<< Предыдущая

стр. 43
(из 55 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

познании, в творчестве такое сознательное или невольное
жертвоприношение неизбежно. Выступая одновременно как жертвователь и
жертва, сознание теоретика исполняет своё служение порождаемого им
образа собственной теории. Скорее такое сознание пожертвует своей
теорией, чем ее образом.
После того как понятие образного множества очертило проблемный
круг, созданный пересечением образной и наличной реальности, важно
задуматься над тем, как влияет образное множество на складывание
реальности идеальной. Конечно, образо-творчество можно воспринимать,
как интуитивное, беспорядочное, произвольное. Но интуиция может быть не
только образной, но и идеальной. У образа же есть своя логика отношений с
наличной и идеальной реальностями, которую, как бы там ни было,
сохраняет и образное множество. Специфика последнего в том, что в нём
образ соединяется со своей идеей, с идеальной реальностью вообще.
Логика не является прерогативой исключительно идеи и понятия. Говоря о
логике образа и образо-творчества, мы не превращаем привлекаемый этой
логикой образ в идею, хотя и специфическую, образную. В том-то и
специфика образного мышления, что в нём логическими закономерностями
обладают именно творческие образы. Их отношения и метаморфозы
развиваются непроизвольно. Образ не может быть анонимным и не иметь
адресата. Всякий раз образ выступает образом чего-то или кого-то. Ведь
образ Мира передаёт само-творчество Мира, находящегося в бесконечном
становлении. Образ в самом широком смысле обеспечивает связность без
конца разлучающегося и соединяющегося с самим собой Мира.
В каком же смысле образное множество передаёт специфику и
уникальность творческого образа? И может ли оно их передать, воплотить?
Ключом к ответам на эти вопросы становятся понятие творчества и его
смысл. В творчестве Бытие преображается и вновь творится по свободному
и неповторимому плану. Предмет творчества – не столько Мир, сколько его
Бытие. И именно в творчестве с Бытием происходит то, чего с ним никогда
не могло произойти в естественном и наличном Мире. Ведь творчество
воплощает операции не столько с Миром, сколько с его Бытием. Создание
образной и идеальной реальностей становится следствием этих процедур с
Бытием.
Конечно, передать творческий образ может адекватно лишь другой
творческий образ, но тогда творчество превращается в замкнутый круг, в
достаточно болезненное соревнование образов, что наблюдается в любой
мифологии, в любом образном творчестве. Математизирующее сознание
гонится то за пустотой, то за бесконечностью, пытаясь в свою очередь
убежать от демонов теоретизирования, которые осушают и формализуют
любую наличную реальность, исчерпывая ее даже в несовершенной теории.


239
Чтобы проиллюстрировать возможность математики творческих
образов, рассмотрим отношения между частью и целым некоего образного
множества. В традиционной теории множеств известен факт равноценности
(эквивалентности, равномощности) части и целого в случае бесконечных
множеств. Для того чтобы объяснить этот парадоксальный факт, Кантор,
следуя платоновскому идеализму, предложил удвоить реальность и
дополнить наличную реальность идеальной. В наличной реальности
отношения части и целого такие, какие они естественны для здравого
смысла и естественной установки сознания. Но когда сознание приводится в
математизирующее состояние, ракурс рассмотрения наличной реальности
меняется. Так создаётся идеальная реальность, в которой, в принципе,
закономерности и свойства ее объектов и сущностей могут не совпадать с
закономерностями и свойствами элементов наличной реальности. При этом
то, где именно находится идеальная реальность – только лишь в
человеческом сознании или в существующей независимо от него бытийной
сфере Мира, – не влияет существенно на закономерности и свойства
идеальной реальности.
Последнее обстоятельство распространяется и на образную
реальность. Образо-творчество смыслополагает Бытие так, что новые
бытийности имеют закономерности и свойства их сотворения, а не
закономерности и свойства существования наличного данного. Образ
целиком выступает инициативой создавшего его сознания. Смысл
существования образа заключается в его творческой возможности и
способности. Наличная Вещь не преображает Мир и себя. Она заставляет
лишь смиряться с собой, сама прогибаясь под тяжестью своего только лишь
наличного существования. Собственно сознание и родилось как отлик на
этот бытийный прогиб Вещи, как следствие гибкости и страдательности
Вещи. Сознание есть то, что с ним, сознанием, должно всякий раз что-то
происходить. Мышление – это всякий раз про-ис-шествие мысли. Но образ
Вещи в силах преобразить всё, что имеет к нему отношение. Так, тайна
существования Мира сводится к тайне его образования и развития. Смысл
онтологии раскрывается в теории познания. Статус состояния, в котором в
данный момент пребывает сознание, предопределяет ту реальность, с
которой оно затем сталкивается. Находясь в идеальной реальности, трудно
следовать закономерностям и свойствам реальности образной. Сознание
вынуждено раздваиваться между своей природой и своей сущностью, между
тем, чем оно есть само по себе, и тем, чем оно кажется себе самому.
Приведенное рассуждение позволяет объяснить давно известный факт,
согласно которому смысл части может выражать смысл целого. Часть и
целое могут иметь один и тот же образ, на чём и основана онтология
познания, в ходе которой конечное может объять мыслью (идеей, величиной
и образом) бесконечное и пустое.
Способность точной математики порождать мистические
интерпретации Мира известна с самого ее рождения. Прежде всего, у
Пифагора. Уже одна эта творческая, точнее, образо-творческая способность
математизирующего сознания не может не насторожить. Образы математики

240
порой оказываются более плодотворными, чем ее идеи. Особенно это
прослеживается в концептуальном генезисе физических теорий. Но не менее
важно подобное обстоятельство и для образа самой математики. Так,
нумерология Вещи представима как астрология ее образа. Вещь поставлена
в Мире ее образом в вертикальное, объединяющее положение, в котором
всё происходящее с Миром неизбежно сказывается на ее образе. Хотя
Бытие образа отличается от Бытия самого по себе, бытийность образа чутко
отслеживает все ситуации, в которые оказывается вовлечённым Мир. И
вместе с тем образ Мира может отслаиваться от его Бытия и существовать
отдельно и независимо. Так, в образной реальности получают полное право
на существование даже патологические, ложные образы. Тень от образа как
гномона следует по законам Мира, хотя сама она иллюзорна. Но именно
мистическая склонность математики глубже всего убеждает в ее истинности
и серьёзности ее намерений и подходов к реальному Миру.
Так же как одна и та же Вещь может существовать и быть
представлена в разных образах, так же один и тот же образ может иметь
разные, иногда даже противоположные, смыслы. Полисемия,
многозначность образа существует до тех пор, пока он существует сам по
себе и не связан с какой-то определённой идеей. Соединение образа и идеи
подобно клонированию образа, вживлению в него некоего инородного
образования. При этом образ теряет свою однородность и изнутри
противопоставляется себе как его часть, так и целое. Возникает вопрос о
том, как относятся между собой часть и целое самого образа. Иначе говоря,
каково происхождение образа – рождается ли он «из ничего» в результате
экстатического творческого акта или же он есть лишь следствием
рационально-логического наведения соответствия между тем, что породило
образную ассоциацию и теми смыслами образа, которые существовали до
его появления? Как же связаны образ и его смыслы, две эти творческие
сферы вообще? И какова тогда природа творчества и логики? Связаны ли
они между собой какими-либо сущностными связями? Во всяком случае,
рационализация образа математизирующим сознанием указывает на
практическую несамодостаточность образа. Образ, царящий в образной
реальности и служащий путеводной картой для ориентирования в наличной
физической реальности, по прихоти практического сознания превращается в
карту игральную, обменную на любую иную. В этом видна
фантасмагоричность естественного Мира, в котором замысел отнюдь не
совпадает с исполнением.
Все реальности, пересекающиеся в естественном Мире, как раз в силу
его естественности сохраняют в себе свои исконные черты и возможности.
Естественный Мир возникает как лепка и чеканка составляющих его
реальностей. Образ сам испытывает сомнения в собственной реальности.
Причина этой несамостоятельности образа – в научном мышлении, в том,
что в нём он является лишь средством и материалом для получения чисто
научных результатов. Но и в гуманитарной сфере образ проявляет прежде
всего свою женственную и жертвенную природу. Самая важная черта образа
в том, что он передаёт внелогическую мгновенность экзистенциирующего

241
сознания в его присутствии в Мире. Отсюда вся архаичность и смысловая
вязкость, идейная нераздельность образа.
Смысл образа заключается не только в том, что он есть, дан налично.
Но и не только в том, что он нечто значит. Гораздо важнее и принципиальнее
то, что он создаёт свой локальный мир, свою реальность. И не так уж и
существенно, что эта реальность – «всего лишь» реальность образная. Ее
промежуточность гарантирует ей ее свободу, подвижность, способность быть
пластичной и чуткой, а значит, творческой. Свобода образа есть его власть –
власть, по крайней мере, внутри той реальности, которую он сам создаёт и
представляет. Эта власть может воздействовать даже на тех, кто не
принадлежит ее непосредственному влиянию, кто не имеет опыта подобного
рода образного переживания. Итак, образ рождается не из «ничего», даже
если он рождается, казалось бы, на пустом месте. Сотворённое Бытие
образа не менее значимо для сознания, чем несотворённое Бытие
физически наличной реальности. В сущности, смысл Бытия и заключается в
том, что его нельзя сотворить. Бытие тут означает ту искорку, ту изюминку,
которые передают не видимое наличие Вещи, а саму ее наличественность,
саму ее бытийность – словом, то, что есть в ее наличии такое, что делает ее
наличной. Бытие Вещи есть этость ее бытийности. Принципиальное отличие
образа от Вещи в том, что бытийная этость образа творится, привносится в
него личностью, испытывающей нужду в своём образе. Бытийность образа
насквозь состоит из энергии творчества. Личность дарит образу часть своего
личного Бытия. И этот дар оказывается в самых высоких проявлениях образа
подлинной жертвой личности, ее жертвоприношением себя новой и до того
не существовавшей реальности. Через жертву своих смыслов личность
наполняет образ своими личными переживаниями. Так, смысл образа
заключается и в преображении (старой реальности), и воплощении (новой
реальности). Два эти момента неразрывно связаны в любом творческом
образе. И два эти же момента соединяются в экстатичности образа как
возбуждения Бытия самого по себе.
Какое же значение имеет для философии математики механизм
происхождения образа? Дело в том, что если образ каждый раз сызнова и из
пустоты, точнее, на основании пустоты, рождает своё Бытие, то такой
творческий образ может породить и идею, поскольку, как установил Платон,
идея и Бытие обусловливают друг друга. Но идея, рождённая образом,
отличается от идеи, рождённой физически наличным Бытием. В отличие от
Бытия наличной Вещи Бытие творческого образа оказывается переменным и
зависящим от места и смыслового контекста, в котором осуществляется
творческий акт. Образ бытийно пластичен, и это делает его выгодным
материалом в драме любого творчества. Можно было бы отождествить
образ и творчество, если бы не существовало творчество, не сводящееся
только лишь к образу. В том, что образ и выражает творчество и не сводится
целиком к нему (например, в мистических образах), состоит драма уже
самого образа. Образ по сути своей глубоко драматичен. В нём сгорает тьма
и остывает свет. Материя и природа образа достигает вселенских пределов,
и сверх-задачей образа становится задача не посильная для здравого

242
смысла и для науки, а именно попытка изменить прошедшее, воплотить
невоплощаемое и вернуть потерянное, казалось бы, навсегда. Бытие
творческого образа предельно радикально. Образ действительно видит свою
уникальную миссию в преображении Мира.
Понятие образа соединяет в себе наиболее характерные черты
обыденных и гуманитарных феноменов, таких как миф, метафора, символ,
притча, поговорка. Указанные феномены описываются, в том числе,
логическими и алгебраическими методами. Однако в то же время и
ограничиваются, ущемляются этими же самыми методами. Так, как признаёт
В.Л. Васюков, «чтобы обосновать наше исследование (по алгебраической
теории метафоры – А.Б.), нам нужно указать (или построить) логические
системы, использующие понятие метафоры (если таковые вообще
возможны)» [1, с. 70]. Тогда может ли существовать такой всеобщий метод
рассмотрения проблем образа, который бы представлял его во всей его
полноте и не ограничивал бы способом своего представления? Понятно, что
лучшим и самым адекватным способом представления образа является
другой образ. Но является ли такой способ представлением? Тут речь идёт
не просто об образной импровизации на тему первично положенного образа,
а о способах его понятийно-теоретического представления. Такое искомое
представление должно быть качественным и передавать самый смысл того,
что создаёт образ во всей его многогранности и полноте. Смысл образа
положен в образном мышлении, поскольку только мышление может
положить любой смысл и оперировать с ним. Следовательно, к образу ведёт
не только путь Бытия и его творческого преображения, но и путь мышления.
Чтобы наметить в общих чертах этот путь мышления, следует каким-
то способом скрестить образное множество с традиционным множеством.
Первое представляет образ, второе – идею, а значит, их синтез будет
обладать чертами как образа, так и идеи. Для того чтобы осмыслить такой
синтез, рассмотрим объединение образного множества с традиционным
множеством и положим это объединение пустым: ? + А = ?. Если
объединение существующих объектов является пустым, то по логике
образных множеств это далеко не значит, что этих объектов вовсе не было
или что они сами в свою очередь пусты. Если объединение двух множеств
пусто, значит, одно из них является отрицанием другого. И действительно,
образ есть отрицание идеи, но при их объединении в пустом образном
множестве мы получаем такое образное множество, которое способно равно
переводиться как в образ, так и в идею.
Объединение множеств выступает формой их образования и
преобразования. Но когда объединяются принципиально разные объекты
(такие как образное множество и традиционное, канторовское, «наивное»
множество), происходит представление одного объекта посредством другого.
Когда мы сводим образ к множеству, мы не только делаем его объектом
логического анализа и вводим в сферу идеальной реальности, но и меняем
самый смысл этой идеальности.
Многие исследователи подчёркивают, что новация Кантора состояла в
рассмотрении чисел и числовых последовательностей как множеств. Именно

243
такое обобщённое понимание числа позволило положить в основание
математики не понятие числа, а понятие множества. Но возможен и
дальнейший ход, если положить само множество уже как образ. Тогда
математика станет наукой о человеческой субъективности (на что указывала
еще кантовская метафизика), а не только наукой о закономерностях и
свойствах человеческого мышления в связи с его познанием физически
наличной реальности. Путь математики от числа к величине и от величины к
множеству отдалял математику от реальности, метафизируя ее реальность.
Сам Кантор подчеркивал глубоко метафизический характер его собственной
математической теории [2, с. 74].
Современная математика имеет дело с принципиально иными
метафизическими конструкциями, чем те, которые были предметом,
например, математики античной. Особенность этих новых конструкций – в их
качественном разнообразии. В этом плане путь математики от множества к
категории, а от категории к образу сближает ее с ее началом, когда она
стояла у самой развилки науки и мифологии. Уже понятие математической
категории существенно субъективирует объекты математики, делая их
зависимыми от качества субъект-объектных отношений. Возможность
математизированного образа заложена и в множестве, поскольку тенденция,
скрывающаяся в понятии множества, направлена на максимальное
обобщение понятия элемента множества. Образ же и воплощает следующий
этап обобщения элемента, поскольку позволяет расширить отношения части
и целого путём их реальной субъективизации. В канторовской теории
множеств эти отношения были объективными и объективистскими. Если
число имеет дело с идеальной субъективностью человеческого мышления,
представленного объективно, то в образе оно встречается со своей
реальной субъективностью. Ведь образ есть реальность сознания. Бытие
образа свидетельствует о том, что он есть не только в сознании, но и в
Бытии, а значит, есть реально. Следовательно, образное мышление
реализует закономерности и свойства тех феноменов мышления, которые
существуют реально.
Если образы выражают дискретные психические состояния их
носителя, то геометрические делают акцент на проблеме отношений части и
целого, а именно конечного и бесконечного, дискретного и непрерывного. В

<< Предыдущая

стр. 43
(из 55 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>