимый, осужденный, оправданный. Если пойти по пути, который предложили создатели нового Уголовного кодекса, то возникает вопрос, кто и как будет защищать интересы жертв преступлений. Ведь амнистию можно распространять и на тех, кто еще не осужден, чья вина еще не установлена и не доказана. То есть открывается возможность скопом прекращать дела, как это было сделано политической амнистией по отношению к обвиняемым по уголовному делу октябрьских событий 1993 г., где, как известно, свыше 500 потерпевших. Кому они предъявят иск? Чья вина доказана? И как они будут потом обосновывать свои исковые требования? Вот к чему приводят казалось бы невинные формулировки Уголовного кодекса. Они оставляют жертву преступления без защиты.
Между тем, существует достаточно простое решение: амнистию применять только к лицам, которым предъявлено обвинение, которые признают себя виновными и готовы загладить причиненный ущерб. Только при этих условиях амнистированное лицо не может возражать против иска потерпевшего, прикрываясь презумпцией невиновности.
Иногда приходится слышать предостережения по поводу расширения прав потерпевшего. Отмечается, что уголовное судопроизводство ориентировано на принцип публичности, а расширение прав потерпевшего может привести к подрыву этого принципа, ибо потерпевший сможет слишком активно влиять на судьбу уголовного дела. Казалось бы, что же в том страшного, если это делается под контролем государственных должностных лиц — органа дознания, следователя, прокурора, суда.
В журнале «Государство и право» была опубликована подборка с заседания «круглого стола», где один из участников, возражая против расширения прав потерпевшего, ссылался на то, что это повлечет ущемление права на защиту. Права обвиняемого защищать нужно, права жертвы защищать нельзя, потому что это влечет ущемление права на защиту. Вот такая правовая идеология.
Что мы предлагаем в своем проекте Уголовно-процессуального кодекса? Мы не только опираемся на тот статус, который у потерпевшего был, но и существенно расширяем его. В частности, мы предлагаем предоставить потерпевшему или просто заинтересованному лицу, еще не признанному потерпевшим, право обжаловать в суд постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, постановление о приостановлении либо о прекращении уголовного дела, т. е. те решения органов предварительного следствия, которые лишают возможности жертву преступления защищать свои права надлежащим образом.
Правда, теперь актуальность этой проблемы снижена в связи с признанием прямого действия Конституции РФ и соответствующих разъяснений Пленума Верховного Суда РФ от 31 октября 1995 г. о ее применении судами. Ст. 46, ч. 1 Конституции предоставила любому гражданину возможность обращения за судебной защитой своих прав и свобод, однако для процессуального законодательства важен механизм реализации этой конституционной нормы.
В Законе о суде присяжных содержится норма, согласно которой при отказе прокурора от поддержания обвинения суд прекращает дальнейшее производство по делу, если потерпевший против этого не возражает. И дальше нет никаких объяснений — что делать, если потерпевший возражает? Представляется, что в этом случае следовало бы объявить перерыв в судебном заседании, назначить потерпевшему профессионального представителя и на него возложить обязанности по поддержанию обвинения. Причем, потерпевшего в этом случае можно было бы освободить от оплаты услуг представителя. Есть же в Конституции норма, которая гарантирует от имени государства льготную юридическую помощь, даже освобождение отдельных категорий граждан от оплаты юридических услуг (ст. 48 Конституции). Обвиняемый этими льготами широко пользуется. Полагаем, что и потерпевшему в определенных случаях может быть обеспечена бесплатная юридическая помощь.
Одним из немногих достижений судебно-правовой реформы явилось принятие в 1994–1995 гг. двух частей нового Гражданского кодекса РФ. Глава 60 этого Кодекса, посвященная обязательствам, возникающим вследствие причинения вреда, может рассматриваться как материально-правовая база защиты интересов жертв преступлений и потерпевшего, в частности. Эта глава несколько усовершенствовала соответствующий раздел старого ГК РСФСР, отразив некоторые реалии рыночной экономики, предусмотрев и положения об основаниях, способах и размере компенсации морального вреда (ст. ст. 1099–1101).
Здесь возникает сложная проблема соотношения правил гражданского и уголовного судопроизводства при рассмотрении иска потерпевшего.
В соответствии с нормами ГПК РФ доказывание требований и возражений возлагается на сторону, их заявившую, а преюдициальное значение приговора по уголовному делу распространяется лишь на факт совершения данных действий данным лицом.
Ясно, что защищать свои интересы в условиях уголовного судопроизводства потерпевшему легче — ему на помощь приходит принцип публичности и сторона государственного обвинения.
Однако практика судов, как отмечалось, идет не по пути, оптимальному для потерпевшего, чаще всего под тем или иным предлогом (обычно — сомнения в обоснованности размера исковых требований) суд, рассматривающий уголовное дело, оставляет гражданский иск «без рассмотрения», предлагая потерпевшему защищать свои интересы в общеисковом порядке (ст. 310 УПК РФ). Нужно признать, что имеющиеся проекты УПК РФ в разделах, посвященных возмещению причиненного преступлением вреда, не отличаются ни полнотой охвата возниающих вопросов, ни системой гарантий интересов потерпевшего.
Наконец, существенно и следующее соображение. Уголовное судопроизводство отнимает у человека очень много времени. Выше отмечалось, что большинство потерпевших стараются не явиться на судебное заседание. Надо компенсировать и расходы по участию в судопроизводстве. Значит, это тоже надо заложить в уголовно-процессуальное законодательство, а возможно и в гражданское право при определении видов компенсации.
В нашем проекте УПК РФ мы предусмотрели в самой норме о потерпевшем (ст. 31 проекта УПК НИИ при Генеральной прокуратуре, М., 1994) обеспечение возмещения материального ущерба, причиненного преступлением, а также расходов, понесенных в связи с его участием на предварительном следствии и в суде, включая расходы на представителя; предусмотрели и возможности денежного возмещения морального вреда.
К сожалению, в проекте УПК Минюста в норме о потерпевшем (ст. 34) этого нет, а в статье о гражданском истце (ст. 36) речь идет только о возмещении имущественного и морального вреда.
Эти расхождения рождают дискуссии в рабочей группе Государственной Думы по проекту УПК РФ и перспективы возможных решений пока остаются достаточно неопределенными. Ряд спорных вопросов об обеспечении интересов потерпевшего решен в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 29 апреля 1996 г. «О судебном приговоре».
Ссылаясь на нормы нового Гражданского кодекса (ст. 151, 1099, 1100, 1101), Пленум признал за потерпевшим право на компенсацию морального вреда в денежной форме и указал критерии определения размера такой компенсации.
Пленум подчеркнул также необходимость соблюдения ст. 310 УПК РФ об обязанности суда разрешить предъявленный по делу гражданский иск.
В УПК должен быть решен и вопрос о вручении потерпевшему копии обвинительного заключения и копии приговора, чтобы он имел возможность «защищаться». То есть существует целый ряд проблем, которые надо сейчас решать в уголовно-процессуальном законодательстве.
Но не следует забывать и проблемы более широкого социального плана. Надо добиться определенных сдвигов в общественном сознании. Надо убедить население в том, что гражданин, защищаемый в уголовном судопроизводстве, это не только обвиняемый, но и его жертва. Надо искать способы защиты ертв преступлений также и путем создания общественных фондов, если государство не в состоянии взять на себя бремя расходов.
Зарубежный опыт защиты жертв преступлений
Во многих странах создаются благотворительные организации и общественные фонды защиты жертв преступлений, которые оказывают им правовую помощь, действует система государственной компенсации причиненного ущерба. Все это заслуживает обсуждения, хотя едва ли может быть в полной мере реализовано в наши дни в условиях реформ. Но есть и вполне реализуемые идеи. Так, государства — члены Европейского Совета еще в ноябре 1983 года подписали Конвенцию по возмещению ущерба жертвам насильственных преступлений, исходя, как они пишут, из понятия справедливости и общественной солидарности. Предусмотрено, что возмещение ущерба осуществляется тем государством, на территории которого было совершено преступление. При этом компенсация должна покрывать, по крайней мере, потери от дохода, затраты на лекарство и госпитализацию, на похороны, на содержание иждивенцев и алименты.
Согласно ст. 2 этой Конвенции «Когда возмещение убытков не может быть обеспечено из других источников, государство должно взять на себя расходы для следующих категорий:
а) для тех, которым в результате умышленных насильственных преступлений был нанесен существенный урон физическому состоянию или здоровью;
в) для тех, которые находились на иждивении погибших в результате такого преступления.
Несколько позже — в конце 1985 года ООН была принята Декларация основных принципов правосудия для жертв преступления и злоупотребления властью. Как и Европейская конвенция, эта Декларация в соответствии со ст. 15 Конституции РФ является составной частью нашей правовой системы.
Декларацией, что существенно для развития нашей темы, под термином «жертвы преступлений» понимаются «лица, которым индивидуально или коллективно был причинен вред, включая телесные повреждения или моральный ущерб, эмоциональные страдания, материальный ущерб или существенное ущемление их основных прав в результате действия или бездействия, нарушающего действующие национальные уголовные законы государств-членов, включая законы, запрещающие преступное злоупотребление властью» (ст. 1 Декларации).
Здесь, как видим, вопрос поставлен много шире, чем он решается в уголовно-процессуальном законодательстве — речь вдет именно о жертвах и не только преступлений общеуголовного характера, но и преступных злоупотреблений должностных лиц. Нормы Декларации предусматривают возможность реституции с компенсацией жертвам не только за счет виновных, но и в необходимых случаях — за счет государства и социальных фондов.
В феврале 1990 года Англией принята Хартия жертв преступлений. В 1990 году принят Федеральный закон США, в котором выделены следующие принципы судопроизводства в отношении жертв преступлений. Декларировано право на справедливое и уважительное отношение к потерпевшим с соблюдением достоинства личности и конфиденциальности; право на защиту от обвиняемого; право быть информированным о судебном заседании, представлять свои интересы и быть выслушанным; право на реституцию и, наконец, на информацию об обвинении, приговоре, об отбывании наказания преступником и дате его освобождения из заключения.
Принципиальное значение для развития нашей темы имеют материалы IX Конгресса ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями, состоявшегося в Каире 29 апреля — 8 мая 1995 г.
Значение IX Конгресса ООН следует видеть прежде всего в том, что его участникам удалось преодолеть традиционный подход проблеме защиты прав человека, при котором всегда и неизменно в центре внимания оказывались права и интересы лица, виновного в совершении преступления, либо привлекаемого к уголовной ответственности. Конгресс перенес акцент с приоритетной защиты прав правонарушителя на приоритетную защиту жертвы правонарушения и общественных интересов, поставив соответствующие задачи перед уголовным, уголовно-процессуальным законодательством и виктимологическим разделом криминологической науки.
В июле 1995 г. в г. Барселоне Совет Европы провел Пан-Европейский семинар с повесткой дня, вполне отвечающей духу Каирского Конгресса ООН.
«Урегулирование отношений между жертвой и преступником: подходы, проблемы, достижения в их решении». Россия к этому времени не входила в Совет Европы и ее представители (включая автора этих строк) участвовали в семинаре в роли приглашенных гостей, но не докладчиков.
Основная идея концепции была выражена во вступительном докладе как восстановление справедливости. Были заслушаны: обзорный доклад «Положение потерпевшего при отправлении уголовного правосудия» по материалам Западноевропейских стран и стран Восточной Европы, а также региональные доклады на тему: «Урегулирование отношений между жертвой и преступником: правовые основы и практика». Излагался опыт Австрии, Франции, Норвегии, Испании, Великобритании.
При некоторых национальных различиях суть этого опыта сводится к созданию специального органа примирения потерпевшего с обвиняемым на основе возмещения вреда, причиненного преступлением. Обычно это — примирительный совет при муниципалитете, состоящий из представителя муниципалитета («медиатор» — примиритель) и местных активистов. Дело в совет поступает из органов прокуратуры или суда и обычно касается преступления несовершеннолетнего, иногда и взрослого преступника, но малозначительное по своему характеру.
Адвокаты и официальные лица судебной системы в примирительной процедуре не участвуют, примирение не может быть принудительным. При достижении соглашения соответствующий документ направляется в прокуратуру или суд и на этом деятельность органов уголовной юстиции по делу прекращается, при условии, если стороны исполняют соглашение и конфликт ликвидируется.
Участники семинара положительно оценили эту практику, как способствующую снижению социальной напряженности, лучшему обеспечению интересов жертвы преступления, оказывающую воспитательное воздействие на правонарушителя и, следовательно, благотворно влияющую на уровень преступности, являясь важным профилактическим средством.
Примирительные процедуры в отечественном судопроизводстве использовались при передаче материалов уголовных дел в товарищеские суды и комиссии по делам несовершеннолетних, хотя при этом не всегда преследовалась цель обеспечения интересов потерпевшего. Используются они и при рассмотрении дел частного обвинения судами (ст. 27 УПК РФ).
В новых условиях, связанных со снижением роли общественности в уголовном судопроизводстве, по крайней мере в условиях переходного периода было бы целесообразно расширение применения примирительных процедур на предварительном следствии под контролем прокурора по малозначительным преступлениям и в суде по делам с протокольной формой и по делам частного обвинения, перечень которых мог бы быть расширен.
Эта идея нашла отражение в Федеральном законе РФ «О внесении изменений и дополнений в Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР и в Исправительно-трудовой кодекс РСФСР в связи с принятием Уголовного кодекса Российской Федерации» (принят Госдумой 15 декабря 1996 г. — Российская газета, 1996, 25 дек.).
Приведем ст. 9 этого Закона: «Прекращение уголовного дела в связи с примирением с потерпевшим».
Суд, прокурор, а также следователь и орган дознания с согласия прокурора вправе на основании соответствующего заявления потерпевшего прекратить уголовное дело в отношении лица, впервые совершившего преступление небольшой тяжести, если оно примирилось с потерпевшим и загладило причиненный потерпевшему вред».
Актуальные рекомендации
Судебно-правовая реформа в России продолжается. По состоянию на май 1996 г. ситуация с правовыми отраслями криминального цикла, для которых жертва преступных посягательств должна быть одним из объектов пристального внимания, кажется относительно благополучной. Проекты всех трех кодексов — УК, УПК и ИТК встретились в рабочих группах Государственной Думы. Ученые — юристы в этих группах представлены в достаточной мере. Это относится и к ученым НИИ при Генеральной прокуратуре РФ, участвовавшим в подготовке проектов всех трех кодексов.

<< Предыдущая

стр. 5
(из 8 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>