<< Предыдущая

стр. 9
(из 10 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

1 Б. С. Утевский усматривает в умысле три признака: предвидение последствии, желание (или допущение) их и «общественно-опасный характер предвиденных последствии». (Указ. работа, стр. 183). Мы не видим необходимости вводить в понятие умысла этот третий признак, так как считаем, что признак общественной опасности (большей или меньшей) характерен у нас для всех правонарушении, в том числе и для гражданских. В этом виде признак общественной опасности правильнее рассматривать в связи с объективными основаниями гражданско-правовой ответственности и всегда учитывать, конечно, при анализе субъективных основании этой ответственности.
С точки зрения советского гражданского права, общественная опасность конкретно выражается в противоправных действиях и их вредных последствиях: противоправные действия делинквента (например, причиняющего увечье) и неисправного должника (например, срывающего поставку товара) наносят социалистическим предприятиям, учреждениям и организациям или гражданам определенный вред, который не лишен характера общественной опасности, поскольку он дезорганизует нормальную хозяйственную и культурную жизнь нашей страны, задевает не только «частные» интересы потерпевшего, но и общественные интересы, которые не противопоставляются у нас друг другу и защищаются советским государством и правом в одинаковой мере.
250

Как видим, прямой и косвенный умысел имеют общий признак — предвидение вредных последствий. Различаются они по признаку желания этих последствий.
Что же понимают под словами «предвидеть» и «желать»?
Предвидеть вредные последствия своих противоправных действий значит осознавать (сознавать, понимать) их. Желать вредных последствий значит стремиться к ним.
Лицо, сознательно поджигающее чужой дом. не только сознает (предвидит) возможный ущерб, но и стремится к нему, желает его.
Гражданин, наносящий побои другому и причиняющий ему увечье, которое вызовет утрату трудоспособности, также сознает (понимает) вредные последствия своих действий (а возможно и желает их наступления).
Председатель правления колхоза, умышленно срывающий поставку винограда винодельческому заводу по договору контрактации (виноград вывозится на рынок), сознает, что невыполнение договора вызовет перебои в нормальной работе завода и тем причинит последнему убыток (нельзя допустить, чтобы председатель правления колхоза желал ущерба государственному предприятию).
В приведенных примерах имеет место как прямой, так и косвенный умысел. Поскольку, однако, в советском гражданском праве имущественные последствия прямого и косвенного умысла (в смысле объема материальной ответственности правонарушителя) одинаковы, мы имеет все основания рассматривать оба эти вида умысла одновременно, хотя психологически они и не во всем совпадают друг с другом: они совпадают юридически, т. е. по своим гражданско-правовым последствиям, в силу чего прямой и косвенный умысел в советском гражданском праве не отграничиваются друг от друга, объединяясь общим понятием умысла.
В чем же состоит психологическое содержание умысла?
Умысел как форма вины есть психическое отношение правонарушителя к своим противоправным действиям и их результатам. В таком виде умысел представляет собой единство воли и сознания правонарушителя: воля и сознание—два неразрывно связанных между собой элемента умысла.
Мы уже показали ранее, что индивидуальная воля советских граждан и коллективная воля социалистических юридических лиц формируется в условиях социализма совершенно иначе, чем воля участников капиталистического гражданского оборота. У нас воля формируется под воздействием других объективных факторов, определяемых общественным, государственным, экономическим и культурным строем социализма. Подавляющее большинство советских граждан и юридических лиц во всей своей деятельности согласовывает свою волю с общенародной
251

волей, направленной на успешное строительство коммунизма в нашей стране.
Однако в области гражданских правонарушений мы встречаемся со случаями, когда воля лиц приходит в столкновение с общенародной волей, противопоставляется ей. Это — порочная воля. Она направлена на нарушение социалистического правопорядка, угодного и выгодного всему народу. Социалистическое государство и право располагают различными средствами, чтобы сломить эту порочную волю правонарушителя, покорить и перевоспитать ее.
Одним из активнейших средств перевоспитания порочной воли правонарушителя является советское гражданское право и его важнейший институт имущественной ответственности лица за свои противоправные и виновные поступки, причиняющие ущерб другому лицу. Эти поступки особенно опасны и недопустимы, когда они являются результатом умысла, в основе которого лежит упорное стремление лица причинить вред. Правонарушитель обязан ответить за этот вред, т. е. загладить его, а вместе с тем и свою вину перед потерпевшим и государством, стоящим на страже его интересов. Лицо, поджегшее чужой дом, обязано выстроить потерпевшему новый дом либо уплатить стоимость сгоревшего; гражданин, причинивший увечье другому, обязан возместить расходы на лечение и уплатить разницу в заработке потерпевшего, явившуюся результатом потери трудоспособности; колхоз, сорвавший поставку винограда по договору контрактации,обязан уплатить заводу убытки от простоя, вызванного недопоставкой и т. д.
С точки зрения психологической, для умышленной вины характерен поэтому не только волевой момент (стремление, решимость к причинению вреда, желание либо же допущение его), но и сознательный, интеллектуальный момент (понимание конкретной обстановки причинения, предвидение последствий). Оба эти элемента умысла сливаются в едином психологическом акте, причем сливаются настолько, что практически (в жизни) их очень часто почти невозможно разграничить.
Советская психология не признает дуализма воли и сознания. «Когда мы говорим о воле, мы разумеем под этим сознательную целеустремленность человека. Сознательность же требует мыслительных процессов... Без участия мышления волевое действие было бы лишено сознательности, т. е. перестало бы быть волевым действием» 1.
Советская психология учит, что сознательное волевое действие проходит в своем развитии ряд этапов: возникновение по-
1 «Психология», под редакцией К. Н. Корнилова, А. А. Смирнова и Б. М. Теплова, изд. 3, 1948, стр. 318—319: ср. Т. Г. Егоров, Психология. Военнздят, 1952. стр. 176—180.
252

•гребностей (желаний), осознание этих желаний, борьба желаний и мотивов, принятие решения, исполнение решения1.
В умышленной вине все эти этапы развития сознательных волевых действий находят свое последовательное осуществление. Лицо, ощутившее желание причинить вред другому (либо желание извлечь материальные выгоды за счет другого) и осознавшее это желание, принимает определенное решение и выполняет его. Но прежде чем принять решение, это лицо всесторонне учтет все обстоятельства, все рго е1 соптга. Именно на этом этапе развития своего психического отношения к будущим противоправным действиям и их результатам человек мысленно взвесит мотивы своих намерений и поступков.
Кстати о мотивах. Наука советского уголовного права "придает мотивам преступления большое значение. Без мотива не может быть умышленной вины; мотив порождает умысел— таково господствующее мнение советских криминалистов. А. Я. Вышинский говорит: «Не следует думать, что в каждом деле легко открыть мотив преступления, побуждения, которые можно было бы считать вполне достаточными... Установить мотив не так легко и не всегда возможно. Известна категория так называемых «безмотивных» преступлений, т. е. таких преступлений, в которых мотив оказался неустановленным. Тем не менее, мотив в каждом преступлении, если оно совершенно не в состоянии невменяемости, должен быть и не может не быть. Это так же верно, как и то, что все же в ряде случаев мотив остается нераскрытым» 2.
Наука советского уголовного права уделяет много внимания мотивам преступления, конечно, не случайно. Мотив преступления характеризует политическое лицо преступника, определяет его ответственность3: в целом ряде случаев мотив преступления рассматривается в нашем уголовном кодексе как квалифицирующее либо же как смягчающее вину обстоятельство 4.
Иначе разрешается вопрос о мотивах в советском гражданском праве. Безмотивных умышленных гражданских правонарушений, естественно, не существует, как нет и бесцельных умышленных правонарушений. Сознательные действия челове-
1 П. А. Шевырев, Психология, изд. ВЮА, 1946, стр. 173—185; см. также Н. Д. Левитов, Вопросы психологии характера, М., 1952.
2 А. Я. Вышинский, Судебные речи, М., 1948, стр. 279.
3 В одном из определений судебной коллегии Верховного суда СССР зап:;сано: «Обвинение не может считаться доказанным, если по делу не установлены место, время и мотивы совершения преступления» («Сб. постановлений Пленума и определений коллегий Верховного суда СССР», М., 1940, стр 75).
4 См. «Советское уголовное право», часть общая, М., 1951, стр. 226— 227.
253

ка исходят из мотивов и направлены на определенную цель (причинить вред, извлечь известные материальные или другие выгоды). «Мотив — это то, — пишет Б. М. Теплов, — что побуждает человека к действию, цель — то, чего человек стремится достигнуть в результате этого действия. Ставя себе ту или другую цель, человек всегда руководствуется определенными мотивами, определенными побуждениями... Мотивы — это то, что побуждает человека к постановке тех или других целей» '.
Тем не менее, советское гражданское право, регулируя имущественную ответственность за умышленное нарушение социалистического гражданского правопорядка, не придает мотивам правонарушения такого значения, как в уголовном праве: здесь достаточно установить, что эти мотивы в основе своей были антиобщественными, т. е. противоречащими советскому праву и коммунистической морали. Ими могут быть, например, корыстные мотивы (желание извлечь определенные имущественные выгоды за счет государства, за счет граждан, либо за счет социалистических учреждений, предприятий и организаций), стремление причинить вред другому лицу из озорства, мести, личной неприязни к другому либо из других низменных побуждений, желание «отличиться» в своей работе за счет ложного эффекта (скажем, за счет количественных показателей по выполнению договора поставки или договора о строительном подряде сознательно пойти на снижение качества поставляемой продукции либо качества строительства) и т. д. и т. п.
Мотивы умысла, т. е. те психические переживания, которые побуждают человека к противоправному действию (или к бездействию) , заставляют его совершить (или не совершить) тот или иной Поступок, всегда имеются в виду при определении умышленной вины в гражданском праве, но по общему правилу они (эти мотивы) не отражаются на объеме гражданско-правовой ответственности, т. е. не являются квалифицирующими либо смягчающими вину обстоятельствами, как это имеет место в советском уголовном праве. Установив, что в основе умысла лежат порочные мотивы, т. е. такие стремления и желания, которые противоречат социалистическому правосознанию и морали советского человека, гражданский суд признает правонарушителя виновным и возложит на него всю полноту имущественной ответственности.
Само собой разумеется, если при рассмотрении того или иного гражданского дела суд установит благородные мотивы, которыми руководствовался человек, нанося имущественный ущерб другому лицу (например, спасая от гибели имущество государственного юридического лица, жертвует имуществом,
1 Б. М. Т е п л о в, Психология, М., 1950, стр. 153. Ср. Т. Г. Егоров, Психология, Воениздат, 1952, стр. 179—180.
254

принадлежащим другому юридическому лицу либо гражданину), он не найдет в его поведении умышленной вины 1.
В основе противоправного умысла могут лежать только отрицательные мотивы, которые толкают человека на действия во вред социалистическому обществу и его членам, в угоду своим личным, эгоистичным интересам.
Прежде, чем принять решение, в человеке происходит определенная, острая (иногда мучительная) «борьба мотивов», в процессе которой сталкиваются противоположные чувства: чувство долга перед социалистическим обществом и согражданами и чувство частнособственнической выгоды, чувство ответственности за свои противоправные действия и надежда избегнуть этой ответственности, обмануть суд, ввести в заблуждение потерпевшего и общественность.
В «борьбе мотивов» как нигде .ярко проявляется классовая, политическая природа гражданских и других правонарушений.
Всем гражданам СССР, всем государственным, кооперативно-колхозным и общественным организациям, учреждениям и предприятиям предоставлена широкая возможность направлять свою волю на пользу строительства коммунизма в нашей стране. Подавляющее большинство их реализует эти возможности с максимальным эффектом для себя и для государства. Однако у нас есть еще немало отсталых граждан и руководителей различных организаций, над которыми довлеют пережитки старого строя. Эти частнособственнические пережитки и являются источником гражданских правонарушений. Деятельность советского суда направлена на борьбу с этими пережитками, на воспитание стойкой благородной воли наших людей. В этом творческая, созидательная роль социалистического права, его облагораживающее воздействие на психологию советских граждан.
Сознание, как элемент умышленной вины, представляет собой .сложный психологический акт. Оно включает в себя, конечно, не только предвидение последствий совершаемых действий, как о том говорится в ст. 6 «Основных начал». Оно включает в себя также отчетливое понимание всех фактических обстоятельств правонарушения (в том числе и объективно-необходимой причинной связи между действием и результатом). Оно
1 Особенно ярким примером в этом отношении может служить дело по иску Бычковой-Гончаренко к Харьковскому спортивному обществу «Динамо» («Судебная практика Верховного суда СССР», 1949, № 10; стр. 27—28, а также дело по иску Марцинюка к Управлению железной дороги имени Дзержинского (жур. «Советская юстиция», 1940, № 22, стр. 41—42).
255

не может не включать в себя и сознания противоправности действий.
Такого мнения в последнее время придерживаются многие советские юристы. Так, Б. С. Утевский пишет: «Сведение интеллектуального процесса, входящего в содержание умысла, к одному только «предвидению» или к понимаемому в том же смысле «сознанию» упрощает этот психический процесс и лишает возможности психологически дифференцировать его и тем самым уточнить юридический анализ умысла. Это упрощение усугубляется и тем, что большинство авторов ограничивают психическое отношение субъекта при умысле только последствиями деяния, отношение же к самому деянию совершенно упускают из виду» 1.
Находя такое положение ненормальным, Б. С. Утевский считает, что умышленная вина сводится не только к предвидению последствий противоправных действий в будущем, но и» к осознанию виновным как фактических обстоятельств, так и противоправности своих действий в настоящем, т. е. в момент их совершения 2.
Мы разделяем эту точку зрения. Говоря о сознании как об элементе умысла, было бы принципиально неправильным отделять будущее от настоящего: нельзя предположить, чтобы человек, предвидя последствия своих действий в будущем, не осознавал всей конкретной обстановки, в которой он совершал эти противоправные действия.
Советское гражданское право придает большое значение осознанию обстановки правонарушения. Примером этому могут служить правила Гражданского кодекса о виндикации. Согласно ст. 60 ГК от лица, которое добросовестно приобрело имущество не непосредственно у собственника, последний вправе истребовать это имущество лишь в том случае, когда оно им (собственником) утеряно или похищено у него3. ГК разъясняет далее, что приобретатель признается добросовестным, если он не знал и не должен быть знать, что лицо, от коего он приобрел вещь, не имело права отчуждать ее4.
Как видим, факту понимания (знания) фактических обстоятельств приобретения вещи в собственность (например, по договору купли-продажи) Гражданский кодекс придает решаю-
1 Б. С. Утевский. Вина в советском уголовном праве, М., 1950, стр. 187.
2 Ср. М. Д. Ш а р г о р о д с к и и, Вина и наказание в советском уголовном праве, М., 1945, стр. 6; А. А. Г е р ц е н з о н, Уголовное право, общая часть, 1948, стр. 353; Б. С. .4 а н ь к о в с к и и, Проблема ответственности в уголовном праве, 1949, стр. 106—111.
3 Это ограничение виндикации не распространяется на государственное имущество, которое, согласно той же статьи ГК, может быть истребовано от всякого приобретателя, будучи незаконно отчужденным каким бы то ни было способом.
4 Примечание I к ст. 60 ГК.
256

щее значение: если приобретатель знал, что приобретаемая им вещь не принадлежит «отчуждателю» по праву собственности, он признается недобросовестным приобретателем и обязан вернуть эту вещь собственнику в порядке виндикации. Недобросовестного приобретателя мы имеем все основания считать в этом случае лицом, которое действует не только противоправно, но и умышленно. Его умышленная вина состоит в том, что он не только предвидел последствия незаконного приобретения чужой вещи в собственность, но и знал о фактических обстоятельствах этого незаконного приобретения, т. е. знал о том, что отчуждаемая вещь принадлежит по праву собственности не «отчуждателю», а другому лицу.
Вопрос о том, понимало ли лицо конкретную обстановку, в которой оно нарушило чужие права (поставило недоброкачественную продукцию, не уплатило долг, нарушило сроки поставки товара, сроки строительства, транспортировки, либо причинило увечье и т. д.), всегда стоит в центре внимания суда и арбитража при рассмотрении гражданских дел. Если в процессе разбора дела обнаружится, что причинитель действовал (или бездействовал) с полным знанием обстановки и нанес серьезный материальный ущерб (т. е. совершил умышленное гражданское правонарушение), суд и арбитраж не ограничатся взысканием ущерба. Они пойдут дальше. По их сигналам к причинителю могут быть приняты различные меры воздействия, вплоть до привлечения к уголовной ответственности. В последнем случае гражданско-правовая вина может перерасти в уголовную, однако ее психологическое содержание от этого не изменится. Изменятся лишь правовые последствия умышленной вины (наказание вместо обычного возмещения ущерба)1.
Вопрос об осознании фактических обстоятельств правонарушения как элементе умысла теснейшим образом связан с проблемой причинной связи. В самом деле. Если причинная связь между противоправным действием и вредным результатом относится к числу объективных оснований гражданско-правовой ответственности, то вопрос о том, должен ли правонарушитель при умышленной вине сознавать эту причинную связь (как и
1 В судебной практике бывает и наоборот: если уголовный суд установит, что у подсудимого отсутствует уголовная вина, но имеется гражданская вина, он прекратит уголовное .преследование (оправдает подсудимого), но рассмотрит гражданский иск (если он был предъявлен в связи с уголовным делом) либо же предложит потерпевшему обратиться с иском в гражданский суд. При наличии умышленной гражданской вины такие случаи возможны лишь в редчайших случаях (главным образом, при умышленной неуплате долга, каковая не является у нас преступлением, если не считать злостной неуплаты задолженности по налогам по ст. ст. 59-6, 60-1 УК РСФСР, злостного уклонения от уплаты задолженности по зарплате и некоторых других случаев). Такой переход от уголовной вины к гражданской бывает чаще при неосторожных правонарушениях.

все другие фактические обстоятельства правонарушения), возникает сам по себе.
Как установлено выше (см. раздел I), причинная связь между действием и результатом существует объективно и независимо от сознания действующего лица. Это, однако, не означает, что лицо, действуя умышленно, не осознавало этой связи. Такое неосознание причинной связи возможно при неосторожной вине, когда причинитель не предвидел вредных последствий своих противоправных действий, но мог и должен был их предвидеть. Умышленная вина тем и отличается от неосторожной, что в первом случае правонарушитель предвидит вредный результат и желает (либо допускает) его. Достаточно очевидно, что предвидеть вредные последствия своих действий можно только тогда, когда хорошо представляешь себе всю последовательность будущих событий и их результаты.
Лицо, поджигающее чужой дом, наперед знает, что, если пожару не помешают какие-либо привходящие обстоятельства, то дом сгорит.
Правление промыслово-кооперативной артели, умышленно срывающее отгрузку товара по договору поставки, понимает, что недопоставка товара вызовет перебои в работе покупателя.
А. А. Пионтковский, касаясь вопроса причинной связи при умысле, пишет: «Предвидение всех фактических обстоятельств, принадлежащих к объективной стороне состава данного преступления, как последствий совершаемых действий, включает в себя тем самым еще и предвидение развития необходимой причинной связи между совершенными действиями и наступившим преступным результатом» 1.
Для установления того, что лицо сознает при умысле причинную связь между действием и результатом, не обязательно собирать доказательства, свидетельствующие о том, что оно представляло последовательность возможных событий во всех их деталях. Достаточно установить, что лицо понимало объективно-необходимую причинную связь хотя бы в основных чертах. «Если бы закон требовал для умысла убеждения в неизбежности наступления результата, — пишет Б. С. Утевский, — то это повело бы только к безнаказанности многих преступников, так как привлеченный к ответственности всегда мог бы сослаться на то, что результат его действий не представлялся ему неизбежным и что у него имелась лишь вероятность наступления преступных последствий» 2.
1 «Уголовное право», общая часть, М., 1948, стр. 340.
2 Б. С. Утевский, Вина в советском уголовном праве, М., 1950, стр. 202. См. также М. М. Исаев и А. А. Пионтковский, Вопросы уго-ловнего права, военно-уголовного права и уголовного процесса в судебной практике Верховного суда СССР, М., 1947, стр. 38. Б. С. М а н ь к о в-с к и и, указ. работа, стр. 105—107.
258

Советские цивилисты имеют все основания присоединиться к такому выводу.
В приведенных выше примерах причинители (лицо, поджигающее дом, и артель, не выполнившая договора поставки товара) с полным основанием могут быть обвинены в умышленных противоправных действиях, независимо от того, представляли ли они объективную причинную связь между действиями и вредом во всех деталях (в каких она в действительности развернулась) или же понимали эту связь лишь в общих, основных чертах.
Вопрос о сознании противоправности как элементе умысла требует специального рассмотрения. Его можно сформулировать так: если для признания данного действия умышленным необходимо установить, что деятель сознавал объективные свойства своего деяния и предвидел его последствия, то входит ли в понятие виновности (умысла) сознание деятелем противоправности своих действий?
В советской литературе по гражданскому праву вопрос о сознании противоправности поставлен М. М. Агарковым. По мнению М. М. Агаркова, факт противоправного действия (т. е. противоречия определенного поведения лица правовой норме) существует объективно. Поэтому в сознании правонарушителя понимание неправомерности его действий может быть, но может и не быть. «Так называемая субъективная противоправность, — пишет М. М. Агарков, — есть сложный фактический состав, состоящий из факта противоправного поведения (правонарушения) плюс наличие у правонарушителя умысла или неосторожности. При этом ни в понятие умысла, ни тем более в понятие неосторожности не входит в качестве их необходимого элемента сознание деятелем противоправности своего поведения».
Включение в понятие противоправности субъективного момента виновности, по мнению М. М. Агаркова, «означало бы игнорирование социальной природы права и привело бы к признанию психологической теории права Петражицкого. Юридическая наука является общественной наукой и как всякая общественная наука она не может игнорировать психологические факты, в частности, интеллектуальные и волевые свойства человека, но не может также строить на этих фактах здание общественных отношений и выводить из них правовые категории. Правовые нормы, юридические отношения, права и обязанности людей отнюдь не являются психологическими фактами. Они являются социальными фактами, т. е. относятся к качественно иной области»1.
1 М. М. Агарков, Обязательство по советскому гражданскому праву, М., 1940, стр. 145.
259

В подтверждение своей точки зрения М. М. Агарков ссылается на Маркса, который, определяя юридические отношения как волевые, в которых отражаются экономические отношения, имеет в виду не психологический факт (воля как психическое
•состояние), а факт социальный (волевые отношения между
•людьми). Наличие волевых отношений, по мнению М. М. Агар-
•кова, совсем не означает, что в психике лиц, связанных юридическими отношениями в течение всего времени существования отношений, должно иметь место определенное волевое, психическое состояние. Участники правоотношений могут, например, спать или забыть о своем долге, или же не знать о нем, но от этого юридические отношения не прекращаются. Реальность юридического отношения, следовательно, не есть реальность психического состояния, а реальность его содержания, определяемого соответствующими экономическими отношениями. Юридическое отношение реально как содержание воли господствующих классов, выраженной в правовых нормах, применение которых обеспечивается силой государства. «Конечно, для применения правовых норм и для реализации юридических отношений, — говорит М. М. Агарков, — нужны определенные Конкретные волевые акты тех или иных лиц. Правовые нормы и соответствующие им юридические отношения приводят к этим волевым актам и предполагают их, но отождествление права и юридических отношений с этими волевыми актами является грубой ошибкой» г. М. М. Агарков приходит к выводу, что сознание деятелем противоправности своего деяния не должно рассматриваться в качестве элемента умысла. «Действие закона,— пишет Агарков, — не может быть поставлено в зависимость от ознакомления с ним того или иного гражданина. Закон, устанавливая определенный порядок, обеспечивает его осуществление независимо от того, как он понят и понят ли отдельным лицом» 2.
Мы считаем эту точку зрения неправильной. М. М. Агарков отождествляет две вещи: противоправность и виновность, чего делать нельзя, так как противоправность является объективной категорией, а виновность — субъективной. Совершенно очевидно, что противоправное действие, как таковое, является объективным фактом. Совершая его, деятель может осознавать его противоправность, но может и не осознавать (например, он может не знать о противоправности либо забыть о ней). Противоправность данного действия не исчезнет от того, что она не осознавалась деятелем. Очевидно также и то, что включение в понятие противоправности субъективного фактора виновности привело бы к психологизации права. Право (его нормы) — суть воля господствующего класса, (у нас—всего народа) и его нельзя сводить к психическим отношениям отдельных лиц.
* М. М. Агарков, Цит. работа, стр. 144. 2 Т а м же.

Все это, однако, не дает никаких оснований к тому, чтобы вопрос о сознании противоправности как об элементе виновности решать отрицательно, как это делает М. М. Агарков. Ведь, понятие противоправного действия не покрывает собой понятия правонарушения. Противоправное действие (как объективный факт) является лишь составным элементом правонарушения, а последнее представляет собой единство объективных и субъективных элементов, и только в этом виде оно приводит к граж-данско-правовой ответственности. Если обнаружится, что противоправное действие совершено невиновно, то ответственность за него, по общему правилу, не наступит. Это может иметь место, например, при казусе, когда правонарушитель субъективно не осознает объективно необходимой причинной связи между действием и результатом. Это же может иметь место и в том случае, когда лицо, совершившее противоправное действие, не осознает его противоправности. Так, например, гражданин, впервые попавший в большой город, по незнанию правил уличного движения, переходит улицу там, где переход запрещен^ Нарушая правила уличного движения, гражданин совершает противоправное действие, но это действие невиновно, так как он не осознавал его противоправности. В данном случае перед нами также своеобразный казус, с тем лишь отличием, что здесь мы имеем факт неосознания противоправности, а не причинной связи между действием и результатом.
Следовательно, вопрос о сознании противоправности может и должен быть поставлен в плоскость проблемы виновности, а не проблемы противоправности, как это делает М. М. Агарков, так 'как противоправность (противоправное действие) есть объ^ ективный факт, сознание противоправности — субъективный факт.
Такова постановка данного вопроса. Другое дело, как разрешить его по существу. Действующее советское гражданское законодательство не содержит указаний на этот счет. Нет прямых указаний об этом и в советском уголовном законодательстве.
Что же касается буржуазного гражданского и уголовного права, то оно исходит из господствующего положения о том, что «никто не может оправдываться незнанием закона». Пожалуй, нет более лживой и лицемерной фикции в буржуазном праве, чем эта. В условиях, когда подавляющая масса трудящихся не только не знает всех законов, но не обучена даже элементарной грамоте, эта формула является прямым издевательством над народом.
В. И. Ленин, говоря о так называемых «промышленных судах» дореволюционной России, писал: «Всякий чиновник и судья предполагает поэтому, что каждый рабочий знает законы. Но ведь такое предположение — буржуазная ложь, ложь, сочиненная людьми имущими и капиталистами против неиму-
261

щих, такая же ложь, как и предположение, что рабочий заключает с хозяином «свободный договор». На самом деле рабочему, который с малых лет забирается на фабрику, едва-едва выучившись грамоте (а очень и очень многие и грамоте-то не могут выучиться!), законов узнать некогда и не от кого, и, пожалуй, незачем,— потому что, если законы применяют, не опрашивая его, чиновники из буржуазии, то мало пользы принесут рабочему законы! Буржуазные классы, которые обвиняют рабочих в незнании законов, сами ровно ничего не сделали для того, чтобы облегчить рабочим приобретение такого знания, и потому действительно виноваты в незнании рабочими законов не столько сами рабочие, сколько их эксплуататоры (грабители), которые владеют всей собственностью, живут чужим трудом и одни только хотят пользоваться образованием и наукой» '.
Фикция знания законов приводила и приводит на практике к тому, что 'буржуазные суды признают виновными в нарушении законов таких лиц, которые и не подозревали неправомерности своих действий, так как не знали и не могли знать этой неправомерности. По сути это осуществление принципа объективного причинения.
Иное разрешение вопрос о сознании противоправности как элементе виновности находит в социалистическом праве.
В Советском Союзе созданы все материальные и культурные условия для самого широкого ознакомления трудящихся с нормами законодательства. Советские законы выражают волю и интересы всего народа. Каждый новый законодательный акт доводится до сознания всех трудящихся и встречается ими с глубоким одобрением. У нас нет и не может быть какого-либо противоречия между законностью и правосознанием. Социалистическая законность отражает правосознание народа и, вместе с тем, воспитывает его в духе коммунизма.
Нет никакого сомнения в том, что подавляющее большинство граждан СССР знает советские законы и свято соблюдает их. Тем не менее, все это не исключает случаев, когда отдельные лица оказываются по тем или иным причинам не осведомленными в некоторых законодательных нормах и, совершая те или иные действия, не осознают их противоправности. Объективно эти действия являются противоправными, но они никак не могут быть признаны виновными. Привлечение к ответственности за совершение этих противоправных, но невиновных действий означало бы распространение на эти случаи принципа объективного причинения. Советское гражданское право, однако, отвергает этот принцип (если не иметь в виду при этом специальных случаев безвиновной ответственности, о которых сказано выше). Общим принципом ответственности признается у нас принцип вины, а не причинения.
* В. И. Ленин, Соч., т. 4, стр. 277—278.

Нельзя не отметить, что случаи, когда советские граждане оказываются не осведомленными в наших законах и, совершая то или иное действие, не осознают его противоправности, являются в практике работы судебных органов единичными. Это и понятно, т. к. основные правила гражданско-правовой ответственности достаточно известны даже тем, кто не знаком со специальными законодательными актами. Всякий советский гражданин знает, что 'нельзя расхищать общественную и личную собственность, что запрещается ущемлять личные и имущественные права других лиц, что любые договорные обязательства, если они отвечают требованиям советского закона, должны строго соблюдаться, что несоблюдение их влечет за собой материальную ответственность перед потерпевшим и т. д. В таких условиях вопрос о сознании противоправности приобретает не столько практическое, сколько принципиальное значение:
признание сознания противоправности необходимым элементом виновности лишний раз подчеркивает подлинный демократизм и гуманность социалистического гражданского права.
Таким образом, вопрос о том, может ли сознание противоправности рассматриваться как непременный элемент умысла должен получить в советском гражданском праве положительное разрешение. Определяя ответственность за совершенное правонарушение, суд обязан принять во внимание не только объективные факты (противоправность деяния, вредность, причинная связь), но и субъективный факт виновности причини-теля. Виновность же охватывает сознание всех объективных элементов деяния, включая и сознание его противоправности. Если причинитель не осознавал и не должен был по обстоятельствам данного дела сознавать противоправность своего действия, он должен быть освобожден от гражданской ответственности.
Многие советские криминалисты склоняются к положительному разрешению вопроса о сознании противоправности как элементе умысла \. Другие, наоборот, оспаривают правильность этого положения. Так, например, М. Д. Шартородский считает, что положительное разрешение вопроса о сознании противоправности не находит подтверждения в советском законе. По его мнению, ст. 6 «Основных начал» трактует о сознании общественно-опасного характера деяния, но не о сознании противо-
1 Наиболее последовательно придерживался этой точки зрения М. М. Исаев (см. его работы «Об умысле, неосторожности и сознании противоправности», жур. «Советское право», 1925, № 5; «Основные начала уголовного законодательств СССР и союзных республик», М., 1927, стр. 40). В последнее время разделяют эту точку зрения Б. С. Утевский в работе «Вина в советском уголовном праве», М., 1950, стр. 211—230 и Б. С. Мань-ковский в работе «Проблема ответственности в уголовном праве», М., 1949. стр. 107—111.
263

правности '. Такое противопоставление общественной опасности и противоправности кажется нам совершенно непонятным, так как противоправность является ничем иным, как юридическим выражением общественной опасности. От рядового гражданина СССР не требуется знания статей и параграфов кодексов. Лицо, сознающее общественную опасность и вредность своих деяний, тем самым сознает и их противоправность.
М. Д. Шаргородский считает также, что признание сознания противоправности элементом умысла не приемлемо для советского права и по принципиальным соображениям, так как оно используется сейчас наиболее реакционными элементами в Западной Европе и в США для обоснования безответственности фашистских преступников ссылкой на то, что они, якобы, в момент совершения преступления «не сознавали его противоправности». Этот довод кажется нам еще менее убедительным, чем первый.
Тот факт, что фашистские адвокаты в своих попытках спасти фашистских головорезов вспомнили и обратились к указанному принципу, ни в какой мере не 'порочит демократической и гуманной идеи, которая заложена в этом принципе. Весьма знаменательно, что когда дело идет о расправе над трудящимися, буржуазные юристы обычно обходят этот принцип и широко используют против них фикцию знания закона. Зато они оказываются не в меру «демократичными», когда надо спасать своих обанкротившихся хозяев. Поистине — «одна и та же идея в различных конкретных исторических условиях может быть и реакционной и прогрессивной» 2.
Против включения сознания противоправности в число составных признаков умысла выдвигается, наконец, тот мотив, что признание этого признака обязательным возтлагало бы на судебные органы «обязанность доказывать в каждом конкретном случае, что виновный сознавал 'противозаконность и преступность своего поведения» 3. Мы не можем согласиться и с этим. Советские судебные органы, решая вопрос об ответственности лица за совершенное правонарушение, тщательно исследуют как объективные, так и субъективные элементы этого правонарушения. Естественно, что суд не может уклониться и от исследования психического отношения правонарушителя к своим действиям и, в частности, от исследования того, сознавал или не сознавал он противоправность своих действий. Так и
1М. Д. Шаргородский, Рецензия на указанную выше работу А. А. Герцензона, жур. «Советское государство и право», 1948, № 12, стр. 59; его же «Вина и наказание в советском уголовном праве», М., 1945, стр. 6.
2 А. А. Ж Д а н о в, Выступление на дискуссии по книге Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии», М., 1947, стр. 21.
3 Я. М. Б р а и н и н, Некоторые вопросы учения о составе преступления в советском уголовном праве, «Ученые записки юрфака Киевского госуниверситета», вып. IV, 1950, стр. 72.
?64

поступают наши судебные органы 1. Это подтверждается богатой судебной практикой. Достаточно привести в связи с этим следующие примеры.
Гр. Баталкина была признана виновной в том, что, будучи весовщиком товарного склада ст. Вологда, она, нарушив инструкцию о транспортировке овощей, допустила погрузку и отправку двух вагонов моркови навалом вместо того, чтобы отправить ее в таре. В результате отгруженная навалом морковь в пути следования пришла в полную негодность. Линейный суд Северной железной дороги осудил Баталкину по ст. 111 У К РСФСР. По кассационной жалобе осужденной дело было рассмотрено железнодорожной коллегией Верховного суда СССР, которая приговор Линейного суда отменила и дело о Баталки-ной производством прекратила по следующему мотиву: «Из показаний зав. товарной конторой Симакова видно, что работники товарной конторы с указанной выше инструкцией ознакомлены не были. Это обстоятельство подтвердила и свидетель Евтеева. Начальник льдопункта ст. Вологда свидетель Воробьев показал, что свежие овощи грузились в вагоны всегда навалом. При таких условиях следует признать, что обвинение Баталки-ной является необоснованным» 2.
10 февраля 1941 г. Президиум Верховного Совета СССР издал Указ о запрещении продажи, обмена и отпуска на сторону оборудования и материалов и об ответственности по суду за эти незаконные действия3. 11 февраля 1941 г. начальник технического снабжения управления речных 'путей Нижне-Иртышского бассейна Калганников отдал распоряжение об отпуске 12 куб. метров строительного материала своему 'заместителю Артемьеву, а на следующий день разрешил ему отлучиться с работы для перевозки этих материалов. Линейный суд Иртышского бассейна осудил Калгаиникова и Артемьева по Указу от 10 февраля 1941 г.
Рассматривая дело в порядке ст. 15 Закона о судоустройстве, водно-транспортная коллегия Верховного суда СССР при-знала, что в действиях осужденных отсутствует нарушение Указа от 10 февраля, так как последний был опубликован в местной печати лишь 12 февраля, и осужденные не знали о противоправности своих действий. Учитывая эти обстоятельства,
1 «Из орбиты судебного исследования,—• пишет Я. Б. Левенталь, — не может быть вовсе устранен вопрос, знал или знает ли участник процесса тот закон, на котором основано право на иск или возражения против него», («К вопросу о презумпциях ,в советском гражданском процессе», жур. «Советское государство и право», № 6, 1949, стр. 63).
М. М. Исаев сообщает, что Верховный суд СССР как в мирное, так и в военное время «прекращал дела за отсутствием состава преступления, если нарушение новой нормы имело место в первое время'действия закона, а виновный не мог еще знать о новом законе», («Советское право в период Великой Отечественной войны», т. 2, М„ 1948, стр. 26).
2 «Судебная практика Верховного суда СССР», 1949, № 6, стр. 35—36.
3 «Ведомости Верховного Совета СССР» от 16 февраля 1941 г., № 8.
265

водно-транспортная коллегия приговор линейного суда в части нарушения Указа отменила и дело прекратила.
Пленум Верховного суда СССР вынес по данному делу следующее постановление: «Из показаний Калганникова на суде видно, что о существовании Указа он узнал еще 11 февраля 1941 года, так как еще утром слышал этот Указ по радио. Газеты были доставлены в учреждение в 11—12 часов дня 12 февраля... При таких условиях следует признать, что вывод коллегии о том, что Артемьев не знал о существовании Указа. не вытекает полностью из обстоятельств дела, а в отношении Калганникова по делу прямо следует считать установленным, что он о существовании Указа знал. Поэтому следует считать, что в деле имеются данные, свидетельствующие о том, что как Калганнико1В, так и Артемьев приняли участие 'в операциях с лесоматериалами, зная, что эти операции не являются законными». Учитывая изложенное, Пленум Верховного суда СССР постановил: Определение водно-транспортной коллегии отменить, а 'дело передать в ту же коллегию на новое рассмотрение1.
Таким образом, Верховный суд СССР, как и все другие судебные органы нашей страны, придает весьма важное значение сознанию противоправности и последовательно рассматривает это сознание как важный элемент виновности. Это ,не значит, конечно, что гражданские суды исходят при этом из презумпции незнания закона. Наоборот, обсуждая вопрос о сознании противоправности, они исходят из презумпции знания закона, что вполне соответствует общему принципу гражданско-право-вой ответственности, которая построена на презумпции виновности правонарушителя: последний предполагается виновным, •пока не будет доказано обратное2.
Говоря о презумпции знания закона, как и о презумпции
1 «Сб. постановлений Пленума и определений коллегий Верховного суда СССР за 1941 т.», М. 1947, стр. 37—38. См. также следующие дела где вопрос о сознании противоправности обсуждался специально: дело Гладких («Сб. постановлений Пленума и определений коллегий Верхов-лого суда СССР за 1941 г.», М., 1947, стр. 38); дело Парфенова («Сб. постановлений Пленума и определений коллегий Верховного суда СССР за 1944 г.», М., 1948, стр. 131); дело Чоковадзе, («Судебная практика Верховного суда СССР», № 5, 1949 г., стр. 43).
2 Согласно ст. 118 ГК, должник «освобождается от ответственности за неисполнение, если докажет, что невозможность исполнения обусловлена обстоятельством, которого он не мог предотвратить». Аналогичное правило установлено в отношении делинквента, который освобождается от обязанности возместить вред, «если докажет, что он не мог предотвратить вред» (ст. 403 ГК). Принцип презумпции виновности в литературе по советскому гражданскому праву не встречает возражений, если не считать возражений К. С. Юдельсона, который полагает, что «презумпция виновности чужда не только уголовному, но и гражданскому советскому праву и процессу», так как «дело не в какой-либо весьма искусственной презумпции, а в целесообразном распределении тяжести доказывания юридических фактов между сторонами» («Проблема доказывания в советском гражданском процессе», М., 1951, стр. 288).
266

виновности, советские цивилисты всегда имеют в виду, что хотя советское гражданское право и процесс признают эти (как и некоторые другие) презумпции, но они не знают неопровержимых презумпций. Презумпция знания закона (как и презумпция виновности в целом) может быть опровергнута в процессе рассмотрения дела. Подтверждением этому может служить ст. 5 ГПК РСФСР (как и соответствующие статьи ГПК Других союзных республик), согласно которой юридическая неосведомленность, малограмотность и тому подобные обстоятельства не могут быть использованы во вред ответчику. Опровержение презумпции знания закона является у нас (в противоположность буржуазному гражданскому праву и процессу) не только обязанностью правонарушителя, но и обязанностью суда, который по своей инициативе должен обсудить этот вопрос и обеспечить полную гарантию прав и интересов каждой из сторон в процессе. Эти основные положения советского гражданского права и процесса в одинаковой мере относятся и к опровержи-мости презумпции виновности правонарушителя в целом '.
Таким образом, у нас нет оснований к тому, чтобы сознание противоправности не рассматривать как составной элемент умысла.
Подытоживая сказанное, можно заключить, что сознание как элемент умышленной вины включает в себя: 1) отчетливое представление причинителя о всех фактических обстоятельствах правонарушения; 2) ясное представление вредных последствий своих действий и 3) понимание противоправности этих действий.
Глава 10. НЕОСТОРОЖНАЯ ВИНА
Неосторожная вина приобрела в советском гражданском праве большее значение, чем вина умышленная. Это объясняется тем, что собственно-гражданские правонарушения (т. е. такие, которые не являются одновременно и уголовными) совершаются у нас по неосторожности гораздо чаще, чем по умыслу.
Преимущественное значение неосторожной вины как субъективного основания гражданско-правовой ответственности опре-
1 См. в связи с этим следующие, наиболее интересные определения Судебной Коллегии Верховного суда СССР по гражданским делам: по иску Джалиашвили к Храмгэсстрою («Сб. постановлений Пленума и определений коллегий Верховного суда СССР за 1941 г., М., 1947, стр. 112»);
по иску Краснодарского жиркомбината к Управлению железной дороги им. Ворошилова, там же, стр. 128; по иску «Главнефтесбыта» к Управлению Ташкентской железной дороги. («Сб. постановлений Пленума и определений коллегий Верховного суда СССР за 1942 г., М., стр. 191»); по иску Сергеевой и других к Крейзмаиу. («Сб. постановлений Пленума и определений коллегий Верховного суда СССР за 1943 г., М„ 1948, стр. 207—208»);
по иску Аздузтреста к управлению Каспфлота. («Судебная практика Верховного суда СССР, 1948, № 5, стр. 35—36»).
267

деляет и тот интерес, который проявляет наука советского гражданского права к изучению этой формы вины. Однако нельзя не отметить, что теоретическая разработка проблемы неосторожной вины в нашей литературе далеко не соответствует той общественно-политической важности, которую придают советские судебные и арбитражные органы неосторожным правонарушениям. Между тем от правильного разрешения проблемы неосторожной вины во многом зависит успешное рассмотрение большинства гражданских дел, а вместе с тем и осуществление важнейшей задачи советского правосудия по коммунистическому воспитанию советского народа.
Борьба с небрежностью в работе, с неоперативностью и «неумелостью» в выполнении порученных заданий, борьба с .беспечностью, «безрукостью» (Ления) и нерадивостью в труде — всегда была и остается в центре внимания нашей партии.
Предоставляя каждому гражданину СССР неограниченные возможности для развития своих индивидуальных способностей, всесторонне поощряя полезную инициативу и активность, социалистическое государство, вместе с тем, предъявляет к человеку повышенные требования. В период, когда Советский Союз, страны народной демократии, все прогрессивное человечество' ведут борьбу с темными силами империалистической реакции, пытающимися развязать новую мировую войну, у нас особенно нетерпимы всякие .проявления неорганизованности, беспечности и недисциплинированности. Это осознает подавляющая масса советских граждан, хотя у нас еще далеко не единичны случаи халатного, безразличного отношения к общественному долгу и интересам сограждан.
Систематическая и упорная борьба с этими чуждыми проявлениями определяет главную задачу советского социалистического права в современный период.
В свете этой задачи становится понятным то внимание, которое уделяет 'сейчас наша наука и практика неосторожным гражданским правонарушениям, наносящим огромный вред делу хозяйственного и культурного строительства страны и отдельным гражданам СССР,
Правовой анализ неосторожных правонарушений, а вместе с тем и неосторожной вины как обязательного элемента состава этих правонарушений, представляет немалые трудности.
Главная трудность при этом состоит в установлении психологического содержания неосторожного действия либо бездействия. Как отмечено выше, неосторожная вина, в отличие от умысла, характеризуется тем, что, действуя неосторожно, чело-
268

век не предвидит вредных 'последствий своих действий (хотя и должен их 'предвидеть), а потому и не желает этих последствий, либо же предвидит, но легкомысленно надеется предотвратить их. Если это определение1 неосторожной вины .признать бесспорным, то, естественно, возникает вопрос: входят ли в неосто-рожную вину в качестве непременных ее элементов сознание и воля правонарушителя? Иначе говоря,— наполнена ли неосторожная вина, как и умысел, известным психическим содержанием либо же она представляет собой определенную «психическую 'пустоту», а поэтому от нее, как от субъективного основания ответственности, следует отказаться и строить ответственность за неосторожные действия на одних объективных основаниях?
В разрешении этих вопросов, как и в раскрытии подлинного содержания понятия неосторожности в целом, буржуазная доктрина обнаружила полную несостоятельность.
Буржуазные юристы не раз пытались ликвидировать институт неосторожной вины и «обосновать ответственность за неосторожные деяния исключительно на объективных условиях действия» 2. Одни из них при этом открыто призывали к построению ответственности за неосторожные правонарушения на принципе голого вменения (Рупп), другие трактовали неосторожность как «умышленное опасное состояние» (Штю-бель) либо как «умышленное бездействие» (А. Фейербах) 3.
В дореволюционной русской литературе эти теории поддерживал Н. Д. Сергеевский. «Закон, — писал он, — обращая свои запреты к гражданам, повелевает им воздерживаться не только от поступков, наносящих наличный вред, но... и от действий, заключающих в себе опасность вреда». Однако, говорит он далее, поскольку никакой законодатель не в состоянии был
1 «Основные начала», ч. 2, ст. 6.
2 См, Н. С. Т а г а н ц е в, Русское уголовное право, т. I, СПб, 1902, ст^У 609. Он указывает в качестве примера на Руппа, который видит основания ответственности за неосторожные действия 'не в воле и сознании деятеля, т. е. н'е в виновности (так как таковая, по мнению Руппа, отсутствует при неосторожности), а в причинной связи 'между действием и результатом. «Оо1и5 е^ си1ра,—пишет Рупп,—отличаются друг от друга тем, что в первом причинное соотношение наступившего результата отразилось в создании действующего..., а при неосторожности эта причинность не отражается в сознании» («Мойегпез КесШ ипс1 УегэсЬиИипе», 1880, 5. 70). Н. С. Та-ганщев по поводу этих слов справедливо замечает, что теория Руппа по существу, представляет возвращение к теории фактического вменения, ибо «причинность существует и в действиях умалишенного и в явлениях, вызванных действиями животного или силами природы, а основать преступность и наказуемость только на существовании причинности, значит — ниспровергнуть основы современного учения о преступности и наказуемости» (там же, стр. 610).
3 Такое сведение неосторожной вины к умыслу вполне отвечает духу гегелевской философии права—теории ничем не обусловленной свободы воли. Гегель также низводил вину только к умыслу (см. Соч., т. VII, М.—Л„ 1934, стр. 135).
269

до сих пор перечислить и определить составы всех опасных действий, то он еще в общей норме о неосторожности устанавливает наказуемость таких действий, которые без умысла со стороны деятеля повлекли за собой какой-либо запрещенный в законе вред и тем доказали свою опасность. Таким образом^ в действительности наказываются здесь не последствия, вызванные без умысла, а действия, которые «заключали в себе известную вероятность наступления вредного последствия, определяемую по данным житейского опыта» '.
Как видим, Сергеевский, в конечном итоге склоняется к теории объективного вменения, в связи с чем Таганцев вполне уместно ставит следующий вопрос: «Причинение вреда—вот основание наказуемости; но в чем же мы отличим, при такой постановке неосторожное убийство от 'случайного, так как и в последнем есть вред, свидетельствующий об опасности вызвавшего его деяния?» 2. Действительно, стоит так поставить вопрос, чтобы позиция Сергеевского предстала перед нами как явно объективистская.
На той ж.е позиции, по существу, стоял Г. С. Фельдштейн. Ответственность за неосторожное правонарушение он также считал выражением объективного вменения. Исходя из того, что в небрежности отсутствует главный — волевой момент (деятель не желает вредного результата, иногда и не предвидит его, хотя и должен предвидеть), он приходит к выводу, что при небрежности нельзя усмотреть и грана психической связи между действием и волей. «Уже самый термин «должно», — пишет Г. С. Фельдштейн, — указывает нам, что... мы имеем здесь дело с теми случаями, когда лицу действующему прилагается мерка объективная, когда не оправляются с тем, мог ли он по своим способностям предвидеть известные последствия. В этих случаях преступному агенту ставят в вину исключительно то, отчего он не поступил так, как это было необходимо в соответствии с интересами общежития. Здесь мы не замечаем уже и следа субъективной связи и имеем попросту дело со случаем фактического вменения, со .случаем объективного вменения по масштабу социальному» 3.
Таким образом, в буржуазной науке речь идет о ликвидации неосторожной вины как основания ответственности, но не об устранении ответственности за неосторожные правонаруше-
' Н. Д. С е:р г е е в с к и и, Русское уголовное право, часть общая, СПб. 1908, стр. 261.
2 Н. С. Таганцев, указ, работа, стр. 614.
зг. С. Фельдштейн, Учение о формах виновности е уголовяом праве, М., 1902, стр. 85. Именно поэтому Г. С. Фельдштейн считал, что вся область так называемой «сознаваемой» вины (все случаи предвидения результата), включая и неосторожную вину в форме самонадеянности (1ихипа), должна относиться к умыслу (там же, стр. 68—70).
270

ния 1. Дело сводится к тому, чтобы освободить суд от необходимости установления психической связи между неосторожным действием и волей деятеля, т. е. к тому, чтобы развязать руки буржуазному суду для открытого произвола и расправы с нарушителями закона по принципам объективного вменения. В этом политический смысл рассмотренных выше теорий 2.
Таково основное направление буржуазной науки. Однако среди буржуазных правоведов были и такие, которые придерживались противоположного мнения. В русской дореволюционной литературе к числу их относился Н. С. Таганцев, Трактуя ответственность за неосторожные правонарушения, он не раз выступал против игнорирования волевых и интеллектуальных моментов как субъективного основания этой ответственности. Основание такой ответственности он усматривал «в неисполнении обязанности действовать осторожно, в недостатке правомерной воли: виновный мог предвидеть, что из его действия произойдет вред правоохраненному интересу, но не оказал надлежащей заботливости, вред произошел, а потому он и отвечает за него...» 3.
Н. С. Таганцев неоднократно указывал, что одно фактическое причинение не может служить достаточным основанием ответственности за неосторожные действия, пока «мы не откроем субъективной виновности действующего». «Поэтому,— писал он, — мы и разделяем все неумышленные посягательства на правоохраненный интерес, на вменяемые и невменяемые, Подобно тому, как признаком умышленных деяний является действительное проявление дееспособности в деянии, так характеристическим признаком неумышленных, но вменяемых деяний ставится возможность проявления этих элементов, т. е. возможность сознания и возможность правомерного хотения, при известном напряжении или изменении психической деятельности; напротив того, характеристическим признаком невменяемых деяний должна быть признана невозможность такого проявления... При таком воззрении проявления виновности умышленной и неосторожной представляются, в основных чертах, аналогичными» 4.
1 «Пусть в неосознанной неосторожности нет вины,— писал Немиров-ский,—но репрессия ее 'полезна или даже необходима для охраны правовых благ, при современном развитии техники, распространенности механических двигателей, при современном темпе оборота, в век пара и элек-тоичества. Обществу нужно сохранить себя от тех, кто не в состоянии приспособиться к окружающим условиям, и наказание сослужит и здесь свою службу» (Э Немировский, Основные начала уголовного права,^ Одесса, 1917, стр. 367).
2 См. в связи с этим работу Б. С. М а н ь ко вс к ог о, «Проблема ответственности в уголовном праве», 1949, стр. 58—60, где дается критика позднейших буржуазных теорий об ответственности за неосторожные правонарушения.
а Н. С. Таганде.в, Указ. работа, стр. 615.
* Т а м же. Отмежевываясь затем от упомянутых выше теорий Руппа,,
271

Мы привели эти пространные выдержки из произведения Н. С. Таганцева, чтобы показать, что в вопросе-о неосторожной вине он, в противоположность Г. С. Фельдштейну, стоял в общем на верной позиции. Его формула о единстве умышленной и неосторожной вины (если ее взять отвлеченно, алгебраически) в основных своих чертах наиболее близка к правильному разрешению данной проблемы '.
Однако правоведение не математика, и оно не приемлет отвлеченных формул, пригодных для всех времен и народов.
Основной методологический и политический порок взглядов Таганцева на неосторожную вину (как и всех других подобных буржуазных теорий) состоит в их антиисторичности и мнимой аполитичности. Прикрывшись абстрактно-психологическим и формально-юридическим анализом субъективных оснований ответственности, он оказался неспособным вскрыть классовый характер этих оснований.
Между тем, характер этих субъективных оснований ответственности в разных общественно-экономических формациях принципиально различен, и он не может быть иным, поскольку всякие психические явления (в том числе и те, которые характеризуют волю и сознание правонарушителя) детерминированы определенным окружающим объективным миром, отражают его, обусловливаются конкретной исторической обстановкой, в которой живет и борется человек.
Штюбеля, А. Фейербаха, Таганцев пишет: «Предполагая далее, что неосторожность и умысел, суть только оттенки субъективной виновности, выразившейся в посягательстве на правоохраненный интерес, я не могу, конечно, видеть в неосторожности преступного бездействия, так как она может быть элементом как посягательства на запреты, так и посягательства на требования закона; еще менее можно, 'по моему мнению, конструировать неосторожность, как правоопасное деяние, так как она всего чаще является элементом деяний, причиняющих правоохраненным интересам вред, а не только ставящим их в опасность. ...Неосторожная вина дополняет собой вину умышленную, .вместе с нею противополагаясь деяниям невменяемым; поэтому она характеризуется двоякого рода признаками, отличающими ее от умысла и от деяний невменяемых.
Первого рода признаком является отсутствие сознания учиненного посягательства на правоохраненный интерес и, притом, или вообще, или по отношению к конкретным условиям деяния при так называемой самонадеянности...
Другим признаком неосторожности, отличающим ее от невменяемых, в особенности от случайных деяний, является возможность сознания учиненного и возможность предвидения последствия» (там же, стр. 615—617).
1 Отмечая Н. С. Таганцева, как автора, который, хотя и в абстрактной форме, но наиболее близко подошел к правильному пониманию неосторожной вины, мы должны при этом иметь в виду, что этот буржуазный ученый пережил определенную эволюцию в своих правовых и политических взглядах. Начав с относительно прогрессивных высказываний о вине в уголовном праве (в конце прошлого столетия, когда именно и была написана его книга, на которую мы ссылаемся), он перешел затем в лагерь ярых сторонников царского самодержавия и закончил злобными нападками на молодую Советскую власть.
272

Неосторожное (как и умышленное) правонарушение в условиях буржуазного строя выражает собой непримиримые противоречия капитализма между господствующей верхушкой (и внутри ее) и интересами подавляющей массы угнетенных и эксплуатируемых. Иллюстрацией тому может 'служить любое неосторожное гражданское правонарушение, начиная от случаев «небрежного» отношения предпринимателя к технике безопасности и охране труда рабочих на предприятии и кончая случаями «беспечного» отношения квартиронанимателя к уплате квартплаты домовладельцу и к его имуществу, переданному 'в пользование по договору жилищного найма. Здесь отсутствуют побудительные мотивы к противоположному поведению, ибо предприниматель-буржуа в столь же малой степени заинтересован в сохранении здоровья и безопасности рабочего, как последний—в сохранении имущества домовладельца либо в увеличении его прибылей. Неосторожные правонарушения являются поэтому неизбежными и органически присущими капитализму явлениями наряду с прочими «эксцессами» и «язвами», которыми так богат современный капиталистический 'строй.
Неосторожные (как и умышленные) правонарушения в условиях социализма совершаются в иной объективной обстановке, обусловливаются иными причинами. Социализм не порождает объективных условий для правонарушений. Правонарушения при социализме объясняются наличием «родимых пятен» прошлого строя — пережитков капитализма в сознании отдельных людей и чуждым влиянием буржуазною мира. По мере изживания капиталистических пережитков будут исчезать и неосторожные правонарушения.
Отсюда ясно, что успешный анализ неосторожной вины как субъективного основания гражданско-правовой ответственности, возможен только в конкретных исторических условиях, в которых совершаются гражданские правонарушения.
Слово неосторожность имеет весьма широкий смысл, включающий в себя самые различные оттенки человеческой неосмотрительности. Недаром говорят: «Неосторожность бьет посуду в доме, и она же бывает причиной раздора целых государств» '.
При анализе понятия вины термин неосторожность будет
' В. Даль, Толковый словарь, т. 2, М., 1935, стр. 541. Он же поясняет: «Не осторожен, кто не стережется, не бережется, не остерегается, не оберегается,, не опасается, не пасется, не держит опаски; неосмотрительный, неопасливый, иеоглядчивый, опрометчивый, нерассудительный на дело. Ср. «Небрежный, нерадивый, беспечный, делающий дело как-нибудь, зря, как ни попало, плохо, беззаботно» (там же, стр. 518). Ср. Б. М. Волин и Д. Н. Ушаков, Толковый словарь русского языка, т. 2, М. 1938. стр 480, 526.

интересовать нас, однако, только в одном смысле: .неосторожность рассматривается здесь как психическое отношение правонарушителя к своим действиям и их результатам. Такого вида неосторожность является субъективным основанием гражданско-правовой ответственности и противоположна объективным ее основаниям в форме халатности как бездействия, поскольку последнее (как противоправное бездействие) может быть совершено не только по неосторожности, но и по умыслу 1.
Как уже указывалось, главная трудность определения понятия неосторожной вины состоит в установлении ее психологического содержания, т. е. в ответе на вопрос о том, входят ли в неосторожную .вину 'в качестве непременных ее элементов сознание и воля правонарушителя?
Мы решительно отвергаем как теории, отрицающие волю и сознание при неосторожных правонарушениях (см. выше), так и теории, искусственно и механически разделяющие волю и сознание при 'неосторожных правонарушениях и рассматривающие неосторожность как упречное состояние интеллекта в противоположность умыслу как упречному состоянию воли2.
При разрешении данного вопроса мы исходим из единства умысла и неосторожности, полагая, что оба эти понятия, вместе взятые, составляют .единое понятие вины и в своей совокупности могут быть противопоставлены лишь «случаю» (казусу) как безвиновному состоянию, при котором причинитель не
' В советской литературе этот вопрос нельзя признать решенным. Криминалисты до последнего времени спорят^о том, как следует понимать слова ст. 111 УК РСФСР: «халатное отношение к.службе, т. е. небрежное или недобросовестное отношение к возложенным по службе обязанностям»; то ли рассматривать халатность как объективное основание ответственности , (как бездействие), то ли понимать ее как субъективное основание этой ответственности. Так, комментаторы УК РСФСР считают, что халатность во всех случаях означает неосторожную вину (А. Трай-нин, В. Меньшагин, 3. Вышинская, Уголовный кодекс РСФСР, Комментарий ,1944, стр. 151), а поэтому рассматривают халатность и небрежность как тождественные. Другие авторы относят 'небрежность (о которой говорит ст. 111 УК) к объективной стороне состава преступления (Б. С. Утевский, Вина 'в советском уголовном праве, М., 1950, стр. 303-307).
ГК не дает, оснований для подобных споров. Говоря в разных статьях (118—122, 151, 403, 404) о неосторожности и небрежности, он во всех случаях рассматривает эти понятия, как идентичные, имея в виду, что они выражают виновность причинителя. Что же касается самого слова «небрежность» (как и других равнозначных слов вроде «недобросовестности», «упущения», «халатности» и пр.) то, смотря по обстоятельствам и логической связи, его можно рассматривать двояко: в одних случаях небрежность может выражать субъективное основание гражданско-правовой ответственности (т. е. психическое состояние правонарушителя—его вину), в других случаях — как объективное основание этой ответственности в форме бездействия. Мы говорим здесь о небрежности, как о неосторожной вине. О бездействии см. раздел I.
2 Этой теории придерживался М. М. Агарков.
274

мог и не должен был предвидеть и предотвратить вредные последствия своих действий.
Отсюда мы делаем вывод, что в понятие неосторожной вины составными элементами входят как воля, так и сознание правонарушителя, которые и являются психологическим содержанием неосторожной вины. Из этого вовсе не вытекает, что между неосторожностью и умыслом можно поставить знак равенства. Неосторожность как форма вины по своему психологическому содержанию отличается от умысла, но это отличие не качественное, а количественное: при неосторожности воля и сознание лица проявляются с меньшей интенсивностью, чем при умысле, но не исключаются совсем. Особенностью психологического процесса при неосторожности, как о том говорит закон, является то, что, действуя (либо бездействуя) неосторожно, лицо не предвидит вредных последствий своих действий, а потому и не желает их, либо же, предвидя эти вредные последствия, не только не желает, но надеется на предотвращение их. Непредвидение, нежелание, надежда на предотвращение вреда и составляют специфику неосторожной вины. Но эта специфичность характеризует лишь одну сторону психологического процесса неосторожной вины. Другая его сторона характеризуется пренебрежением (невниманием) к своей обязанности не причинять вреда: лицо, причинившее вред, могло и должно было предвидеть и предотвратить этот вред, но не приложило к этому достаточно волевой и умственной энергии.
Обе стороны неосторожной вины в сочетании (недостаточная интенсивность предвидения и предотвращения вреда и пренебрежение обязанностью предвидения и предотвращения вреда) отличают неосторожную вину от умышленной, но не настолько, чтобы рассматривать ее как качественно противоположную умыслу: воля и сознание лица проявляются при неосторожности, как при умысле, с той лишь разницей, что там и тут они проявляются с разной интенсивностью и в разных конкретных формах — в активной форме при умысле и в недопустимо пассивной при неосторожности.
Человек, в шутку столкнувший в воду другого, плохо умеющего плавать, не желал ему смерти и не допускал ее. Действуя неосторожно, он не предвидел вредных последствий, хотя мог и должен был их предвидеть, либо же легкомысленно надеялся их предотвратить.
Дирекция снабженческой организации из-за неоперативности в работе сорвала своевременную доставку строительных материалов на стройплощадку, в результате чего имел место вынужденный простой рабочих. Бездействуя неосторожно, дирекция не предвидела простоя, не желала его, хотя могла и должна была его предвидеть, либо неосновательно надеялась, что стройучасток возможно обойдется некоторое время без строительных материалов.
275

Было бы ошибкой думать, что в приведенных примерах причинение явилось результатом объективного стечения обстоятельств, без всякого участия воли и сознания причинителя. Воля и сознание здесь есть, но порочность их состоит в недостаточной интенсивности и направленности. Причинитель должен был действовать иначе, чем он действовал на самом деле, проявил недопустимую пассивность, хотя и имел возможность поступить иначе (не толкать человека в воду, организовать своевременную доставку стройматериалов на участок). Следовательно, качественные различия можно усматривать лишь между виной и казусом, но не между отдельными формами единого понятия вины» 1.
1 Иного мнения придерживается Л. А. Лунц. Он считает, что различие между умышленной и неосторожной виной носит не количественный, а качественный характер («Общее учение об обязательстве», М., 1950, стр. 336), хотя и не приводит никаких доказательств в подтверждение этого положения. Напротив, это положение автора находится в прямом противоречии с тем, что написано им несколькими страницами выше, где он дает общее определение понятия вины в гражданском праве: на стр. 319 и 320 он говорит о вине, как о таком отношении лица к его собственному противоправному поведению, которое определяется как интеллектуальным, так и волевым моментом, и приводит затем характеристику различных форм вины, не указывая на качественные особенности неосторожной вины.
Еще более непонятна позиция Б. С. Антимонова. Он правильно утверждает, что «везде, где советское право указывает на вину, — эта вина имеет в своей основе психологический момент» («Значение вины потерпевшего при гражданском правонарушении», М., 1950, стр. 90), полагая очевидно, что «психологический момент» включает в себя как волевой, так и сознательный процесс. В другом месте он наполовину солидаризируется с порочной формулой М. М. Агаркова, характеризующей умысел как упречное состояние воли, а неосторожность — как упречное состояние интеллекта. «Первая часть этого определения,— пишет Б. С. Антимонов, имея в виду формулу Агаркова, — не вызывает возражений в том смысле, что упрек поставлен волевому акту, проявлению воли в поведении. Вторая же часть, определяющая неосторожность, с нашей точки зрения неточна, поскольку в ней содержится противопоставление воли интеллекту, а упрек отнесен именно к интеллекту» (там же, стр. 93).
По нашему мнению, эта формула не только не точна, а просто не верна, причем как в первой, так и во второй своей части. Воля и сознание представляют собой единый психологический акт и не могут противопоставляться друг другу как при умысле, так и при неосторожности. Это. в конечном итоге, признает и Б. С. Антимонов, когда в третьем месте своей работы пишет: «То субъективное состояние, которое в науке права называется неосторожностью, является состоянием психики человека. Следовательно, обсуждая вопрос о неосторожности, мы должны считаться (!) с наукой психологии. А согласно этой науке нельзя противопоставлять познавательные переживания волевым. Их можно только различать» (там же, стр. 93). Автор приходит затем к выводу, что поэтому и умышленную вину, собственно, тоже нельзя относить исключительно к волевому процессу, поскольку волевой акт также «предполагает сознательное действие, сопровождающееся тесно и сложно с ним связанными познавательными актами» (там же), и ссылается при этом на правильное положение Н. Г. Александрова о том, что «всякая воля всегда является тем или иным выражением сознания во вне» (Н. Г. Александров, К вопросу об определении права, «Ученые записки ВИЮН», вып. II, 1949, стр. 39). Из последующего изложения данного вопроса так и не возможно установить, какой же концепции придерживается автор.
276

Б. С. Маньковский поступает правильно, когда начинает анализ неосторожной вины с положений классиков марксизма-ленинизма об активной роли человеческого сознания. «Воля личности,— пишет он,— ее характер, сознание складываются, обусловливаются под влиянием данных социальных условий, той классовой среды, в которой формируется личность. Но сознание личности, хотя и руководствуется определенными классовыми представлениями, хотя и детерминировано, тем не ме-,нее не является пассивным механическим фактором, а обладает субъективной возможностью как для принятия, так и для непринятия решения совершить преступление. Воля личности является одним из важнейших моментов в детерминированности поведения личности». И далее: «Потенциальные возможности личности весьма значительны. Она при определенных условиях, относясь с должным вниманием к выполнению своих обязанностей, может предотвратить наступление преступного результата» ).
Подтверждая это положение примерами и приходя к выводу, что различные посягательства в форме неосторожности свидетельствуют о том, что личность в своем поведении пренебрегла долгом и прямой возможностью предотвратить результат, Б. С. Маньковский заключает: «Активная роль человеческого сознания при надлежащем отношении лица к своему долгу в полной мере может проявиться и при небрежности. На этом и основывается уголовная ответственность при небрежности»2. К сожалению, автор не развивает этого тезиса и не дает психологического анализа неосторожной вины в советском праве. Между тем, основываясь именно на этом положении, можно показать принципиально иную природу 'неосторожных правонарушений в наших условиях, 'в отличие от капиталистических.
В социалистических условиях человеку предоставлены неограниченные возможности дать всей своей деятельности, а следовательно, воле и сознанию направление, выгодное всему обществу. При социализме 'нет 'непримиримых противоречий между личностью и обществом. Напротив, только социализм создает все условия для развития личности, для наиболее полного удовлетворения ее интересов. Здесь создается поэтому иное соотношение между объективной обусловленностью (детерминированностью) и свободой человеческих поступков, чем при капитализме. Волевая и сознательная деятельность советских людей, руководимых Коммунистической партией, воздействует на объективные условия жизни и активно изменяет их. Именно в этом, по выражению Маркса и Энгельса, и состоит значение

«революционной», «практически-критической» ' деятельности людей, посредством которой человек познает природу и активно воздействует на нее, изменяет ее, создает себе новые условия для существования.
Отсюда вытекает весьма важный (а для проблемы граждан-ско-правовой ответственности — главный) вывод о том, что соотношение свободы и необходимости в условиях социализма изменяется существенным образом: руководящей и направляющей силой нашего строя является Коммунистическая партия, ее политика, основанная на научном познании объективных экономических законов общества, на умелом использовании этих за- • конов в интересах общества.
Социализм сделал граждан СССР подлинно свободными. Роль и значение сознательной деятельности людей во всех-областях хозяйства и культуры подняты у нас на такую высоту, о которой народы капиталистического мира могут только мечтать. Вместе с тем выросла и ответственность граждан за их поступки. Новый общественный строй всесторонне стимулирует такие поступки, которые укрепляют социализм, и всемерно пресекает такую деятельность, которая вредит нашему делу. Усиление ответственности за вредные поступки закономерно обусловлено всем экономическим и политическим строем социалистического общества и направлено не только против умышленных поступков, когда лицо вступает в открытый и активный конфликт с обществом, но и против неосторожных, когда оно неосмотрительно нарушает установленный правопорядок, наносит вред обществу и его членам.
Неосторожные противоправные действия не могут быть сведены к непроизвольным. Это — сознательные и волевые действия. Отличие их от умышленных состоит в том, что, совершая их по неосторожности (либо по неосторожности воздерживаясь от определенных действий), лицо не предвидит вредных последствий этих действий или же, хотя и предвидит, но не желает и легкомысленно надеется предотвратить их. Между тем лицо могло и должно было предвидеть эти последствия и не допустить их. К этому его обязывают наши законы. Для оправдания пассивности лица в 'наших условиях нет решительно никаких оснований, так как у гражданина СССР, над которым не довлеет ни социальный, ни правовой гнет, есть все объективные возможности сознательно взвешивать свои поступки, свободно поступать не во вред, а на пользу социалистическому обществу и его членов. И если лицо пренебрегло этой обязанностью и не воспользовалось имеющимися возможностями, оно обязано ответить за последствия своей неосмотрительности.
Такая ответственность за неосторожные поступки ни в какой мере не противоречит тезису об объективной обусловлен-
1 См. К. Маркс, Ф. Энгельс, Избранные сочинения, т. II,
М„ 1948, стр. 383.
278

ности человеческого поведения. Объективная обусловленность (детерминированность) действий человека является не тормозом и не помехой к принятию того или иного решения, а напротив, необходимой предпосылкой для свободного избрания решения. Значит, необходимость поступка не противоречит свободе и не препятствует ей, а сама включается в закономерную связь явлений. Это вытекает из основного марксистско-ленин-ского положения о том, что всякая человеческая деятельность (в том числе и виновная — в форме умышленных и неосторожных посягательств на установленный правопорядок) есть результат определенных объективных условий жизни человека (в частности, влияний пережитков капитализма на его психологию) и, вместе с тем, результат его субъективных стремлений. Сознание человека не только отражает объективные условия жизни, но и изменяет их, творит их.
Таковы общие положения об ответственности за неосторожные правонарушения в советском гражданском праве, после чего можно перейти к конкретным вопросам неосторожной вины.
Главным из этих вопросов является вопрос о масштабе ответственности за неосторожную вину. Этот вопрос не возникает при анализе умышленной вины, поскольку последняя всегда предполагает предвидение и желание вредного результата^, либо сознательное допущение его. Напротив, при неосторожной вине причинитель не предвидит вредных последствий, хотя и должен был их предвидеть, либо же предвидит, но легкомысленно надеется их предотвратить. В связи с этим вполне закономерно спросить: каковы же пределы должного предвидения?
Говоря отвлеченно, на этот вопрос может быть дано два ответа:
1. Если предположить, что пределы должного всегда совпадают с границами возможного предвидения, то вопрос о масштабе (или критерии) ответственности за непредвидение вредных последствий противоправных действий данного лица решается сам по себе: этот масштаб будет всегда индивидуальным, или субъективным. Если суд установит, что лицо, хотя и должно было предвидеть вредные последствия своих действий, но не могло их предвидеть по субъективным причинам, то суд обязан освободить это лицо от ответственности как за «случай» (казус). Если же будет установлено, что лицо могло предвидеть последствия своих действий, то оно должно и ответить за эти последствия.
2. Если предположить, что пределы должного не всегда совпадают с границами возможного предвидения, то вместо субъективного критерия нужно изыскать какой-то объективный масштаб ответственности, который необязательно совпадал бы с индивидуальными возможностями предвидения в каждом конкретном случае. Если суд установит, что лицо не предвидело вредных последствий своих действий, но по обстоятельствам
279

данного дела могло и должно было их предвидеть, то суд обяжет его ответить за эти последствия. Если же будет установлено, что лицо не могло и не должно было предвидеть вредных последствий своих действий, то оно будет освобождено от ответственности как за «случай» (казус).
Соображения о масштабе ответственности высказаны в большом количестве источников как в буржуазной (и дореволюционной русской), так и в советской правовой литературе. Можно без преувеличения сказать, что ни один цивилист или криминалист, обращавшийся к проблеме ответственности за неосторожную вину, не преминул коснуться этого вопроса.
Мы не ставим своей задачей дать обзор и критику соответствующих буржуазных теорий \. Укажем лишь, что и в данном вопросе они следуют по излюбленному пути формально-юридической абстракции, которая ни в какой мере не решает эту проблему. Масштаб ответственности рассматривается буржуазными юристами сугубо отвлеченно, вне связи с конкретными историческими условиями совершения неосторожных правонарушений.
В советской литературе не раз делались попытки рассматривать объективный масштаб ответственности как типично буржуазный критерий определения предусмотрительности в противоположность субъективному, который трактовался как единственно пригодный для социалистического права 2.
См. X. И. Шварц, Значение вины в обязательствах из причинения вреда, М., 1939, стр. 35—37; Л. А. Л у н ц, Договорная ответственность, сб. «Советское право в период Великой Отечественной войны», ч. I, М., 1948, стр. 117—119: Б. С. Утевский, Вина в советском уголовном праве, М., 1950, стр. 284, 287—290; Т. Л. Сергеева, К вопросу об определении преступной небрежности, жур. «Советское государство и право», 1947, № 4, стр. 19—21; В. Макашвили и Т. Церетели, О неосторожности по советскому уголовному праву, жур. «Проблемы социалистического права», 1939, № 4—5, стр. 103—105.
И. А. Покровски ий, Абстрактный и конкретный человек перед лицом гражданского права, М., 1913; А. Кривцов, Общее учение об убытках, Юрьев, 1902, стр. 94; Э. Э. П я рви ц. Значение вины, случая и непреодолимой силы в гражданском праве, СПб. 1895; Т. М. Яблочков, Влияние вины потерпевшего на размер возмещаемых ему убытков, т. I, 1910, стр. 115—134; В. Нечаев, Вина гражданская, Новый энциклопедический слосарь Брокгауза и Эфрона, т. X, стр. 621; Э. Я. Не миров-ский. Основные начала уголовного права, Одесса, 1917, стр. 335 и след.;
Н. Д. Сергеевский, Русское уголовное право, СПб, 1908, стр. 265— 269; Г. Колоколов, Уголовное право, общая часть, М., 1905, стр. 228;
Л. С. Белогри ц-К отляревский. Учебник русского уголовного права, М., 1903, стр. 150—154, Г. С. Фельдштейн, Учение о формах виновности, М., 1902, стр. 69—95; Н. С. Т а г а н ц ев, Русское уголовное право, т. I, СПб, 1902, стр. 618—620.
Ваг, 2ит уоп аег Си1ра. 2еК5сЬг., 1877, № 1, 5. 20; К. В) п А! п р, 01е Когтеп ип<1 1Ьге ОЬег1ге1ип^, II. 5. 345—350; Н. М а п п и е 1 т, Пег Ма6з1аЬ йег РаЬНазяйкеИ 1т §1гаГгесЫ, 1912, 5. 46—48; Р. Е х п е г, Оаз \Уевеп пег РапНазэ^ке!!:, 1910, 5. 195—197; Р 1 а п к з, КоттепЬг гит Ьйг^егПспеп Оезе^гЬисЬ, 1928, § 276.
2 См., например: Т. Л. Сергеева, указ. выше статья в жур. «Советское государство и право», № 4, 1947, стр. 20—21; Б. С. А н т и м о н о в,
280

В этой связи нельзя не отметить, что объективный масштаб ответственности действительно является господствующим в буржуазном гражданском праве. Однако мы категорически возражаем против механического противопоставления объективного и субъективного масштабов, без учета тех условий, в которых эти масштабы применяются. Практика достаточно убедительно показывает, что оба эти масштаба ответственности за неосторожную вину с одинаковым успехом используются буржуазией в своих интересах.
В самом деле. Допустим, что буржуазный суд, разбирая конкретное гражданское дело, применяет субъективный масштаб ответственности, т. е устанавливает не только то, как должен был поступить правонарушитель согласно буржуазному закону, но и то,— мог ли (способен ли) он был поступить иначе. Нельзя забывать, что буржуазный суд свободен в оценке этой индивидуальной способности предвидения. Именно к такой «свободе оценки» виновного поведения правонарушителя, т. е. к открытому судебному произволу и призывают современные империалистические и фашистские теории гражданского и уголовного права. Таким образом, субъективный масштаб ответственности вполне гарантирует осуществление такой судебной политики, которая отвечает интересам господствующего класса.
Допустим, что буржуазный суд, разбирая конкретное гражданское дело, пользуется объективным масштабом ответственности, т. е. не интересуется индивидуальными способностями предвидения данного лица, а применяет к нему некую общую мерку. Нельзя забывать, что эта общая мерка (хотя о'на и преподносится обычно в виде общепринятой «нормы справедливости») выражена прямо в буржуазном законе либо же в многочисленных неписанных правилах буржуазного гражданского оборота. Под прикрытием этой объективной мерки также легко свести на нет принцип действительной субъективной виновности, как и при помощи субъективного масштаба: все зависит от того, кто предстал перед буржуазным судом и чьи интересы (буржуа или пролетария) этот суд обсуждает.
Объективный масштаб ответственности красноречивее всего характеризуют сами буржуазные юристы. В. Нечаев пишет:
«Вина является основанием ответственности за вред и убытки, причиненные небрежным, нерадивым и непредусмотрительным поступком. Без вины нет ответственности,— говорят юристы. Однако вина конструируется ими не как субъективное, психологическое явление, объясняемое свойствами личности, а как объективное понятие, служащее меркой нормального поведения лица в отношениях с другими лицами. Гражданско-правовую вину называют поэтому абстрактной виной — си1ра ш аЬа1гас1о.
Значение вины потерпевшего при гражданском правонарушении, М. стр. 97.

Меркой нормального поведения человека в сношениях с другими лицами прежде считали поведение предполагаемого хорошего отца семейства (Ьопиз ра1ег ГагпШаэ, (ИИ§епзратег ГатШаз — как говорили римляне, а вслед за ними старые европейские кодексы — французский — воп реге с1е ГатШе, немецкий — огйепШспег аиГтегкзатег Наизуа^ег и т. д.) и находили, что каждый человек, участвующий в гражданском обороте, отвечает за всякую вину, допущенную в отступлении от этой мерки. Отсюда уравнение понятий абстрактной вины и всякой вины. Новое гражданское право повышает ответственность за действия лица в обороте до понятия делового человека» '.
Таким образом, понятие неосторожной вины в буржуазном праве, по признанию самих буржуазных юристов, глубоко противоречиво. Сущность ее в действительности состоит не в субъективном психологическом явлении, объясняемом свойствами личности, а в объективном понятии, служащем меркой нормального поведения лица в сношениях с другими лицами:

<< Предыдущая

стр. 9
(из 10 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>