<< Предыдущая

стр. 6
(из 8 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

И все же остается опасность недооценки правовых проблем защиты жертв преступлений, ибо это не единственная, а по мнению многих, — далеко не главная проблема на фоне грандиозных задач борьбы с преступностью и совершенствования пенитенциарной практики.
Все это заставляет нас воспроизвести здесь рекомендации, подготовленные в связи с докладом «Социально-правовые проблемы защиты жертв преступлений». Эти рекомендации в июле 1994 г. были разосланы руководителям правоохранительных органов, руководителям ветвей Судебной власти, Председателям Государственной Думы и ее комитетов, связанных с правовой реформой, Председателю Союза юристов и Парламентскому уполномоченному по правам человека. Реакции, как водится, не последовало, однако можно считать, что в Федеральной программе по усилению борьбы с преступностью на 1996–1997 годы они некоторое отражение нашли.
Вот эти рекомендации.
Участники семинара Криминологической ассоциации и бюро по координации научных исследований в области уголовного процесса и судоустройства, обсудив доклад профессора Бойкова А. Д. «Социально правовые проблемы защиты жертв преступлений», отмечают:
А. Значительный рост преступности в РФ, создающий серьезную угрозу для государства, общества и безопасности личности, связан с причинением миллионам граждан вреда, который, как правило, не возмещается осужденными и не компенсируется государством.
Масштабы угрозы преступности гражданам — ее реальным и потенциальным жертвам — не осознаны в полной мере, о чем свидетельствует отсутствие специальных разделов, посвященных правовым и социальным вопросам защиты жертв преступлений, в таких основополагающих документах, как Послание Президента РФ «Об укреплении российского государства» — разделы 1.2, 1.3, 2.1, 2.2 (24.02.94 г.); Заключение Совета Федерации Федерального Собрания по парламентским слушаниям вопроса «Борьба с преступностью и укрепление правопорядка в РФ» (8 апреля 1994 г.); Федеральная программа РФ по усилению борьбы с преступностью на 1994–1995 гг.
Б. Попытки отождествления мер борьбы с преступностью с мерами защиты населения от преступлений несостоятельны и в теоретическом, и в практическом плане. Реальные шаги по социальной и правовой защите жертв преступлений должны быть связаны с разработкой специальной программы, тесно увязанной с программой борьбы с преступностью, но не сводимой к ней.
В. Государственная правоохранительная система в настоящее время не в состоянии эффективно выполнять функцию защиты граждан от преступных посягательств, обеспечения безопасности личности.
Рекомендуются следующие неотложные меры по защите жертв преступлений:
1. Для обеспечения реализации ст. 52 Конституции РФ, устанавливающей государственную гарантию компенсации потерпевшему причиненного ущерба преступлением или злоупотреблением властью, а также ст. 30, пункта 3 Закона «О собственности в РСФСР» от 24 декабря 1990 г., распоряжения Президента РФ от 16 сентября 1992 г. подготовить Закон о порядке возмещения государством ущерба, нанесенного преступлением, считая первоочередной задачей возмещение ущерба жертвам насильственных преступлений, лишившимся трудоспособности полностью или частично, а также лицам, находившимся у них на иждивении или на иждивении погибших в результате преступления. При этом, учесть положения Европейской конвенции по возмещению ущерба жертвам насильственных преступлений от 24 ноября 1983 г., а также иные международные пакты касающиеся защиты жертв преступлений.
2. В неотложном порядке учредить Государственный фонд борьбы с преступностью и в соответствии с уже принятым постановлением использовать его средства в том числе для оказания поддержки жертвам преступлений.
3. Предусмотреть создание вневедомственного учета заявлений, сообщений о преступлениях, результатов их рассмотрения, пострадавших, ставших жертвами преступления, в том числе признанных потерпевшими, гражданскими истцами.
4. Предусмотреть в судебной статистике сведения об участии потерпевших и гражданских истцов в судебных процессах, основания исковых заявлений и результаты их рассмотрения в уголовном судопроизводстве, особо выделив дела, рассмотренные судом присяжных.
5. Считать непринятие установленных законом мер по защите прав и законных интересов потерпевших существенным нарушением Закона. Рекомендовать Верховному Суду РФ изучать практику применения ст. 32 УК «Возложение обязанности загладить причиненный вред», а также практику рассмотрения гражданских исков в уголовном судопроизводстве и обсудить этот вопрос на Пленуме Верховного Суда РФ.
6. Научным коллективам, занимающимся проблемами судопроизводства и криминологии, больше уделять внимания разработке гарантий прав потерпевшего и вопросам социальной защиты жертв преступлений, шире используя соответствующий опыт зарубежных государств и решения ООН по правам человека.
7. Авторским коллективам и рабочим группам при подготовке проектов уголовного, уголовно-процессуального и гражданского кодексов максимально обеспечить правовые условия защиты жертв преступлений, разработав юридическое понятие вреда, причиняемого преступлением и иным правонарушением, способы его компенсации, широкий круг прав потерпевшего — участника уголовного судопроизводства, дающего ему возможность активно влиять на ход процесса и защиту своих законных интересов.
В число прав потерпевшего в уголовном процессе должно быть включено: право на обжалование в суд решений органов расследования об отказе в возбуждении уголовного дела, его прекращении и приостановлении; гарантии возмещения причиненного как материального, так и морального вреда, право на компенсацию расходов по участию в уголовном судопроизводстве, включая расходы на представителя, право на поддержание обвинения и др.
8. В целях обеспечения потерпевшему «доступа к правосудию» (ст. 52 Конституции РФ) и права на судебную защиту (ст. 46 Конституции РФ), внести изменения в Закон РСФСР «О государственной пошлине» (9 декабря 1991 г.) и ст. 80 ГПК РСФСР. Любые иски о возмещении вреда потерпевшему должны быть освобождены от уплаты как государственной пошлины, так и иных судебных расходов, учитывая, что вред потерпевшему может быть причинен не только преступлением, доказанным в установленном порядке (примеры — ситуация, связанная с частичной декриминализацией ст. 211, ч. 1 УК РСФСР 24 декабря 1992 г.; случаи прекращения уголовного преследования по акту амнистии и иным основаниям).
9. С учетом ст. 48 Конституции РФ предусмотреть в процессуальном законодательстве и законодательстве об адвокатуре случаи обеспечения потерпевшему профессиональной юридической помощи, в том числе бесплатно. Изучать зарубежный опыт работы государственных и общественных защитников по оказанию правовой помощи жертвам преступлений с целью его использования в России.
10. Министерству юстиции и Министерству финансов Российской Федерации проанализировать практику создания и деятельности фондов, оказывающих помощь жертвам преступлений, на этой основе внести соответствующие рекомендации.
11. Просить коллегии адвокатов, юридические консультации и частные адвокатские фирмы до внесения соответствующих изменений в законодательство об адвокатуре оказывать на спонсорских началах минимальную юридическую помощь лицам, пострадавшим от преступлений (дача советов, составление заявлений, не требующих ознакомления с делом, и т. п.).
12. Просить Федеральное Собрание, Правительство Российской Федерации совместно с Союзом юристов РФ, Криминологической Ассоциацией и Ассоциацией помощи жертвам преступлений провести научно-практические конференции (международную, федеральную, региональные) по проблемам защиты жертв преступлений и потерпевших.
13. Рекомендовать средствам массовой информации шире освещать вопросы социальной и правовой защиты жертв преступлений, разъяснять гражданам их права в этой области их отстаивания.

Хотя реальных сдвигов в защите жертв преступлений судебно-правовая реформа в России пока не принесла, однако внимание к этой проблеме привлечено, есть основания говорить об изменениях в общественном правосознании и правовой идеологии в пользу соответствующих изменений в законодательстве и правоохранительной практике.
Примечания
В Послании КС Верховному Совету Российской Федерации 5 марта 1993 г. отмечалось в качестве важнейшей причины кризиса конституционной законности игнорирование ее положений государственными властями и их представителями, игнорирование принципа разделения властей, вторжение законодательной и исполнительной властей в компетенцию друг друга и т. д. (Вестник КС. — 1993. — № 1. — С. 1, 2.) Думается, что КС, сознающий свою ответственность за состояние конституционной законности, не мог пройти мимо этих сугубо политических проблем.
Бахрах Д. Н. Административная власть как вид государственной власти // Сов. гос-во и право. — 1992. — № 3. — С. 13.
См. Вестник КС РФ. — 1995. — № 5.
Российская газета, 1995, 20 сент.
См. Российское Законодательство X–XX веков. — М., 1991. — Т. 8. — С. 28.
Стучка П. И. Избранные произведения по марксистско-ленинской теории права. — Рига, 1964. — С. 242.
Крыленко Н. В. Судоустройство РСФСР. — М, 1924.
Для характеристики накала страстей в ходе реформ приведем названия нескольких научных публикаций в наиболее авторитетных изданиях.
О реформе в целом см. Бойков А. О судебной власти без иллюзий // Российская Федерация. — 1994. — № 13; Гуценко К., Темушкин О. Реформа, ведущая назад // Российская Федерация. — 1995. — № 8.
О суде присяжных см. Темушкин О. Очередной популистский трюк // Российская Федерация. — 1994. — № 8.
Мы не считаем достаточным вкладом в научную разработку этих проблем дискуссионные статьи, публикуемые в ходе реформы, часть из которых упоминается здесь. Отдельные проблемы разделения властей и места судебной власти рассматриваются в сборнике «Право и власть» (М., 1990), однако им не хватает монографической обстоятельности.
Из работ более близких теме разделения властей и судебной власти можно отметить: Ершов В. В. Статус суда в правовом государстве. — М., 1992; Гуценко К. Ф., Ковалев М. А. Правоохранительные органы — М., 1995.
В частности — в нашей статье «Конституционные проблемы судебной власти» // Вестник Верховного суда СССР. — 1991. — № 7.
Сов. юстиция. — 1992. — № 11–12.
См. проект раздела VII «Судебная власть» в Конституции СССР, подготовленный нашим авторским коллективом (Вестник Верховного Суда СССР. — 1991. — № 2), и упомянутую выше статью в № 7 за 1991 год «Вестника Верховного Суда СССР», в которых предлагалось и обосновывалось решение об отнесении конституционного надзора к функциям Верховного Суда СССР и Верховных судов союзных республик.
Эта мысль не покажется преувеличением, если вспомнить количество публикуемых особых мнений членов КС, за которыми не просматривается усилий к поиску оптимальных, конструктивных, согласованных решений.
В проекте Конституции, подготовленном по инициативе Президента РФ (см. издание Верховного Совета РФ «Проекты Конституций РФ и аналитические материалы», часть I), в ст. 125 предусматривалось создание Высшего Судебного Присутствия Федерации, которое должно было состоять из председателей КС, Верховного Суда и Высшего Арбитражного Суда, их первых заместителей и трех федеральных судей, назначенных Советом Федерации по представлению Президента.
Был определен и круг полномочий Высшего Судебного Присутствия, среди которых и такое, как «рассмотрение дел о конституционности судебной практики».
К сожалению, идея создания ВСП не была воспринята другими проектами Конституции и не нашла развития в научных исследованиях.
Вестник Конституционного Суда Российской Федерации. — 1993. — Нулевой номер. — С. 19.
Из большого числа публикаций упомянем следующие: Никитинский Л. Конституционный Суд: арбитр, удаленный с поля // Известия, 1994, 29 июня; Бойков А. Арбитр вне игры // Российская газета, 1994, 21 июля; Козырева А. Заработает ли Конституционный Суд // Российская газета, 1995, 19 янв.; Ляшенко Л. Замкнутый круг. Когда же начнет работать Конституционный Суд? // Российская газета, 1994, 9 авг.
Конституционный Суд возобновил свою деятельность в марте 1995 г. Его первые решения от 23 марта 1995 г. по поводу толкования части 4 ст. 105 и ст. 106 Конституции РФ и от 31 июля 1995 г. по чеченским проблемам особого энтузиазма почитателям КС не внушают.
Новые конституции республик в составе РФ предусматривают создание КС (Якутия, Башкортостан, Татарстан и др.).
В этом обращении Президент объявил о намерении введения особого порядка управления, о невозможности сотрудничества с федеральными органами законодательной власти и действовавшим депутатским корпусом, об ограничении полномочий органов представительной и судебной власти по контролю за конституционностью указов и распоряжений Президента и постановлений Правительства.
Напомним, что Указом Президента РФ «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации» прерывалось осуществление законодательной, распорядительной и контрольной функций Съездом народных депутатов РФ и Верховным Советом РФ впредь до создания и начала работы Федерального Собрания. Одновременно предлагалось и Конституционному Суду не созывать заседаний «до начала работы Федерального Собрания».
Уже в ночь на 22 сентября 1993 г. было принято Конституционным Судом его знаменитое заключение, осуждающее акции Президента.
Комментируя это решение, Председатель КС писал, что предложенные Президентом меры «девальвируют в общественном сознании и без того недостаточно укоренившиеся конституционные и общеправовые принципы» (Российская газета, 1993, 23 сент.).
См. Никитинский Л. КС вправе вернуться к своему решению, чтобы поработать над ним более тщательно // Известия, 1993, 25 сент.
См. Судоустройство и правоохранительные органы в Российской Федерации. Учебник. — М., 1996. — С. 36–37.
Научный интерес представляет содержательная дискуссия по поводу суда присяжных в журнале «Век XX и мир» (№ 11, 1988). Большой группе сторонников суда присяжных — Коган, Михайловская, Радутная, Морщакова, Лупинская, Вицин, Сокольский и др. — противостоял в сущности один оппонент, пытавшийся трезво оценить эту идею, — автор этих строк, указывавший на недостатки суда присяжных и такое возможное последствие его введения, как подмена права правосознанием.
Эти аргументы были развиты (со ссылкой на зарубежных исследователей Рональда Уокера — Английская судебная система. — М., 1980 и Ллойда Л. Уайнреба — Отказ в правосудии. — М., 1985) в книге «Истина… и только истина!», составленной из бесед и дискуссий о предстоящей судебной реформе (М., 1990).
В этой книге состав дискуссионеров был существенно расширен, однако единого мнения достичь не удалось.
Сов. юстиция. — 1992. — № 11–12. — С. 22–45.
Бойков А. Д. Проблемы судебной реформы // Сов. гос-во и право. — 1991. — № 4. — С. 5.
Хохряков Г. Идеология судебной реформы или кому будут присягать присяжные // Законность. — 1992. — № 8, а также публикации О. П. Темушкина, К. Ф. Гуценко, Л. Д. Кокорева и др.
Дашков Г. В. На чужом опыте // Юридическая газета, 1992, №№ 25–26.
Дементьева Л. Суды присяжных будут состоять из одних безработных? // Правда, 1993, 13 нояб.
Мельников П. Суд присяжных вводить преждевременно // Сов. юстиция. — 1993. — № 17. — С. 10.
См., в частности, Ларин А. Атака на судебную реформу // Известия, 1992, 21 янв.
Известия, 1993, 27 окт. 114
См. проект Закона «Об устройстве и полномочиях судебной власти», подготовленный учеными НИИ проблем укрепления законности и правопорядка, ст. 15, ч. 1 // Сов. юстиция. — 1992. — №№ 11–12. — С. 34.
Концепция судебной реформы в РФ. — М., 1992. — С. 84–85.
Теория доказательств в советском уголовном процессе. Часть общая. — М., 1966.
Бабенко А., Черкасова Н. Суд должен проявлять активность при сборе доказательств // Сов, юстиция. — 1993. — № 12. — С. 1.
Цыкунов И. Присяжное шоу для иностранцев // Общая газета, 1994, № 14.
По этому делу научным сотрудником НИИ при Генеральной прокуратуре РФ и прокурором одного из управлений Генеральной прокуратуры РФ, присутствовавшими на суде, составлена справка, выводы которой не расходятся с оценками журналиста Цыкунова.
Эта часть постановления Пленума как весьма спорная, подробно анализируется в статье Ю. Кореневского «Прав ли Пленум Верховного Суда РФ?» (Законность. — 1995. — № 4. — С. 23–25).
Сборник постановлений Пленумов Верховных Судов СССР и РСФСР (Российской Федерации) по уголовным делам. — М., 1995. — С. 488–492.
Постановление № 2 Пленума Верховного Суда РСФСР «О некоторых вопросах, связанных с применением судами уголовно-процессуальных норм, регулирующих возвращение дел для дополнительного расследования» от 17 апреля 1984 г. в редакции от 21 декабря 1993 г.
Уже зная об этих «достижениях» реформы, публиковали свои критические статьи о суде присяжных видные юристы. См.: Гуценко К. Ф., Темушкин О. П. Pеформа, ведущая вспять // Российская Федерация. — 1995. — № 8; Темушкин О. П. Очередной популистский трюк // Там же. — 1994. — № 8; Даев В. Г., Лукашевич В. З. и др. За повышение эффективности уголовного судопроизводства в борьбе с преступностью // Вестник Санкт-Петербургского университета. — 1995. — Сер. 6. — Вып. 2. — С. 78–89.
Любопытно, что формализм в решении вопроса о допустимости доказательств, присутствующий в некоторых проектах УПК РФ, не встречает поддержки даже со стороны американских юристов, на которых слишком охотно ориентируются некоторые наши реформаторы.
Так, Департамент юстиции США в своих замечаниях на проект УПК МЮ РФ отмечает: «Проект Кодекса исключает все доказательства, добытые с нарушением закона об уголовной процедуре. Такой подход слишком строг и необязательно служит защите граждан… Американские суды придерживаются более гибкого подхода» (июль 1955 г.).
См. Российская юстиция. — 1955. — № 8. — С. 4.
В 1995 году обобщали работу суда присяжных Воскресенский В. В., Конышева Л. П., Левакова Э. Н.
Отмечено, что если за 1994 год судами с участием присяжных было рассмотрено 258 дел на 377 человек, то за 1995 — соответственно 376 дел на 628 человек.
В 1995 году значительно увеличилось число приговоров судов присяжных, отмененных Верховным Судом РФ: оно составляет 65 по сравнению с 31 в 1994 году. Одна из основных причин отмены приговоров носит весьма специфический для отечественной процессуальной системы характер, ранее ей неведомый — ошибки в постановке вопросов присяжным заседателям.
Мельников С. Пир во время Чечни // Российская юстиция. — 1995. — № 9.
См.: Эдгар Чепорнов, Богат и невиновен? // Аргументы и факты. — 1955. — № 48.
Заключение готовили: А. Д. Бойков, А. Б. Соловьев, Е. И. Конах, Ю. А. Кореневский.
См. проекты УПК РФ, опубликованные в 1994 году (кроме проекта УПК, подготовленного НИИ Прокуратуры РФ).
Такое решение предложено в отдельных проектах УПК РФ.
Конституционный Суд РФ своим решением от 27 марта 1996 г. признал неконституционной практику ограничения права выбора обвиняемым защитника и, следовательно, недопустимость распространения ст. 21 Закона РФ «О государственной тайне» на адвокатов. Федеральному Собранию РФ предложено внести необходимые уточнения в действующее законодательство.
См. ст. 22 Федерального Закона РФ от 6 декабря 1994 г. «Об основных гарантиях избирательных прав граждан Российской Федерации». То же в ст. 44 Закона «О выборах депутатов Государственной Думы ФС РФ» от 21 июня 1995 г.
Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. — М., 1955.
Чтобы не приводить огромного списка научных публикаций по проблеме судейской независимости, включая ее нравственные аспекты, сошлемся на несколько крупных работ: Настольная книга судьи. — Гл. I. — M., 1972; Воспитательная роль советского правосудия. — М., 1982; Эффективность правосудия и проблема устранения судебных ошибок. — Т. II. — Гл. VI, VII. — М., 1975; Рахудов Р. Д. Независимость судей в советском уголовном процессе. — М., 1972, и др.
Постановлением Конституционного Суда РФ от 28 ноября 1996 г. ст. 418 УПК в части возложения на суд обязанности возбуждения уголовного дела и формулирования обвинения признана противоречащей Конституции РФ // Российская газета, 1996, 6 дек.
См. Ершов В. Альтернативное судопроизводство — первые шаги // Сов. юстиция. — 1993. — № 2.
Критика тенденции упрощения процессуальной формы и отказа от принципа коллегиальности остро звучала в докладе «Идеология и реалии судебно-правовой реформы» на конференции НИИ Прокуратуры РФ 14 мая 1993 г.
Этого права выбора обвиняемый лишен Законом от 21 декабря 1996 г. Количество составов преступлений, допускающих единоличное рассмотрение, оказалось, по подсчетам некоторых авторов, — 332.
См. раздел «Законность в правоохранительной деятельности» в кн. «Состояние законности в Российской Федерации (1993–1995 гг.)». — М., 1996, а также: Демидов И. Ф. Проблема прав человека в российском уголовном процессе. — М., 1995. — С. 62–64.
См., напр., выступление народного судьи Дигтярука Л. в «Российской газете» от 28 марта 1996 г. со статьей «Не жестокость, а справедливость — основа правосудия». Автор в воинственно-агрессивной форме клеймит позором тех, кто не согласен с его «твердым убеждением» в необходимости отказа от нижнего порога санкций.
Известия, 1996, 15 марта.
См.: Корольков И. Не пойман — не вор. Но и не судья // Известия, 1995, 27 дек. 163
См. Постановление КС РФ по делу о проверке конституционности п. 3 ст. 16 Закона о статусе судей в РФ // Российская газета, 1996, 19 марта.
См. Постановление КС РФ по делу о проверке конституционности положения частей первой и второй статьи 18, ст. 19 и ч. 2 ст. 20 Федерального закона от 8 мая 1994 г. «О статусе депутата…» // Российская газета, 1996, 29 февр.
Ельцин Б. Нет задачи важнее, чем утверждение в нашей стране авторитета права. — Ежегодное послание Федеральному собранию // Российская газета, 1995, 17 февр.
Из Указа Президента «О неотложных мерах по реализации федеральной программы РФ по усилению борьбы с преступностью на 1994–1995 гг. // Российская газета, 1994, 1 апр.
См. Бойков А., Скуратов Ю. Пояснительная записка к проекту УПК РФ НИИ проблем укрепления законности и правопорядка. — М., 1994.
В основу этой главы частично положен доклад автора на объединенной конференции Криминологической ассоциации и Координационного бюро по проблемам уголовного процесса и судоустройства в Институте проблем укрепления законности и правопорядка при Генеральной прокуратуре РФ 18 мая 1994 г. по теме «Социально-правовые проблемы защиты жертв преступлений». Доклад и принятые на конференции рекомендации опубликованы в сборнике научных трудов «Судебная реформа и проблемы уголовного судопроизводства» (М., 1995).
Очерк истории этики — М., 1969. — С. 37–38.
Слово патриарха Алексия // Известия, 1991, 15 янв.
Землюков С. В. Преступный вред: теория, законодательство, практика. Автореферат докторской диссертации. — М., 1993.
Ельцин Б. О действенности государственной власти в России // Российская газета, 1995, 17 февр.
 
Раздел третий
Прокуратура, адвокатура и судебная власть
Глава IX. Прокуратура и судебная власть
Состоялась ли реформа прокуратуры?
Судебная реформа 90-х годов, имеющая в качестве конечной задачи создание сильной и независимой Судебной власти, не могла не затронуть взаимодействующие с ней органы правоохранительной системы, прежде всего — прокуратуру. Можно было понять те идеи реформаторов, которые были ориентированы на нейтрализацию незаконных влияний на суд со стороны других государственных органов. Наша память сохранила ту историческую реальность, в условиях которой политический режим воздействовал на суды и непосредственно и через органы НКВД и безопасности, решениями и рекомендациями которых определялось содержание многих судебных приговоров. То были годы массовых репрессий и инспирированных политических процессов. Впрочем и сами судьи тех лет проявляли соответствующее политическое рвение.
Приходится напоминать, что органом внесудебной расправы прокуратура не была даже в самые мрачные годы «диктатуры пролетариата». Эта миссия выпала, как известно, на долю органов ВЧК, госбезопасности, НКВД.
В середине 30-х годов был создан или официально легализован целый ряд внесудебных органов для расправы с противниками режима (Особое Совещание и тройки при НКВД СССР). Политические процессы проводились судами с грубейшими нарушениями процессуальных правил.
В 1934 г. Президиум ЦИК СССР принял постановление, упрощавшее порядок судопроизводства применительно к политическим обвинениям: срок предварительного следствия был сокращен до 10 суток, обвинительное заключение вручалось обвиняемому за сутки до суда, стороны — прокурор и адвокат — исключались из процесса. Мера наказания — как правило, расстрел — исполнялась немедленно, не допуская ни обжалования, ни прошения о помиловании.
В 1937 году этот порядок был распространен на дела о вредительстве и диверсиях. По предложению Кагановича и Молотова расстрел применялся органами НКВД вне судебной процедуры и даже по спискам (лишь в 1953 г. ликвидируются Особое Совещание при министре внутренних дел СССР, особые тройки, лагерные суды, трибуналы войск МВД).
Многим памятны инспирированные политические процессы 30-х годов, организованные «по правилам самого демократического судопроизводства в мире». В них приобретал славу непримиримого государственного обвинителя и выдающегося юриста Генеральный прокурор СССР Андрей Вышинский. Но ведь приговоры выносил не он, а главные судьи страны — в частности, небезызвестный Ульрих. Заказчик же у них был один, и он ныне хорошо известен.
Как бы то ни было, но психологический феномен в виде гипнотического воздействия на сознание части судей решений органов расследования и «заключений» государственного обвинителя оказался живучим, несмотря на изменение политического режима и неоднократное реформирование процессуального законодательства. С этим явлением обычно связывают обвинительный уклон суда.
Видимо, этим и только этим может быть объяснен тот факт, что у прокуратуры оказалось много противников, вдохновляемых «заботой о независимости суда». И хотя никто из них еще ни разу не привел в виде аргумента ни одну правовую норму, которая бы ставила прокуратуру над судом или делала для суда юридически обязательной ту или иную рекомендацию прокурора — рвение критиков не убывает, а их разрушительные позиции нашли отражение, к сожалению, в официальной «Концепции судебной реформы в РФ». Манипулируя чисто психологической проблемой, авторы в конечном счете подменили ее правовой: ограждая самостоятельность суда от «прокурорского диктата» в уголовном процессе, они пытаются низвести прокурора до положения только государственного обвинителя, а его процессуальный статус в суде сделать практически тождественным статусу частного обвинителя — потерпевшего.
В «Концепции судебной реформы» предлагается свернуть общий надзор, лишить прокурора в этой сфере каких-либо властных полномочий, сохранить за ним одну возможность — обращение в суд. Доминирующей функцией прокуратуры предлагается признать уголовное преследование. О правозащитной функции прокурора речь не идет вообще. На этот путь стали и авторы официальных проектов Конституции РФ.
Вот важнейшие «научные» посылки такой реформы (точнее, разрушения прокуратуры), указанные в «Концепции»:
а) «постепенное отмирание общенадзорной функции прокуратуры не может повлиять на состояние законности в стране, если переход к рынку обеспечит внутренние естественные стимулы соблюдения законов» (с. 59).
Но ведь уже с 1991 г., когда разрабатывалась «Концепция», было видно, что переход к рынку не обеспечит «внутренние естественные стимулы соблюдения законов». Напротив, переход к рынку вел и ведет к попранию законности, насаждению невиданного доселе правового нигилизма, разложению правосознания и морали. Напрасно ждать от начинающих бизнесменов и спекулянтов трепетного отношения к Закону и нравственности. Отказ в этих условиях от единственного более или менее отлаженного механизма контроля за соблюдением законности в виде общего прокурорского надзора равносилен преступлению перед народом и государством.
б) прокуратура, якобы, поставила себя над судом, осуществляя надзор за его деятельностью, что противоречит идее независимости суда и приводит к давлению на юстицию (ст. ст. 61–62). Один из авторов «Концепции», добиваясь прохождения в Парламенте законопроекта об альтернативном судопроизводстве без угрызений совести утверждает на страницах «Известий»: «Судебная реформа вступила в противоречие с интересами прокуратуры сталинско-брежневского толка, а внутренние проблемы самой прокуратуры Генеральный прокурор выдает за пороки суда присяжных» 1.
Позитивная позиция состоит не в том, чтобы сворачивать прокурорский надзор за состоянием законности в стране, подменяя его надеждами на мифических парламентских представителей, и не в том, чтобы превратить функцию прокурора в судах в строго одностороннюю (подобно функции адвоката, но с другим знаком), и не в том, чтобы начать уже теперь (в условиях обвального роста преступности) пытаться заменить надзорные полномочия прокурора в стадии предварительного расследования соответствующими судебными полномочиями (санкционирование ареста, обыска, выемки почтово-телеграфной корреспонденции, прослушивания телефонных переговоров и пр.). «Концепция», как известно, предлагает даже обязать прокурора обосновывать перед судом производство важнейших следственных действий и испрашивать согласия суда на передачу дела другому следователю (с. 61). Позитивная позиция состоит в том, чтобы совершенствовать деятельность прокуратуры как уникального органа надзора за законностью, обслуживающего в равной мере три ветви власти — и законодательную, и исполнительную, и судебную, способствовать укреплению ее правовых основ и кадрового состава, повышать профессиональный и нравственный уровень ее работников.
Впрочем, в этом же мы видим и приоритетные меры применительно к оздоровлению суда.
Видимо, поняли это отчасти и парламентарии, которые в отступление от «Концепции» вынуждены были первоочередно принять Закон о прокуратуре, Закон о статусе судей и законы о других органах правоохранительной системы: в них явно просматривается забота о кадрах, об их социальных и правовых гарантиях, о создании нормативных условий осуществления ими возложенных на них задач.
Разрабатывая концепцию развития органов прокуратуры на ближайшие годы, мы также исходим из необходимости безусловного обеспечения независимости суда. Но это — не единственная цель судебно-правовой реформы. Есть и другие важные социально-правовые цели: создать реальные гарантии законности в стране, обеспечить реальную, а не декларируемую защиту прав личности и гражданского общества, обеспечить эффективную борьбу с преступностью правовыми методами.
Ясно, что судебная власть не может участвовать в решении этих задач без опоры на правоохранительную систему страны и прокуратуру в частности. Взаимоотношения прокуратуры и судебной власти сложны и многообразны. Они не могут совершенствоваться, ориентируясь на эмоциональные всплески сознания, травмированного тоталитарным режимом. Необходим взвешенный, научный подход к проблеме.
Именно такой подход характерен для документа, разработанного группой ученых НИИ проблем укрепления законности и правопорядка под эгидой международного неправительственного объединения — Союза юристов 2.
В названии документа подчеркнуто, что он рассчитан на переходный период, характерный кризисом законности, всеобщим правовым нигилизмом, разрушением контрольных механизмов государства, слабостью институтов власти вообще и судебной власти, в частности. В предисловии отмечается, что в этих условиях «уповать только на судебную защиту — опасная иллюзия. До суда доходит лишь малая часть возникающих правовых конфликтов в гражданской сфере и не более четверти зарегистрированных преступлений. Реальным, хотя и далеким от совершенства заслоном произволу и беззакониям являются органы правоохранительной системы: прокуратура, МВД, органы налоговой инспекции, таможенной службы и др».
Отстаивая статус прокуратуры как многофункционального органа, Ю. И. Скуратов справедливо, на наш взгляд, отмечает, что нет сколько-нибудь серьезных теоретических и практических соображений, которые требовали бы радикального пересмотра этого статуса, тем более — сворачивания ее надзорных функций. «Вместе с тем, — пишет автор, — неверно полагать, что задача обновления и реформирования института прокуратуры сегодня не актуальна» 3. И далее: одномоментный переход к такой модели прокуратуры, на которой настаивают радикальные реформаторы, т. е. освобождение прокуратуры от всех функций, кроме функции уголовного преследования, «способен привести к разрушению всей правоохранительной системы» 4.
Ныне мы можем констатировать как состоявшийся факт сохранение и существенное развитие института прокуратуры в виде многофункционального органа государства, призванного от имени Российской Федерации осуществлять надзор за исполнением действующих на ее территории законов, за соблюдением прав и свобод человека и гражданина, за исполнением законов органами оперативно-розыскной деятельности, дознания и предварительного следствия, органами, исполняющими наказания и применяющими назначенные судом меры принудительного характера. Прокуратура осуществляет уголовное преследование и координацию деятельности правоохранительных органов по борьбе с преступностью, участвует в правотворческой деятельности и через своих представителей — в рассмотрении дел судом.
Из крупных законодательных актов, определивших государственно-правовой статус прокуратуры, отметим Конституцию РФ (ст. 129) и ряд других норм, касающихся обеспечения законности и прав человека); Закон РФ «О прокуратуре Российской Федерации» от 17 января 1992 г.; Федеральный Закон «О внесении изменений и дополнений в Закон РФ «О прокуратуре Российской Федерации» от 17 ноября 1995 г.
Однако эти акты, сохранив для России прокуратуру в качестве института активного воздействия на состояние законности и правопорядка, не решили многих болезненно-спорных вопросов взаимоотношения прокуратуры с судебной властью.
Эти вопросы, к сожалению, не всегда последовательно решаются в основном процессуальном законодательстве, пока еще находящемся в процессе становления (УПК, ГПК, АПК, Кодексе об административных правонарушениях РФ). Остаются и нерешенные вопросы, свидетельствующие, что судебная реформа и совершенствование правовых основ деятельности прокуратуры продолжаются. Продолжаются и научные поиски оптимальных решений.
С учетом тематической направленности наших очерков представляются актуальными следующие аспекты взаимоотношений прокуратуры с органами судебной власти: условия реализации прокурорского надзора в уголовном судопроизводстве; соотношение правозащитной функции прокуратуры и суда; взаимодействие прокуратуры с различными ветвями судебной власти; соотношение прокурорского надзора и судебного контроля за законностью и обоснованностью применения мер процессуального принуждения на предварительном следствии; формы взаимодействия прокуратуры с судами при реализации функции координации борьбы с преступностью.
К сожалению, это не все. В начале 1996 г. появилось новое обстоятельство, как бы подталкивающее нас к необходимости обсуждения старых, уже решенных в законодательстве вопросов государственно-правового статуса прокуратуры России. Речь идет о декларированном требовании Заключения № 193 по заявке России на вступление в Совет Европы: «Ожидается, что будут приняты соответствующие стандартам Совета Европы новые законы: о роли, деятельности и организации прокуратуры…» (Страсбург, 25 января 1996.Г.).
Авторы Заключения не подтвердили факт ознакомления с Федеральным Законом «О прокуратуре Российской Федерации» от 17 ноября 1995 г., не высказали конкретных критических замечаний в адрес этого закона, но они ожидают новых реформ Российской прокуратуры.
Правоведы НИИ проблем укрепления законности и правопорядка, получившие задание отреагировать на этот пункт Заключения, выразили общее удивление. Никаких единых стандартов построения прокуратуры в странах Европы нет и не было. Напротив, для них характерно функциональное и организационное разнообразие. Если же имеются в виду стандарты в виде общеправовых принципов, вытекающих из Всеобщей декларации прав человека, Европейской конвенции о защите прав и свобод и других конвенций Совета Европы, то они авторам Федерального Закона о прокуратуре РФ были известны ими учитывались. Это нашло отражение в правовом механизме, обеспечивающем реализацию ставшей приоритетной правозащитной функции прокуратуры, устранении надзора в отношении граждан, сужении предмета общего надзора за исполнением законов до проверки лишь той информации о нарушениях закона, которая поступает в органы прокуратуры и требует мер прокурорского реагирования.
Не нашли мы отступлений от «европейских стандартов» правового регулирования и в других разделах Закона о прокуратуре.
Здесь уместно напомнить, что в решениях Совета Европы в прошлом неоднократно провозглашался тезис о нецелесообразности какой-либо нивелировки организации прокурорской системы в разных странах и ее функций. Так, в выводах Пан-Европейской конференции «Трансформация прокуратуры в орган, совместимый с демократическими принципами права», проведенной Советом Европы 11–14 мая 1993 года в Вене, подчеркивалось, что было бы неправильно пытаться переделать прокурорскую систему одной страны по принципу другой. Любая прокурорская система должна быть совместима с культурой и историей страны. Эта система должна быть принимаема тем обществом, в котором она функционирует, отвечать его потребностям.
Для оценки состояния и перспектив развития Российской прокуратуры представляют интерес материалы проведенной в Москве 8–9 января 1997 г. совместного с Советом Европы Международной научно-практической конференции «Прокуратура в правовом государстве». Эти материалы всецело посвящены анализу правового и реального статуса Российской прокуратуры в сопоставлении с так называемыми европейскими стандартами.
Материалы готовятся к опубликованию, и здесь мы ограничимся приведением отдельных положении из итогового документа конференции. Ими констатируются: успехи в развитии Российской прокуратуры, содержится и предостережение от поспешных, опережающих решений, способных дистанцировать важный государственный институт от реальных жизненных проблем реформирующегося государства и формирующегося гражданского общества.
Участники встречи с большим интересом отметили изменения, которые прокуратура Российской Федерации осуществляет или уже осуществила в духе соответствия институтам правового государства. Они с удовлетворением отмечают новые направления и перспективы реформы этого института и его структур в целях приведения их в соответствие с требованиями Европейской конвенции о защите прав человека, особенно в том, что касается оптимизации сотрудничества между прокуратурой и судами для усиления судебной власти и уважения ее полной независимости.
«Они подчеркивают, что изменение статуса, структур, задач и форм работы прокуратуры должно осуществляться гармонично в соответствии с изменениями судебных и правовых систем, частью которых она является, имея в виду, что главной целью при этом является создание подлинных гарантий для обеспечения законности и правопорядка, а также осуществления эффективной защиты прав свобод человека и гражданского общества». (Прокуратура в правовом государстве. Многосторонняя встреча, организованная Советом Европы совместно с Генеральной прокуратурой Российской Федерации. Москва 8–9 января 1997 г. Выводы).
О прокурорском надзоре в судебных стадиях уголовного процесса
Действующий УПК РСФСР, принятый в октябре 1960 года, обремененный многочисленными дополнениями и изменениями в последующие годы (их насчитывают до 500), все еще содержит специальную норму об обязанности прокурора во всех стадиях уголовного судопроизводства своевременно принимать предусмотренные законом меры к устранению всяких нарушений Закона, от кого бы эти нарушения ни исходили (ст. 25, ч. 3 УПК).
Такая формула уголовно-процессуального закона соответствует концепции прокурорского надзора за исполнением законов независимо от сферы их применения. Любая другая постановка вопроса противоречила бы и здравому смыслу и принципу законности, ибо в одном случае прокурор был бы обязан реагировать на любые отступления от закона, а в другом (в данном случае — в сфере правосудия) закрывать глаза на нарушения. Между тем именно к этому призывают радикальные реформаторы: под предлогом обеспечения независимости суда они предлагают освободить прокурора от надзорной функции во всех стадиях уголовного судопроизводства, кроме предварительного расследования. Да и на предварительном расследовании его полномочия по надзору, как увидим, существенно урезаются.
Если проследить за эволюцией законодательства в последние годы, можно увидеть, что побеждает именно эта позиция: прокурор, обязанный осуществлять государственно-правовую функцию надзора за законностью, принудительно освобождается от этой обязанности, едва переступит порог судебного здания.
Так, ст. 35, ч. 4 Федерального Закона о прокуратуре РФ констатирует, что полномочия прокурора, участвующего в судебном рассмотрении дел (имеется в виду не только суд I инстанции) определяются процессуальным законодательством РФ.
А процессуальное законодательство РФ в части прокурорского статуса в суде неоднородно и противоречиво, в чем нетрудно убедиться, сопоставив соответствующие нормы УПК (включая проекты), ГПК и АПК. При этом прослеживается явная тенденция либо ограничения функции прокурорского надзора в судебных стадиях, либо полного отказа от нее.
Так, в судебных стадиях уголовного судопроизводства, в ходе реформы 1991–1995 гг. была отвергнута позиция, выводящая полномочия прокурора из его государственно-правовой функции надзора за законностью. Было признано, что прокурор в суде реализует функцию уголовного преследования путем поддержания обвинения и опротестования незаконных решений суда. Именно так строились нормы о прокуроре в проектах УПК РФ.
Эту позицию, хотя она и приобрела концептуальное значение, нельзя признать последовательной, ибо полномочия прокурора при опротестовании судебных решений и участии в вышестоящих судах не укладываются в односторонне-обвинительную функцию.
В гражданском и арбитражном судопроизводствах функция надзора прокурора за исполнением закона не отрицается, однако его полномочия при участии в арбитражном процессе существенно ограничены в сравнении с ГПК.
Так, АПК РФ не предусматривает возможность вступления прокурора в процесс без предъявления иска и тем более «на любой стадии», ограничивает предъявление прокурором исков в интересах индивидуальных предпринимателей лишь наличием существенных государственных или общественных интересов и не разрешает участие прокурора по инициативе суда. Существенно ограничены права прокурора по апелляционному и кассационному обжалованию решений.
Не исключено, что при подготовке новой редакции ГПК эти изменения статуса прокурора будут распространены и на гражданское судопроизводство.
Ущербность процессуальной конструкции, отрицающей надзорную функцию прокурора в судопроизводстве, не только в ее непоследовательности и противоречивости. Ущербность ее и в том, что она ведет к ущемлению принципа равенства прав сторон. Так, адвокат в уголовном процессе может обратить внимание суда на любые нарушения закона, в том числе и исходящие от судей, и даже требовать занесения своих замечаний в протокол. Прокурора же такой возможности можно лишить, сославшись на то, что по закону он наделен правом поддержания обвинения и не более того.
Но затронутый вопрос — это не только вопрос ограничения полномочий прокурора. Это вопрос границ профессионального контроля за судейской деятельностью, и он приобретает особую остроту и актуальность в свете тех соображений, которые изложены в разделе, посвященном судьбе процессуальных гарантий и упрощению процессуальный формы, влекущей опасность деградации правосудия.
Расширение единоличных полномочий судьи до судебного разбирательства, отказ от коллегиальности при рассмотрении большей части уголовных дел, расширение упрощенных производств с протокольной формой, тенденция к расширению границ судейского усмотрения при определении наказания, отказ от форм общественного контроля путем фактического устранения не только народных заседателей, но и иных представителей общественности — все это реальные «достижения» судебной реформы. Их предлагается дополнить и отказом от прокурорского надзора в судебных стадиях процесса во имя независимости судьи.
Когда идея судейской независимости гипертрофируется, появляется опасность бесконтрольности и судебного произвола. Может быть, ныне рано говорить об этом, ибо мы еще не дистанцировались от того времени, когда суды были послушным орудием политической системы. Но и не прогнозировать последствия реформ значит обречь их на самотек.
Известно, что любой общественный и государственный институт не имеющий внешней оппонентуры и контроля, неизбежно подвергается порче и разложению. В области политики и государственного устройства гарантами внешнего контроля являются оппозиционные партии, разделение властей, умелое распределение функций внутри одного органа или института, порождающие соперничество и соревновательность.
Судьи нуждаются во внешнем контроле не менее, а может быть более, чем другие органы государственной власти, учитывая значительность принимаемых ими решений для судьбы отдельного человека. В конституционной формуле «суды независимы и подчиняются только закону» вторая половина часто воспринимается как постулат. Хотя то обстоятельство, что все суды действительно подчиняются закону — это лишь гипотеза, нуждающаяся в проверке.
Ныне такая проверка становится особенно актуальна также и в силу далеко не идеального состава судейского корпуса, формировавшегося в крайне неблагоприятных условиях.
Несмотря на то, что малограмотные выдвиженцы в числе судей постепенно сменялись дипломированными юристами, в целом их профессиональный уровень оставался низким. Объясняется это падением престижа профессий. Унизительные условия труда, невысокая заработная плата при значительной служебной нагрузке и ответственности постепенно вымывали из судейского корпуса способных и социально активных специалистов. На смену им шли малоперспективные выпускники юридических школ и заочных юридических институтов, секретари судебных заседаний, бывшие лаборантки НИИ и вузов, несостоявшиеся юрисконсульты и адвокаты. Многими из них меры по повышению независимости и самостоятельности вполне естественно были восприняты как дополнительные условия для служебных злоупотреблений и бесконтрольности, что не способствовало росту профессионализма и культуры кадров 5.
Можно ли в таких условиях быть уверенным в безусловной законности и обоснованности выносимых судьями решений и приговоров?
Официальная «Концепция судебной реформы в РФ» эти проблемы не поднимает, ограничиваясь указанием на то, что существует внутренний судебный контроль в виде кассации, ожидаемой апелляции, надзорного порядка пересмотра приговоров. При этом авторы, естественно, забывают упомянуть о щадящем характере внутреннего контроля. Вышестоящие суды в нашей судебной системе всегда были в тои или иной мере ответственны за работу нижестоящих судов и потому естественна их заинтересованность в том, чтобы не портить статистику, обеспечивать «хорошие показатели» качества и стабильности приговоров.
К тому же вышестоящие суды (и у нас и за рубежом) никогда не пользовались правом проверки судебных приговоров и решений по собственной инициативе — только по сигналам извне, т. е. по жалобам и протестам.
Внешний контроль за деятельностью суда осуществляется в той или иной мере заинтересованными лицами, общественностью и средствами массовой информации. Но это контроль случайный, эпизодический и не всегда убедительный.
Профессиональный внешний контроль за законностью и справедливостью правосудия призваны осуществлять прокуратура и адвокатура.
В настоящее время большая часть уголовных дел (до 75%) и многие гражданские дела рассматриваются судами с участием адвокатов. Сигналы адвокатов об ущемлении прав личности, отступлениях судов от требований законности и справедливости — важное средство совершенствования судебной практики. Но для объективной оценки этого средства надо помнить об односторонней функции адвоката: он сигнализирует только о тех нарушениях закона, которые ущемляют интересы его клиента. Адвокат не станет привлекать внимание к таким нарушениям закона судом, которые привели к необоснованному оправданию или освобождению из-под стражи его подзащитного. Кроме того, пределы усилий адвоката определены волей и гонораром клиента.
Прокурорские реагирования на нарушения законов «от кого бы они ни исходили» (ст. 25 УПК) этой односторонности и ограниченности не знают и потому являются более действенным средством контроля за тем, чтобы судебная власть подчинялась закону.
Представим ситуацию: судья, в силу ли неграмотности или в силу ложно понятой независимости, грубо нарушает процессуальные правила судебного разбирательства, — не принимает заявления потерпевшего, безосновательно отклоняет ходатайства защитника, ограничивает объяснения и т. д.
Если прокурор, как это всегда было в нашем судопроизводстве, сделает заявление в судебном заседании о нарушении председательствующим правил УПК, то следует ли его заявление расценивать как средство ограничения судейской независимости, или это способ преодоления произвола? Вопрос риторический. Но как объяснить в этом случае позицию авторов «Концепции судебной реформы», настаивающих на лишении прокурора полномочий надзора за законностью и сохранении за ним только обязанности поддержания обвинения. Ведь функция прокурора в этом случае окажется такой же односторонней, как и функция защитника, только с другим знаком. Логично ли, объявляя о строительстве правового государства, одновременно ослаблять те механизмы, которые призваны оградить личность и общество от произвола и беззаконий. Не надо думать, что судья не подвержен тем же слабостям и искушениям, как и любой другой чиновник, наделенный властью над людьми.
Необходим работающий механизм, обеспечивающий подчинение суда закону, лежащий вне судебной системы. Наиболее действенной частью такого механизма является прокурорский надзор во всех звеньях и стадиях судопроизводства.
Из года в год до трети неправосудных решений по гражданским делам изменяются и отменяются вышестоящими судебными органам по протестам прокурора, десятки тысяч приговоров подвергаются изменению или отмене вышестоящими судами также по инициативе прокуроров. При этом следует учитывать, что активное участие прокурора в суде первой инстанции способствует не только обеспечению глубокого исследования материалов дела на началах состязательности, но и, как свидетельствуют специальные исследования, предотвращает многие судебные ошибки и нарушения законности.
Определяя перспективу развития прокуратуры, необходимо стремиться к повышению ее роли в реализации принципа законности в правосудии. Это можно сделать путем обеспечения участия прокурора в рассмотрении всех уголовных дел судами (а не 45–50%, как это вынужденно делается теперь), расширения его участия в гражданском, арбитражном и административном судопроизводстве.
Прокурор должен быть ориентирован на то, что при выполнении своей процессуальной функции (участие в судебном разбирательстве, поддержание обвинения, опротестование судебных решений и проч.) он должен всегда реагировать на нарушения законности и принимать доступные ему, как участнику процесса, меры по их устранению.
Научная концепция прокурорского надзора отвергает спекулятивные рассуждения о «поднадзорности суда прокуратуре». Речь идет о профессиональном взаимодействии прокуратуры и органов судебной власти в деле обеспечения подчинения закону любого участника судопроизводства.
Надо осознать, что создавая независимую судебную власть, общество отнюдь не заинтересовано в появлении некоего монопольного органа по защите прав граждан, единственно способного решать, что законно, а что противоречит закону. Эта бесспорная мысль нашла отражение в новой Конституции РФ, которая не только заложила основы независимой судебной власти, но и сохранила прокуратуру и учредила новый для нашей правоохранительной системы институт — Парламентского уполномоченного по правам человека.
Содержание главы VII Конституции РФ с названием «Судебная власть», включающая и статью о прокуратуре, породила никогда ранее не возникавший вопрос: не включена ли прокуратура в систему судебной власти, а если это так — то может ли прокуратура осуществлять независимый профессиональный контроль? По этому поводу можно было бы пуститься в рассуждение о несовершенстве законодательной техники даже на конституционном уровне. Однако нет никакой необходимости подменять формой вопросы сущности. А сущность этого конституционного раздела даже при самом придирчивом анализе не дает оснований для вывода о какой-либо взаимозависимости или соподчиненности двух самостоятельных институтов — судебной власти и прокуратуры.
«Прокуратура Российской Федерации составляет единую централизованную систему с подчинением нижестоящих прокуроров вышестоящим и Генеральному прокурору Российской Федерации» (ст. 129).
К этому можно еще добавить, что прокуратура выполняет (помимо поддержания обвинения) множество других функций, несовместимых с понятием правосудия и статусом судебной власти.
Реализация правозащитной функции суда и прокуратуры — основа их взаимодействия и сотрудничества
Противопоставление суда и прокуратуры началось в свое время с вполне обоснованной критики тех процессуальных норм, которые формулировали задачи уголовного судопроизводства — быстрое и полное раскрытие преступлений, изобличение виновных и т. д. — не выделяя специфику задач, стоящих собственно перед правосудием. «Общность задач» позволяла органам судебного управления и координации борьбы с преступностью видеть суд «в одной упряжке» с теми, кто призван пресекать преступления и изобличать преступника — т. е. с оперативным и следственным аппаратом и аппаратом прокурорского надзора.
Научная юридическая общественность отмечала несуразность такого единения задач, которое превращало суд в ординарный репрессивный орган, отчуждало его от населения, формировало отношение к нему, как к казенному, бюрократическому учреждению, противостоящему интересам рядового гражданина. Именно в силу понимания этого первые шаги судебно-правовой реформы были связаны с критическим переосмыслением задач судопроизводства — с идеологического обоснования и правового подкрепления необходимости переориентации суда с репрессивной на правозащитную функцию.
Для подтверждения можно сослаться на те правовые акты, которые еще в условиях существования союзного парламента готовились учеными Института проблем укрепления законности и правопорядка или с их участием 6.
Теоретические разработки, связанные с новым видением задач правосудия также были опубликованы задолго до появления «Концепции судебной реформы» 7.
Пересказывая давно отвергнутые наукой идеи «единых целей юстиции», выдавая свою критику этой идеи за откровение, авторы «Концепции судебной реформы» пишут (и это в 1992 г.!): «Вопреки вульгарным идеям целью уголовной юстиции является не борьба с преступностью, а защита общества от преступлений путем реализации уголовного закона, защиты прав и законных интересов граждан, попавших в сферу юстиции». И далее: «Практически законодательство во многих случаях отрицает функциональную дифференциацию внутри уголовной юстиции».
Надо сказать, что авторы с этими соображениями несколько запоздали и потому воюют с надуманными противниками. Кроме того, ими допущен явный перекос, противоречащий их собственной позиции: допускается существование «уголовной юстиции» с едиными целями. И, наконец, противопоставлять борьбу с преступностью защите общества от преступлений методологически неправильно.
Известно, что уголовный закон обладает силой индивидуальной и общей превенции, т. е. работает на предупреждение преступности. Эта превентивная сила закона многократно возрастает, когда он обоснованно и неотвратимо применяется на практике. Каждый приговор суда, осуждая противоправное деяние, вносит вклад в дело борьбы с преступностью или «в защиту общества от преступлений». Спорить по этому поводу, значит уводить и науку и практику в мир схоластики.
Таким образом, отвергая тождественность задач «органов уголовной юстиции» мы не должны переступать ту грань, за которой начинается противопоставление этих органов друг другу, искусственное нагнетание их конфронтации. Это — не конструктивный путь. Это — путь разрушения системы борьбы с преступностью и системы правоохраны.
Цель реформирования и прокуратуры и суда мы видим в том, чтобы обеспечить не противопоставление и соперничество их, а взаимодействие и сотрудничество.
Помещение статьи о прокуратуре в раздел Конституции, посвященный судебной власти, о чем шла речь выше, — это та правовая реальность, которая независимо от нашего отношения к ней не может не сказаться на методах реализации задач прокуратуры путем более тесного взаимодействия с судом.
Отсюда можно сделать два вывода: о возрастании значения правозащитной функции прокуратуры, которая для суда является основной, решающей, и о возрастании в числе методов прокурорского реагирования такого средства, как обращение в суд за разрешением любых правовых конфликтов, которые не поддаются устранению иными традиционно прокурорскими средствами (протест, представление, предостережение и проч.).
Эти выводы соответствуют утвердившемуся в теории и практике понятию «правоохранительной» системы, расширению судебной юрисдикции — одному из крупных реальных достижений судебной реформы — и свидетельствуют о сближении судебной власти и прокуратуры.
Наличие у прокуратуры правозащитной функции не вызывало сомнений ни до реформ, ни в ходе их. Спор скорее шел о ее перспективе. Сторонники прокуратуры ставили вопрос о расширении ее возможностей по надзору за соблюдением прав и свобод личности; противники ее, те, кто всецело уповал на правозащитную роль судебной власти, эту функцию прокуратуры либо игнорировали, либо отвергали.
На протяжении нескольких лет обществу внушалась мысль o судебной защите прав граждан, как чуть ли единственном способе защиты. Действительно, судебный порядок защиты является наиболее надежным и эффективным. Вместе с тем, нужно учитывать и то, что суд в силу многих причин, включая усложненный порядок деятельности, весьма ограничен в своих возможностях. Население понимает это и ищет альтернативные способы защиты. И они — эти способы более оперативного реагирования на ущемление прав граждан и организаций — должны быть. Один из них — деятельность прокуратуры. Число обращений граждан в органы прокуратуры за защитой своих нарушенных прав намного превышает обращение в судебные органы.
В 1987 г. союзными законами, а с 1993 г. — российским законодательством предусмотрена судебная защита граждан от неправомерных действий должностных лиц и органов управления. Примечательно, что обращения граждан за защитой в органы прокуратуры превышают более чем в 10 раз число обращений в суды: механизм судебной защиты и громоздок и слишком дорог для граждан. Возрастает и стоимость профессиональной правовой помощи, оказываемой адвокатурой. Граждане ищут наиболее доступный для них способ защиты нарушенных прав, и таким способом чаще всего оказывается обращение в прокуратуру.
Органы прокуратуры разрешают жалобы и заявления граждан по поводу различного рода правонарушений оперативно, в срок не более чем 1 месяц, что несопоставимо с затратами времени в судах. Особенно ощутима эта проблема в сфере трудовых правоотношений. В нынешних «рыночных» условиях такие нарушения закона, как незаконные увольнения, применение штрафных санкций как вида наказания, взыскание ущерба за невиновное поведение, самоуправные удержания работодателями сумм из заработной платы наемного работника, приобретают угрожающий характер.
Многие наемные работники, уволенные с нарушением законов о труде, в силу боязни «судебного механизма», а порой и прямого запугивания работодателями, остаются за пределами судебной защиты. Каких-либо органов и организаций, контролирующих соблюдение законов о труде, практически нет. В большинстве частных предприятий умышленно не создаются профсоюзные органы, и поэтому правовые инспекции профсоюзов не вправе проводить проверки соблюдения законов о труде.
Не случайно, законодатель, понимая важность прокурорского надзора, в Кодексе законов о труде РФ предусмотрел правило о том, что «высший надзор за точным и единообразным исполнением законов о труде на территории РФ осуществляется Генеральным прокурором Российской Федерации и подчиненными ему нижестоящими прокурорами».
Прокуратура выступает защитником интересов и прав граждан и в тех случаях, когда полномочий других органов, в том числе контролирующих, недостаточно для того, чтобы самостоятельно восстановить нарушенные права или обратиться в суд.
Преимущества прокурорского реагирования на нарушения прав человека по сравнению с обращением в суд заключены и в возможности инициативного выявления и опротестования не только индивидуальных решений, но и нормативных актов, деструктивное воздействие которых на права человека намного обширнее.
Отмечая все это, авторы Концепции развития прокуратуры на переходный период приходят к выводу: «таким образом, демократическое общество предполагает создание «многоканальной», альтернативной системы охраны и защиты прав человека. Акцент на судебную форму защиты прав и свобод человека и гражданина отнюдь не должен повлечь сворачивания усилий прокуратуры в этом направлении. Компенсируя ряд уязвимых сторон суда, прокуратура за счет своих преимуществ (оперативность разрешения обращений, инициативность, охват широкого круга лиц) может удачно дополнять и усилить судебную форму защиты прав человека» 8.
Это концептуальное положение нашло отражение в Федеральном Законе о прокуратуре (17 ноября 1995 г.) в виде специальной главы «О надзоре за соблюдением прав и свобод человека и гражданина». Возможный упрек по. поводу подмены прокуратурой органов правосудия нейтрализуется уже тем, что и законодатель соответствующую деятельность прокуратуры рассматривает как субсидиарную, дополняющую деятельность судов, освобождающую их от потока жалоб и заявлений по тем спорам и конфликтам, которые могут быть разрешены оперативно без вмешательства суда. В Законе о прокуратуре подчеркивается, что «решение, принятое прокурором, не препятствует обращению лица за защитой своих прав в суд» (ст. 10).
Вместе с тем, правозащитную функцию прокурор в наиболее сложных ситуациях реализует через суд, путем участия во всех видах судопроизводства, предусмотренных ст. 118, ч. 2 Конституции РФ.
А. Прокурор в уголовном судопроизводстве.
Известно, что суд сам уголовные дела практически не возбуждает и не расследует (исключение — дела частного обвинения и протокольной формы досудебной подготовки). Он рассматривает в основном только те уголовные дела, которые получает от прокуратуры, с обвинительным заключением, утвержденным прокурором. Прокуратура осуществляет функцию уголовного преследования путем самостоятельного возбуждения и расследования уголовных дел, имея для этого собственный следственный аппарат, а также путем надзора за законностью дознания и предварительного следствия, проводимого другими органами. В судебных стадиях уголовного процесса прокуратура поддерживает государственное обвинение, осуществляет частично функцию надзора за законностью в правосудии путем опротестования приговора и определений, обеспечивает надзор за законностью исполнения судебных решений и приговоров.
Перед прокуратурой стояла и стоит задача обеспечить качественное расследование преступлений и передачу в суд только обоснованных обвинений. Конечно, эта цель достигается далеко не всегда и этим определяется значение последующего судебного разбирательства 9.
Прокуратура вносит и важный вклад в обеспечение законности судебных приговоров, не покушаясь при этом на независимость и суверенность судебной власти. Новые задачи ставятся перед прокуратурой в суде присяжных — в частности, повышается роль прокурора в доказывании обвинения и ответственность в случае отказа от поддержания обвинения.
Судебная реформа привела, и это, на наш взгляд, еще одно ее достижение, к определенным изменениям психологии и профессионального правосознания судей. Прокурор уже не воспринимается многими судьями как представитель власти — он участник процесса, осуществляющий доказывание по общим правилам, без опоры на авторитет своего ведомства и каких-либо скидок исходя из принципа состязательности, суд вправе требовать и уже требует от прокурора перехода на более высокие стандарты доказывания.
Этим требованием должны быть проникнуты не только программы подготовки прокуроров, осуществляющих функцию уголовного преследования, поддержание обвинения, подкрепление заявленных или поддерживаемых им исков. Это требование должно найти отражение и в законодательстве о прокуратуре и в УПК РФ.
В уголовно-процессуальном законодательстве необходимо отразить, что в контрольных стадиях процесса прокурор не является только обвинителем и не обязательно продолжает линию государственного обвинения, что цель его участия — способствовать тщательной проверке законности и обоснованности приговора, устранению судебных ошибок. С этой целью прокурор поддерживает принесенный протест или высказывает свое мнение по жалобе кого-либо из участников процесса либо по протесту председателя соответствующего суда (если право приносить протесты будет сохранено за председателями судов).
Важным направлением сотрудничества прокуратуры и судебной власти является обеспечение законности в стадии исполнения судебных решений (раздел V УПК РСФСР) и надзор за соблюдением прав Граждан в местах лишения свободы.
Прокуратура является тем органом государства, на который возложена задача по обеспечению законности в местах содержания задержанных, предварительного заключения и при исполнении наказаний, т. е. в учреждениях, где в силу изоляции от общества граждане остаются наименее защищенными с точки зрения соблюдения их прав и законных интересов.
В «Концепции судебной реформы» предлагается возложить на судью контроль за исполнением наказания. Однако исторического опыта в этом деле не имеется, поскольку традиционно в России надзор за местами лишения свободы осуществляла прокуратура, и возложение функций надзора на суды, в силу их неподготовленности с точки зрения как предшествующего опыта, так и кадрового обеспечения, приведет к разрушению действующей системы контроля за состоянием законности в местах лишения свободы и при исполнении наказания.
Создание в некоторых странах (Франция, Польша и др.) пенитенциарных судов, рассматривающих иски осужденных о нарушениях прав, не повлекло за собой упразднения в указанных странах прокурорского надзора за исполнением наказания.
Совершаемые в местах лишения свободы массовые беспорядки, действия, дезорганизующие работу ИТУ, захват заложников, вооруженные побеги и др. требуют принятия не только оперативных решений, но и оперативного контроля со стороны прокуратуры.
Вместе с тем, имеющиеся недостатки в прокурорском надзоре за соблюдением законов в местах лишения свободы требуют повышения уровня организации этой работы. Вопросы соблюдения правового положения лиц, находящихся в местах лишения свободы, должны стать важной частью предмета прокурорского надзора, что нашло отражение в новой редакции Закона о прокуратуре.
Б. Прокурор в гражданском судопроизводстве.
Значительное расширение судебной юрисдикции в разрешении гражданско-правовых конфликтов — одно из несомненных достижений судебно-правовой реформы. «Каждому гарантируется судебная защита его прав и свобод» — записано в ст. 32 Декларации прав и свобод человека и гражданина и в ст. 46 Конституции РФ. Судебная власть, осуществляемая посредством гражданского (арбитражного) судопроизводства, становится универсальным и всеобъемлющим средством защиты прав и свобод граждан и их объединений.
Соответственно возрастает и значение такого вида правозащитной деятельности прокурора, как его обращения в суд с заявлением в защиту прав и охраняемых законом интересов других лиц или вступление в дело в любой стадии процесса, если этого требует охрана государственных или общественных интересов или прав и охраняемых законом интересов граждан (ст. 41 ГПК). Закон предусматривает и случаи обязательного участия прокурора в гражданском судопроизводстве.
Как правило, прокурор обращается в суд тогда, когда иные средства прокурорского реагирования оказываются недостаточно эффективными для устранения правового конфликта. Это полномочие прокурора является важной гарантией обеспечения прав граждан, которые сами не всегда могут защитить свои интересы. Речь идет прежде всего о социально незащищенных слоях населения (инвалидах, несовершеннолетних, престарелых, недееспособных гражданах). Особенно актуальны иски прокурора о лишении родительских прав морально разложившихся людей, иски о возмещении ущерба, причиненного производственным травматизмом, незаконными увольнениями и т. п.
Существенна роль прокурора и в арбитражном процессе. Арбитражный процессуальный кодекс РФ, принятый 5 апреля 1995 г., предусматривает право прокурора на обращение в арбитражный суд в защиту государственных и общественных интересов; ст. 4 посвящена участию прокурора в арбитражном процессе.
Условия проведения экономических реформ, а также дальнейшее развитие новых гражданско-правовых отношений, связанных с использованием земли и другой недвижимости в качестве залога в обеспечение разного рода договоров, приватизация государственной муниципальной собственности, аренда с правом выкупа и т. п. порождают неизвестные нашему обществу правоотношения, а вместе с ними и конфликты и злоупотребления, особенно в части перекачивания государственной собственности в частный сектор. В связи с этим повышается роль судебных способов защиты интересов государства, общества и личности, используемых прокуратурой.
Плодотворность сотрудничества суда и прокуратуры в разрешении экономических споров и защите гражданских прав определяется тем, что суд по собственной инициативе не может возбудить гражданское дело, даже если видит необходимость в мерах по судебной защите интересов личности, организации или общества. Он это может делать или по заявлению заинтересованных лиц и организаций, либо по заявлению прокурора. Прокурор не только заявляет иск, он обеспечивает его доказательствами, в чем несомненно оказывает суду существенную помощь.
Дальнейшее развитие этого взаимодействия прокуратуры и суда мы видим в значительном расширении практики заявления прокурорами исков в интересах неопределенного круга лиц — экологических исков, исков, связанных с незаконной приватизацией государственных и муниципальных объектов, исков в защиту прав потребителей. Такого рода иски прокурора, имеющие большое социальное значение, нуждаются, как правило, в серьезном обосновании, требуют предварительных проверок и исследований, нуждаются и в серьезном правовом обеспечении — как в законодательстве о прокуратуре, так и в гражданском процессуальном праве. О значении этой практики свидетельствует и опыт других стран. Так, институт предъявления иска прокурором (либо органом, аналогичным прокуратуре) существует, например, во Франции и США. В отдельных американских штатах распространены иски прокурора в защиту неопределенного круга лиц, либо части населения.
Для наших условий характерна, например, ситуация с сотнями тысяч москвичей, которые передали свои ваучеры АО «Технический прогресс» и оказались бессовестно обманутыми. Госкомимущество обратилось в прокуратуру с просьбой направить в суд иски в защиту прав граждан, законные интересы которых нарушены.
В. Административное судопроизводство.
Кодекс РСФСР об административных правонарушениях в ст. 202 определяет случаи, когда административные правонарушения подлежат рассмотрению районными (городскими) народными судами (народными судьями).
Прокурор вправе участвовать в рассмотрении таких дел, выступать с заключением, приносить протест на постановление по делу. В связи с декриминализацией отдельных составов преступлений в перспективе возможно расширение административного судопроизводства, которое, как вид правосудия, обрело конституционный статус (ст. 118 Конституции РФ).
По количеству правонарушений, рассматриваемых в порядке административного судопроизводства, оно занимает промежуточное положение между правосудием по уголовным и гражданским делам.
Так, в 1990 г. в Москве народными судами было рассмотрено около 20 тыс. уголовных, около 96 тыс. гражданских и 60 459 — административных дел.
Практика последних лет обнаруживает неожиданную тенденцию сокращения административных дел, рассматриваемых судьями, — за три года, с 1990 по 1992 — почти вдвое 10. И это происходит на фоне роста преступности и иных правонарушений. Масштабы административных правонарушений таковы, что они определяют в значительной мере правовой климат в обществе и являются тем криминологическим фоном, который воздействует на рост более серьезной уголовной преступности. Разумеется, под контролем прокуратуры должны быть сигналы о нарушениях закона при производстве об административных правонарушениях, которое осуществляется судьями, органами внутренних дел и другими органами, к компетенции которых оно отнесено.
Г. Конституционное судопроизводство и прокуратура.
Закон о Конституционном Суде РСФСР, утвержденный пятым Съездом народных депутатов 12 июля 1991 г., устанавливал относительно широкие возможности для взаимодействия КС и Генерального прокурора.
Так, ст. 59 предусматривала возможность обращения Генерального прокурора в КС с ходатайством о проверке Конституционности международного договора или нормативного акта; Генеральный прокурор был отнесен к числу участников заседаний КС, которые вправе излагать свою позицию по всем рассматриваемым вопросам (ст. 36); ему принадлежало право на выступление в случае возобновления разбирательства дела (ст. 42, п. 12). Как участник заседаний КС Генеральный прокурор вправе был ходатайствовать об истолковании принятых решений (ст. 52).
Соответственно и Закон РФ о прокуратуре Российской Федерации, принятый Верховным Советом РФ 17 января 1992 г. в ст. 8, ч. 3 установил: «Генеральный прокурор РФ, прокурор республики в составе РФ вправе в пределах своей компетенции обращаться в соответствующий Конституционный Суд с ходатайством о проверке конституционности международного договора и нормативного акта и излагать свою позицию по рассматриваемому вопросу на его заседании».
Все эти нормы соответствовали статусу прокуратуры и были направлены на повышение эффективности деятельности КС, хотя прямо из действовавшей тогда Конституции не вытекали. Генеральный прокурор, как и председатели Верховного Суда РФ и Высшего Арбитражного Суда, является обладателем информации о правоприменении, а следовательно — о недостатках законодательных и иных нормативных актов, и использование этой информации в конституционном судопроизводстве целесообразно, а иногда и необходимо для принятия обоснованных решений.
Новая Конституция пошла по пути установления перечня должностных лиц и органов, по запросам которых возбуждается конституционное судопроизводство. Прокуратура в этот список не попала, и это сказалось на формулировках нового закона о Конституционном Суде РФ, принятого 12 июля 1994 г. Так, оказалось спорным право прокурора на обращение в Конституционный Суд не только в случаях, в которых Конституция дает перечень должностных лиц и органов, обладающих таким правом (ст. 125, ч. 2 Конституции), но и в случаях, когда такого перечня в Конституции нет, а упоминаются жалобы граждан и запросы судов с просьбой о проверке конституционности закона, примененного или подлежащего применению в конкретном деле — ст. 125, ч. 4 Конституции. Попытка (осознанная или нет) урезать полномочия прокурора. наделить его правами, меньшими, чем права отдельного гражданина, едва ли соответствует духу Конституции и общей задаче правового государства всячески расширять способы защиты прав личности и гражданского общества.
Федеральный Закон о прокуратуре Российской Федерации в редакции 1995 года включил в ст. 35, предусматривающую участие прокуратуры в рассмотрении дел судами, пункт следующего содержания:
«Генеральный прокурор Российской Федерации вправе обращаться в Конституционный Суд Российской Федерации по вопросам нарушения конституционных прав и свобод граждан Законом, примененным или подлежащим применению в конкретном деле».
Это позволяет надеяться, что общие формулировки Закона о Конституционном Суде от 1994 г. о «заявителях», «сторонах» (ст. ст. 52, 53 Закона) скрывают и такого автора обращений в КС, как Генеральный прокурор России.
О соотношении прокурорского надзора и судебного контроля в уголовном процессе
Для уголовного процесса как правовой системы, разделенной на стадии, контроль последующей стадии за результатами предшествующей является естественным и традиционным.
Вопрос этот приобрел новое содержание и остроту в связи с введением судебного контроля за применением ареста в качестве меры пресечения (Закон от 23 мая 1992 года). Изучение судебной практики с целью выяснить, как часто и насколько серьезные нарушения закона допускались прокурорами при санкционировании ареста в ходе предварительного расследования, насколько эффективен контроль суда, позволило установить, что в суды обжалуется в среднем менее 5% санкций прокурора на арест и случаев продления срока содержания под стражей.
Удовлетворяется из числа жалоб до 19%, или около одного процента от всех санкций прокурора, связанных с арестом.
Pезультаты судебного контроля за законностью и обоснованностью заключения под стражу, как видим, не ставят под сомнение целесообразность и необходимость контроля прокурором законности ареста на время до принятия судебного решения.
Идея передачи некоторых надзорных полномочий прокурора суду нашла дальнейшее развитие в ст. ст. 22, 23, 25 Конституции РФ, предусмотревших судебное решение как единственное основание применения наиболее важных мер процессуального принуждения (арест, ограничение тайны переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений, обыск. В отношении обыска допускаются варианты в федеральном законодательстве).
Эти конституционные решения требуют, естественно, внесения серьезных изменений в уголовно-процессуальный закон и в Закон о прокуратуре. Наши дискуссии в этой связи ведутся вокруг вопроса — как сделать, чтобы с одной стороны максимально обеспечить права личности, а с другой — не ослабить борьбу с преступностью, не препятствовать органам дознания, предварительного следствия и прокуратуре оперативно пресекать преступную деятельность и изобличать преступника. Данный вопрос тесно связан с понятием прокурорской функции уголовного преследования, в которой в качестве обязательного элемента присутствует надзор прокурора за законностью оперативно-розыскной деятельности, дознания и предварительного следствия.
Ослабив этот элемент прокурорского надзора или исключив его вовсе, заменив судебным надзором, не подорвем ли функцию уголовного преследования? И в какой мере ослабление прокурорского надзора может быть компенсировано судебным?
Все это нелегкие вопросы, которые нельзя решать волевым путем, опираясь только на ведомственные интересы.
Понятие «судебный надзор» в теории и практике процесса традиционно применялось к обозначению порядка пересмотра решений и приговоров, вступивших в законную силу, или как надзор вышестоящих судов за судебной деятельностью (ст. 24 УПК, ст. 11 ГПК РСФСР).
Перед судом никогда не стояла в качестве самостоятельной задача надзора за законностью деятельности органов расследования или каких-либо иных органов. И все же она в известной мере им выполнялась при отправлении правосудия по конкретным делам, в частности путем корректировки решений органов расследования и прокуратуры с точки зрения их законности и справедливости. Суд мог изменить меру пресечения, избранную в ходе расследования, внести изменения в обвинение, прекратить дело, оправдать обвиняемого, констатировав при этом не только нарушение закона, но и указав должностных лиц, виновных в допущенных нарушениях.
Реформа процессуального законодательства 1958–1960 гг. усилила это направление деятельности суда обязав его реагировать частным определением на установленные по делу факты нарушения законов государственными органами, общественными организациями или должностными лицами, обращая особое внимание на нарушения закона при производстве дознания, предварительного следствия или при рассмотрении дела ниже стоящим судом (ст. ст. 212, 321, 355, 378 и др. УПК РСФСР).
Здесь просматривается надзорная функция суда, оснащенная специальным средством реагирования. Конституция 1993 г. делает в этом отношении еще один важный шаг. Это логично, ибо отвечает идее повышения роли судебной власти, расширению судебной защиты прав и свобод граждан (ст. 46 Конституции).
И все же, конкретизируя конституционные положения в отраслевом законодательстве (УПК, Закон о прокуратуре) следует исходить из того, что надзорная функция суда является для него субсидиарной, выполняемой лишь при осуществлении главной функции — правосудия. Следовательно, она имеет ограниченное значение, и возможности ее реализации ограничены жесткими рамками процессуальных полномочий суда. Может быть поэтому для нас привычнее говорить не о надзоре суда, а о судебном контроле, хотя суть проблемы это не меняет.
Есть ряд соображений против замены прокурорского надзора судебным при применении в ходе расследования мер процессуального принуждения: снижается оперативность принятия решений; возрастает опасность утраты доказательств и разглашения материалов следствия; снижается и уровень гарантий прав личности, ибо решение прокурора под контролем суда надежнее нежели решение одного судьи без права на обжалование и опротестование. Ухудшаются и правовые условия обеспечения функции уголовного преследования, принадлежащей прокурору.
Но есть и доводы за расширение судебного контроля.
Во-первых, этого требуют приведенные выше конституционные нормы, которые, едва ли будут изменены, ибо они соответствуют Декларации прав и свобод человека и гражданина (ст. 8, 9, 11). Во-вторых, контроль суда как органа, не отвечающего за результаты расследования и состояние борьбы с преступностью, может оцениваться как более объективный нежели прокурорский надзор.
Задача процессуальной науки состоит, надо думать, в поиске компромиссного решения, которое бы соединило преимущества и возможности прокурорского надзора с возможностями суда.
Мы полагаем, что в суд по вопросам применения мер процессуального принуждения должно направляться мотивированное представление следователя, завизированное надзирающим прокурором. (В случае отклонения судьей представления следователя, прокурору должно быть предоставлено право внесения представления от своего имени и право опротестования решения судьи.
Для производства обыска, поскольку это не противоречит Конституции, достаточно санкции прокурора (ст. 25 Конституции, ст. 11 Декларации прав и свобод человека и гражданина). При аресте лица, обвиняемого в совершении тяжкого преступления, в случаях, не терпящих отлагательства, было бы достаточно санкции прокурора, с обязательным направлением материала в суд в пределах, скажем, 10-дневного срока.
Речь, следовательно, должна идти не об устранении прокурорского надзора за применением мер процессуального принуждения и замене его судебным надзором, а о сочетании этих функций прокурора и суда в интересах обеспечения как уголовного преследования, так и защиты прав граждан.
В судебных стадиях функцию надзора прокурор в полной мере реализует при кассационном и надзорном опротестовании судебных решений. Мы не можем поддержать предложений некоторых разработчиков вариантов проекта УПК об ограничении права принесения протеста прокурором с учетом его позиции в суде первой инстанции. Это ограничение не касается другой стороны (защиты) и неприемлемо уже в силу принципа состязательности, предполагающего равенство прав сторон. Вместе с тем, высокий статус судебной власти должен примирить нас с мыслью о лишении прокурора права на приостановление опротестовываемых им решений и приговоров, за исключением случаев, когда речь идет о применении исключительной меры наказания.
Взаимоотношения прокуратуры и суда при осуществлении координации деятельности по борьбе с преступностью

<< Предыдущая

стр. 6
(из 8 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>