ОГЛАВЛЕНИЕ

Безумный ученый
№ 3
02.08.1999
Жан-Пьер Бо
Жан-Пьер Бо (Jean-Pierre Baud) является представителем школы биоэтики права. Учитывая, что это достаточно новое направление в правовой мысли не слишком хорошо известно в нашей стране, мы сочли необходимым дать некоторые разъяснения.
Биоэтика права не столько противопоставляет себя прочим течениям в современном правоведении, сколько выявляет существующие в нем пробелы и по возможности устраняет последние. Так как подводить итог деятельности представителей данного направления еще рано, укажем только на три основных блока интересующих их проблем.
1. Проблема соотношения биологической сущности и правовой личности человека. Биоэтики считают необходимым выяснить, какие именно аспекты правовой личности являются отражением наших биологических свойств. В связи с этим ими проводится исторический анализ того, как развитие медицины и естествознания влияло на статус субъектов права.
2. Проблема урегулирования правом витального начала. Здесь биоэтики, отталкиваясь от казусов, неразрешимых на основе норм действующего права, делают выводы о необходимости его дополнения соответствующими понятиями и институтами. Примером может служить предложенный г-ном Бо казус об украденной руке: «Во время автокатастрофы Некто перенес травматическую ампутацию руки. Пока он находился без сознания, его руку подобрал бродяга, который бросил ее в печь. Каким образом потерпевший может защитить свои права?». В самом деле, пока мы не определим, чем является человеческая рука после отсечения — отделенным элементом физического лица или вещью, — мы этого казуса не решим. Однако в любом случае перед нами возникнет целый ряд трудноразрешимых вопросов. Если рука это часть физического лица, то бродяга все равно не понесет ответственности, так как он ее не отсекал, и потому он не является причинителем вреда. Если рука — вещь, то встает вопрос о ее принадлежности и о моменте ее появления в таком качестве. Будучи неотделимой от тела, рука вещью не является. Стало быть, она становится вещью в момент отсечения. Если это так, то она возникает либо как бесхозяйная вещь, либо как собственность. Но, с одной стороны, нет никаких формально-юридических оснований считать ее собственностью бывшего обладателя, а с другой — если она возникает как бесхозяйная вещь, то бродяга мог завладеть ею по праву находки и распорядиться как угодно.
Казусы биоэтиков — это не просто игра ума и фантазии. Они указывают нам на непреодолимые пробелы в современном праве. Так, с одной стороны, человеческая кровь является компонентом физического лица и поэтому не может рассматриваться как товар, с другой — можно считать кровь вещью и товаром, и если бы своевременно возобладала данная точка зрения, то поставщики крови привлекались к ответственности за наличие скрытых недостатков в их товаре и не происходило бы массовой гибели людей.
3. Третья основная проблема — это проблема «научной легальности». Очевидно, что неконтролируемые научные исследования могут нести в себе опасность для многих людей и даже всего человечества. Надо определить, какие границы научного поиска должно создать правовое регулирование для того, чтобы люди не становились жертвами «безумных ученых». Но для решения данного вопроса нужно сначала определить признаки легальной научной деятельности и выяснить, в чем состоит социальная ответственность ученого.
В свое время американские исследователи, осуществившие первые ядерные испытания, не знали, остановится ли цепная реакция или их эксперимент окажется последним в истории человечества. Если бы тогда право уже установило рамки «научной легальности», то ученые, поставившие на карту своей любознательности жизнь человечества, вряд ли ограничились бы полувиноватым-полувосторженным возгласом: «Сукины мы дети!» (цитируется дословно).
Именно проблеме научной легальности посвящена публикуемая статья г-на Бо.

В далеком прошлом юрист, который был связан с теологией, мог противопоставить свои законы законам прочих наук. С развитием светского правопорядка появилось иное понимание научной легитимности. Что значит «хорошие ученые», «легитимные проекты», «законная практика»? Чтобы понять это, мы обратимся к троим, ставшим выше закона: Фауст, Франкенштейн, Сумасшедший физик...
Греко-римская мифология богата фантасмагориями, в которых фигурировал ученик чародея, чья неискусность вызывала тысячи катастроф. Этот неловкий подмастерье не был ни ученым, ни безумцем: мрачный силуэт безумного гения мог появиться лишь много позднее в противоположность славному образу ученого, официально признанного властью.
Сама мысль о том, что «добрый ученый» — тот, кто действует с благословения политико-административных институций, была порождена средневековым христианством. Начиная с этого времени множество знаков отличия (титулы, держания, привилегии и пр.) привлекались для того, чтобы убедить общество в полезности и безопасности научного поиска и в эффективности системы полицейского надзора за ним.
Научная легальность прекрасно вписывалась в логический порядок, который в средние века определял цель познания как спасение христианского мира. Интеллектуальная дисциплина средневековья, породившая научную полицию в рамках инквизиции (первоначально созданной для охраны ортодоксальной религиозности), являет собой самое строгое выражение системы научной легальности. Именно здесь мы видим происхождение мифа о безумном ученом — мифа, который будет еще очень долго существовать, приспосабливаясь к развитию западных систем контроля за познанием.
Фауст
Историю этого мифа, кажется, открывает некий Иоганн (или Георг) Фауст в Германии в начале XVI в.1 Его репутация была отвратительной, и немногие документы, свидетельствующие о его жизни, говорят о нем, как о «бедном фанфароне» и «сумасшедшем» (ein blosser Prahler und narr), провозгласившем себя астрологом и претендующем на то, чтобы быть «как никто иной искушенным в алхимии». Слухи, бродившие о нем после его смерти, и породили знаменитую легенду о Фаусте, в основе которой лежал, главным образом, договор, по которому дьявол передал ученому некие знания в обмен на его душу.
На самом же деле желание персонифицировать Фауста заставило бы нас проделать бесконечно долгий путь исследования. Прежде чем эта знаменитая партитура была исполнена, ее тщательно репетировали в рамках инквизиторской литературы, начиная с XIV в. Используемая в западном средневековье система научной легальности требовала, чтобы полезными христианству признавались лишь дисциплины, официально включенные в университетские институции. Этот манихейский душок привел к заключению о том, что знание, выходящее за рамки христианства, может быть только антихристианским знанием, а значит — знанием дьявольским.
У научной легальности была своя территория. Мусульманский ученый мог быть, в силу очевидности, только ученым вне закона, как и любой христианский ученый, сформировавшийся под влиянием арабской науки. Папы вроде Сильвестра II (999—1003) и теологи вроде Раймунда Луллия обвинялись в совершении сделки с дьяволом на том простом основании, что они посещали арабских мудрецов. Научная легальность также требовала определения круга дисциплин, преподаваемых в университетах в интересах христианства. Любой научный поиск, осуществлявшийся вне пределов университетов, представлялся настолько незаконным, что инквизиция свободно могла трактовать его как обязанный своим существованием сатанинской сделке.
Этим объясняется наблюдаемое нами в учебнике инквизиторов Николаса Эймерика (XIV в.) описание того, что мы могли бы назвать «фаустовским духом», — научное банкротство, приводящее к вызову дьявола как последней надежды: «Когда же алхимики не могут достигнуть желанной цели, они просят помощи демона, вызывая его и предаваясь ему. И предаваясь ему, они молятся ему и почитают его тайно или явно».
Обвинение повторится в XVI в., когда Пегна переиздаст учебник Николаса Эймерика со своими комментариями. В XVII в. иезуит Кирхер еще более усилит его в своем Подземном мире, используя примеры, взятые из биографии Парацельса и Корнелиуса Агриппы.2
Таким образом, инквизиторская литература об алхимии породила миф о Фаусте. Дело не только в том, что «фаустовский дух» давно описывался авторами-инквизиторами, но и в том, что Фауст XVI в. был продуктом биографического синтеза. Он стал сокрушением христианского интеллектуального порядка, человеком, позволившим себе заглянуть за установленные научной легитимностью пределы. Некоторые из ученых XVI в. осознали, что университетский интеллектуальный порядок приводит к перегибам. Желая достичь предельного знания, они открывали для себя с энтузиазмом — иногда совершенно бредовым — не только те области познания, которые (как, например, химия и естественные науки) однажды будут включены в новую систему научной легальности, но и те сферы, где извечно процветало шарлатанство: астрологию и магию. Возможно, исторический Фауст и был шарлатаном, но Фауст мифологический больше походит на синтез Парацельса и Корнелиуса Агриппы, бывших настоящими учеными, официально признанными медиками, но в то же время обращавшимися к астрологии и магии.
Эти сокрушители университетского порядка не были оккультистами в том смысле, что их занятия не были тайными:3 они дорожили и своими университетскими званиями и своим стремлением знать более того, что им дозволял закон. Неудивительно, что авторам маленьких научных сочинений и лубочных книжек они представлялись Мастерами. Широкая пропагандистская кампания, призванная показать народу, каковы хорошие ученые, способствовала распространению мифа. Легенда, позже воспринятая всеми церквями, родилась в лютеранской среде, которая всегда умела находить поддержку в народной культуре: в лубочных книгах и в театре, переживавших свой расцвет.
Первая переделка легенды была осуществлена в середине XVI в. в сборнике преданий пастора Базельского округа. Затем рынок лубочных книг был пополнен народной книжицей (Volksbuch): с 1587 по 1598 г. она переиздавалась двадцать два раза (дважды в год). Различного рода переводы и переложения вскоре сделают историю печальных приключений Фауста известной во Франции, Англии, Голландии, Богемии и Дании. Пьеса Кристофера Марло превратила легенду в драматический сюжет, восторженно принимаемый публикой на ярмарочных представлениях и в кукольных театрах. По всей Европе, смеясь и ужасаясь, добрый люд учился узнавать признаки безумного ученого — предателя христианского интеллектуального порядка, который, разочаровавшись во всех науках, с необходимостью придет к заключению дьявольской сделки.
Однажды молодой Гете увидит один из этих спектаклей и тоже напишет «Фауста», но его Фауст изменит миф радикальнейшим образом: XIX век открыл для себя нового Фауста, воплотившего романтического героя, мечащегося в поисках абсолюта, Фауста, который, по выражению Андре Дабези, станет «легендарным образом человека нового времени... беспечально покоряющего познание, силу и счастье». Вплоть до второй мировой войны будет казаться, что Фауст счастливо избегает своего осуждения: сделка с дьяволом — не более чем фарс. Но оригинал договора бережно хранился и внезапно предстал перед нами в тот день, когда Фауста затолкнули в фургон нацистской пропаганды. Все переложения мифа после 1945 года родственны трагедии XVI века. «Персонаж этот теперь возникает, как символ Германии, заключившей договор с демоническим нацизмом, — считает Дабези. — И Фауст, и Германия должны были закончить катастрофой».
Стоит только прийти к согласию в определении абсолютного зла, чтобы вновь открыть Фауста в его оригинальной версии.
Франкенштейн
Литературная тема чудовищного медика, как представляется, была разработана Мэри Шелли, женой того самого поэта, которого его товарищи по колледжу прозвали «Шелли-атеист» и «Шелли-безумец» за его странный вкус к научному экспериментаторству (уж не биографический ли это ключ?).
Мэри поведала историю молодого врача, чье желание познать секрет жизни переросло в мономанию. Он отрывается от семьи и коллег, бродит по кладбищам, где собирает части трупов, из которых однажды он создаст монстра. За свое ужасающее деяние он несет кару. Созданное им существо глубоко страдает и мстит своему создателю, разрушая все, что последнему дорого. Доктор Франкенштейн падет последней жертвой своего создания.
Эту фантастическую повесть под названием «Франкенштейн, или Новый Прометей» Мэри Шелли опубликовала в 1818 г. Напоминание о Прометее не случайно. Подобно титану из греческой мифологии, Франкенштейн дерзнул взять на себя божественную прерогативу, что обрекло его на жесточайшие из мук. Но сходство это не означает, что Франкенштейн не был одновременно модернизированным переложением мифа о Фаусте. В повести Мэри Шелли очень ясно указывается на тех, кто послужил моделью для писательницы в тех фрагментах, где описываются обстоятельства, при которых юный Франкенштейн открыл свое призвание:
«Мне было тринадцать лет... когда я случайно обнаружил... том сочинений Корнелиуса Агриппы... Когда я вернулся домой, моим первым желанием было изучить все сочинения этого автора, а также Парацельса и Альберта Великого».
Итак, Франкенштейн — потомок Фауста, его второе рождение через цепь поколений. В XIX в. прогресс в медицине делал возможным то, что интеллектуальный порядок признавал недопустимым в плане реализации (кроме случаев божественного вмешательства) и абсолютно незаконным даже на стадии покушения: создание жизни, воскрешение, манипуляции с породами и т. д. Казалось, что перспективы медицины дадут ей возможность проникнуть в область божественного.
XIX век был той эпохой, когда теология уже не могла претендовать на главенство над науками. С момента опубликования Дарвином в 1859 г. «Происхождения видов» обнаруживается, что естественные науки, развивавшиеся между XVI и XVIII вв. в лоне медицинской империи, способны вдохновить на новую версию «Бытия». Этой версией и был вдохновлен Уэллс, когда писал в 1896 г. «Остров доктора Моро». Убежденный в отсутствии принципиальной разницы между видами, врач на своем кошмарном острове создает человекообразных рабов, используя для этого различных животных. Весь этот мир существует лишь для того, чтобы исповедовать культ хирурга-мегаломана: Моро — Бог своего острова.
Десятилетием раньше Стивенсон обратил внимание на смежную область. В «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» он представил, что врач сможет найти средство для освобождения злобных инстинктов в образе своего жуткого двойника: наука позволит творить монстров, которые манипулируют уже самими учеными.
После этих великих первопроходцев певцы кошмарной медицины почувствовали вседозволенность, и ныне уже затруднительно даже просто перечислить ужасные фантазии об этих персонажах, запечатлявших свое безумие кончиком сверла или скальпеля. Они ампутируют, вскрывают, делают прививки, гипнотизируют. Они дарят жизнь монстрам, карликам, куклам, мумиям и даже скелетам первобытных людей.
Сумасшедший физик
С исчезновением безумного алхимика и Фауста безумный врач стал сегодня архетипом. Эти три персонажа напоминают нам о системе научной легальности, управляемой религиозной догматикой. Они иллюстрируют древнюю тему — прометеевский или люциферовский кощунственный дух, заставляющий проникать в сферу божественного: создавать или изменять материю и живых существ. Конечно, этот архетип сохранил значительную часть своей притягательности, усиленной достижениями современных биотехнологий, но у него появился достойный конкурент — безумный ученый, желающий стать хозяином мира. С этим новым персонажем мы входим в область научной фантастики.
В научной фантастике образ безумного ученого отличается от того, что мы видели раньше: он не создает жизни, не ищет путей ее продления, но угрожает смертью; он не выступает соперником Бога, но ищет политической власти планетарного масштаба; он порывает не с христианством, а только с научными учреждениями своей страны.
В легионе ученых, которые в нашем веке запрудили собой литературную и кинематографическую научную фантастику, дабы провозгласить свою волю на покорение мира, несомненно лидирует физик. В межвоенный период он предстает перед нами как изобретатель луча смерти или, по меньшей мере, парализующего луча (как в «Спящем Париже» Рене Клера). После второй мировой войны — он уже владелец страшной бомбы, которая, во всяком случае, не уступает атомной.
Две линии развития нашли свое преломление в появлении сумасшедшего физика. В то время как миф о страшном враче был порожден триумфом медицины, миф о сумасшедшем физике венчает развитие индустриальных технологий. Но есть и еще один важный аспект: теперь уже не церковь, но государство определяет границы научной легальности.
Приводимая таблица показывает, как при сохранении постоянной схемы мифа происходила постепенная трансформация его содержания.
Сравнение колонок «Фауст» и «Сумасшедший физик» выявляет значимый переход в неизменной схеме: ученое безумие, определяемое первоначально по отношению к религиозному интеллектуальному порядку, уступает место ученому безумию, контрастирующему с государственным интеллектуальным порядком. Образ, запечатленный в «Франкенштейне», имеет переходный характер: он связывает наиболее современный портрет безумного ученого с моделью, вышедшей из инквизиторской литературы и лютеранских преданий.
В самом деле, представляется, что деонтологический порядок, обильно вскормленный христианской моралью и долгое время испытывавший влияние канонического права, тесно связан с теологическим порядком. Однако само возникновение деонтологической нормы есть один из симптомов усиления значимости профессий, связанных со здоровьем, которые желательны для любого современного государства, стремящегося сохранить и преумножить человеческий капитал. Все системы научной легальности определены заботой о сохранении жизни, но отличие этатистского понимания проблемы от теологического состоит в том, что отныне жизнь не считается вечной: она ограничена земными рамками, и врач приходит на смену теологу. Чтобы подчеркнуть промежуточное положение деонтологического интеллектуального порядка, отметим также, что деонтологические кодексы зачастую становились государственными законами и что к полномочиям государственной юстиции прибавлялась возможность следить за соблюдением этих правил (по меньшей мере в кассационном порядке).
Границы научной легальности
В конечном счете над научной легальностью восторжествовал именно Франкенштейн. Именно он наиболее ярко выступает в народной культуре, которой, начиная с прошлого века, Фауст уже не принадлежит. Фауст Гете, Берлиоза, Гуно или Томаса Манна предназначен вовсе не для публики, хохочущей или рыдающей над лубочными книгами или в кукольном театре. Миф о Франкенштейне одержал верх не только потому, что он был наследником алхимиков, инквизиторов и пасторского Фауста, но и потому, что в конечном счете сумасшедший физик оказался слишком бледной фигурой в сравнении со страшным врачом, который не только противостоит старому и новому интеллектуальным порядкам, но и не менее ужасен толпе, чем все алхимические опыты и все современные биотехнологии.
Врач, который убивает своего пациента, это или недотепа, или шарлатан, чьи промахи и чья безграмотность могут при случае пополнить собрание анекдотов. Но появление врача, который будет создавать жизнь, — кошмарно. Научная легальность определяет врачу положение слуги жизни. Если он считает себя ее повелителем, — это наивысшее из беззаконий. Этот мотив бесконечно повторяется в самых разных трактовках мифа о безумном ученом.
Начиная со средневековья, существует сообщение между миром официальной власти и официального познания, с одной стороны, и миром тех, кто выражает себя в народной культуре, — с другой стороны. Творящие народную культуру ничего не знают о том, в чем состоит качество ученого, им неизвестны даже первоначала науки, однако они считают возможным судить о том, чем отличается хороший ученый от ученого безумного. Их главная идея состоит в том, что доверять нужно тем ученым, которые включены в систему научной легальности, и сторониться ученых, ставящих себя выше закона.
Страхи, выраженные в мифологической традиции, не следует считать напрасными. Миф о безумном ученом показывает, что человечество достаточно рано заметило опасность, исходящую из бездумного манипулирования составляющими инертной материи и тем, что дает существам жизнь. Еще Роджер Бэкон предлагал в XIII в., чтобы те, кто станет изучать потаенные свойства вещей, были поименованы самим папой, что доказывает древность этих опасений и средств избавления от них: контроль церковной, а затем и государственной власти за познанием.4
Таким образом, вплоть до второй мировой войны считалось, что ученые, стоящие вне закона, могут быть лишь безумцами. Затем выяснилось, что некоторые системы научной легальности могут привести к геноциду или к ядерному апокалипсису. Это заставило более критично взглянуть на учреждения, призванные гарантировать безопасность и полезность науки. Такое осознание позволило оправдать некоторые еретические трактовки предания о безумном ученом, самая известная из которых — Доктор Фоламур. Кинематографист Стенли Кубрик показал в 1964 году публике (которая не привыкла тревожиться вплоть до того момента, когда ученый ставит себя вне закона), что бред нацистской науки и ядерное безумие могут быть одинаково хорошо вскормлены научными учреждениями и гитлеровского тоталитаризма, и свободной Америки.
* Статья опубликована в сборнике «Science ou justice? Les savants, l’ordre et la loi» (Paris, 1994. P. 122–131). Переведена и опубликована на русском языке с дозволения автора; на русском языке публикуется впервые.
** Жан-Пьер Бо родился в 1943 г. Ученик Пьера Лежандра. Он является одним из самых заметных представителей современной биоэтики права. Преподает философию права на факультете права, политических наук и управления Страсбургского университета. Академик Савойской академии наук. Он автор работ по истории правовой личности, научной легальности, правосознанию Третьего рейха, правовым проблемам современной медицины. «Никакая дисциплина, — считает он, — не должна рассматриваться как недостойная войти в круг источников по философии права... Следует принимать во внимание... великие философские труды, а также — литературу (благородную или вульгарную), психоанализ, мифологию, театр, этнологию, социологию, фольклор, медицину, питание и пр.».
1 О том, что касается происхождения, пересказа и развития мифа о Фаусте, см.: Dabezies A. Visages de Faust au XX siecle. Litterature, ideologie et mythe. Paris, 1967; Collin A. 1973, «Faust» // Encyclopaedia universalis. Paris, 1980. Vol. 6. P. 948–951.
2 «Оккультизм (от лат. occultus) — тайный, скрытый» (Словарь иностранных слов. 8-е изд. М., 1981. С. 351. — Ред.).
3 О спорах относительно легальности алхимии: Baud J.-P. Le procиs de l’alchimie. Introduction а la lйgalitй scientifique. Strasbourg, 1983; Migliorino F. Alchimia lecita e illecita nel Trecento. Oldrado da ponte // Quaderni medieval.1981. XI. Р. 6–41.
4 Carton R. L’Experience physique chez Roger Bacon. Paris, 1924. Р. 153–178.



ОГЛАВЛЕНИЕ