<< Предыдущая

стр. 6
(из 55 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

П.Д. Юркевич высоко оценил философию Канта и его заслугу видел,
прежде всего, в блестящей победе над «реализмом общего смысла», над
предрассудком, что вне нас существуют чувственные предметы, которые
зеркально отображаются нашим сознанием. Но одновременно украинский
философ критикует субъективизм и агностицизм Канта, опираясь при этом на
Платона. Если для Платона явления указывают на вещи, но отличаются от
них как несовершенное исполнение от своего совершенного образца или как
копия от оригинала, то для Канта, подчеркивает Юркевич, явление так
отличается от самих вещей, как субъективное, нигде не существующее,
кроме субъекта, представление. Вечные истины Платона, знания разума об
истинно сущем, Кант превратил в функции субъекта. И хотя функции
познающего субъекта обусловливают общезначимый характер знания, «мир
подлинного бытия существует без вести о нем» [5, c. 500]. Но именно мир
подлинного бытия и был источником философского вдохновения Юркевича.
П.Д. Юркевич не может согласиться с тем, что категории суть лишь
формы, по которым нечто мыслится. Когда категории подводятся под
физиологическое понятие функции, пишет философ, то это сразу
приписывает исследованию характер безразличный к истине. Предмет не
дан нам как нечто лежащее вне нас, даны только ощущения и зависящая от
них слепая игра представлений в фантазии. Но разум, имеющий в своих
идеях истину бытия, сообщает субъективным воззрениям единство. Таким
образом, предметы даны нам только через разум, посредством
чувственности предметы не даны, а лишь заданы разуму. Древняя
метафизика не была неосновательна, полагает Юркевич, когда она видела в
категориях «идеи истины или органы истины и когда она отождествляла
разум и истину» [5, c. 504].Развивая далее свою мысль, Юркевич прямо
говорит, что «категории как носители единой, общей и неизменяемой истины
разума суть платонические идеи» [5, c. 507].
Платоновская концепция идей делает мир прозрачным для
человеческого разума. Неслучайно Юркевич неоднократно говорил об идеях
как суть «откровениях высшей сущности вещей». Несколько иначе об этом
же писал, анализируя Платона, М.К. Мамардашвили: «имея идеи вещей, мы
можем относительно этих вещей формулировать законы, рассматривая мир
как воплощение максимально понятого, и в той мере, в какой нам удается
рассмотреть это воплощение, можем об этом осмысленно говорить» [2, c.
151]. Переводя на современный язык то, что хотел сказать Платон,
Мамардашвили говорит о первой в истории философии теории
«трансцендентного сознания» [2, c. 153]. Вся гносеология строилась, таким
образом, с учетом идеи как онтологической абстракции, живущей своей

30
собственной жизнью и позволяющей понять мир явлений. Интересно, что
М.К. Мамардашвили характеризует платоновскую идею, как и Юркевич,
через понятие «закон» (именно оно применительно к идее вызывает резкую
критику Юркевича Г. Шпетом).
Кант, отрицая метафизику как науку, лишил гносеологию оснований.
Придавая категориям чисто формальное значение, он, согласно Юркевичу,
на вопрос: «Как могут явления подводиться под категории?», не может дать
удовлетворительного ответа, так как вопрос этот вовсе не решается
указанием на то, что явления – суть определения нашей тождественной
самости, «потому что возможность нашей тождественной самости
основывается на возможности подведения явлений под категории, а не
наоборот» [5, c. 514].
П.Д. Юркевич, находя в категориях платонические идеи, не строго
следует кантовскому делению мышления на рассудок и разум. Как
подчеркивает В. Думцев, их тождество кажется философу «настолько
очевидным, что он, прекрасно владеющий немецким языком, даже
совершает ошибку при переводе Канта: слово «рассудок» он переводит как
«разум»» [1, c. 237]. Для Юркевича это деление не имеет существенного
значения именно потому, что он принимает платоновское понимание идеи и
разума, а именно: «общее, идея, истина есть вечное, не произведенное
субъектом содержание разума» [5, c. 488]. Юркевич полагает, что Кант как
философ дал нам познание метафизической истины в платоновском смысле,
то есть он открыл тот факт, что предметы опыта не сами вещи, а только
явления вещей. Рассудок, перерабатывающий данные чувственности, может
познавать только явления. Но рефлексия Платона, которой Юркевич
дополняет учение Канта, или критика явлений вещей ищет того, что может
быть удержано чистым разумом как предмет, а отсюда происходит познание
сущности вещей. Юркевич полагает, что понятия «явление» и «сущность»
обозначают лишь различные ступени нашего знания. Познание явления
становится по мере своего совершенствования познанием сущности. В то
время как рассудок оперирует эмпирическими понятиями, познание
сущности вещей как раз и предполагает идею.
Таким образом, заключает Юркевич, Кант и Платон не противоречат
друг другу, а напротив – последнее положение было принципом
деятельности самого Канта, постигающего сущность познания. Поэтому
Юркевич делает вывод: «истина кантова учения об опыте возможна только
вследствие истины Платонова учения о разуме» [5, c. 520].
Основные идеи, через которые для мышления дан предмет по
Платону – это тождество, бытие и общее. Истинным предметом познания
может быть только то, что «всегда есть то же самое и таким же образом».
Такое содержание может быть дано только в общем понятии.
Сверхчувственная идея вещи и делает явление предметом разума. П.Д.
Юркевич считает, что И. Кант совершенно безосновательно признал
присутствие категорий в разуме неизъяснимым фактом. Задачи онтологии он
видит именно в том, чтобы объяснить эти прирожденные формы. Вообще
Юркевич считает, что ни одно из определений в учении Канта об опыте не

31
отвергает возможности метафизики сверхчувственного. Классический
аргумент Сократа против софистов Юркевич применяет к анализу
философии Канта. «Итак, учение, что наше познание феноменальное, и
само должно быть феноменально; оно не касается того, что есть на самом
деле» [5, c. 519]. То есть если философия из анализа познавательных
способностей выводит, что наука не знает истины, то она тоже должна
покориться этой судьбе и не иметь притязания на истину.
П.Д. Юркевич не претендует на то, чтобы разрешить все противоречия
процесса познания в попытке соединить мир феноменальной
действительности, мир реальный и безусловный. Для него всегда остается
место тайне, непостижимому. Нельзя забывать, что хотя философ и
признает большие заслуги разума и опыта в познании, достоинство знания
для него не определяется количеством доказательств. Поэтому он выступал
с критикой крайностей западноевропейского рационализма, подчеркивая
значение сердца, интуиции в познании. Мир идей раскрывается не только
разуму, а целостному человеческому духу, в жизни которого немаловажную
роль играют этические, эстетические и религиозные потребности. Как
человек религиозный, Юркевич в познании отводит место и вере, которая в
жизни человеческого духа – деятель более сильный, пишет он, и
энергичный, чем эмпирическое сознание. Г. Шпет считает, что здесь
проявляется непоследовательность украинского философа. То Юркевич
толкал философию на путь знания действительного бытия, специальных
наук, теперь – на путь веры. Первый путь, полагает Шпет, уничтожает
различие между специальным знанием и философией, а мысль, что явление
и сущность – различные ступени познания, уничтожает все учение об идее
как непосредственном умозрении. Второй путь Шпет характеризует как
компромисс знания и веры.
Конечно, творчество любого из философов не лишено противоречий.
Однако то, что Г.Шпет видит как недостаток, а именно связь философии с
позитивными науками, нам представляется достоинством философии П.Д.
Юркевича. Анализируя философию Платона и подчеркивая, что он больше
занимался изъяснением идеи, чем изъяснением явлений из идеи, Юркевич
дополняет учение Платона учением Канта об опыте. Как известно, симпатии
Юркевича всегда были на стороне Платона, а не Аристотеля. Однако
поступает он по отношению к Платону подобно Аристотелю, обращаясь к
миру действительному и соединяя учение Канта об опыте с платоновской
рефлексией. Совершая этот синтез, он подчеркивает тесную связь
умозрительной метафизики с опытными науками. Именно эта тесная связь,
верит Юркевич, обеспечит единство наук, (философ видел опасность узкой
специализации научного знания) и позволит вернуться к убеждению
возможности познания истины для науки.




32
Литература

Думцев В. Юркевич: Платон или Кант? (К истории одной философской
метафоры) // Київські обрії: історико-філософські нариси.- Київ, 1997. – С.
228 – 239.
Мамардашвили М. Лекции по античной философии. – М., 1999. – 320с.
Шпет Г.Г. Философское наследие П.Д. Юркевича (К сорокалетию со дня
смерти) // Юркевич П.Д. Философские произведения. – М., 1990. – С. 578
– 638.
Юркевич П.Д. Идея. // Юркевич П.Д. Философские произведения. – М., 1990.
– С. 9 – 68.
Юркевич П.Д. Разум по учению Платона и опыт по учению Канта // Юркевич
П.Д. Философские произведения. – М., 1990. – С. 466 – 528.



К 75-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ Д.А. ЖДАНОВА
От редакции. В апреле 2004 года исполнилось 75 лет со дня рождения
известного украинского философа, методолога, основателя кафедры
философии и аспирантуры по философии, ректора Луганского
госпединститута им. Т.Г.Шевченко Дмитрия Александровича Жданова. Его
научно-творческий, педагогический и организаторский вклад в развитие
философских исследований, в подготовку кандидатов и докторов
философских наук, профессиональных учителей не только для школ
Украины, весьма существен. В этой связи редакция сборника публикует
материалы, посвященные философскому творчеству доктора философских
наук Д.А.Жданова и его статью «Проблема множественности обитаемых
миров и возможности межцивилизационных контактов».

УДК 14.477+81-13
Л.Н.Синельникова

ФИЛОСОФ КАК ЯЗЫКОВАЯ ЛИЧНОСТЬ

Доброй и светлой памяти профессора Дмитрия Александровича Данова.



Статья посвящена проблемам языка философии, философскому дискурсу,
наиболее показательные признаки которого связываются с особенностями
времени, языковой личностью философа и отражают этапы научного
познания. Ист. 23.

Моя память о Дмитрии Александровиче связана с самым началом
преподавательской работы, когда ты ещё мало профессионален, но по-
особому открыт воздействию неординарной личности. Философ А.А.

33
Брудный в книге «Психологическая герменевтика» высказал несколько
необычную мысль о том, что все или почти все философы обладают какой-
то особой красотой. Дмитрий Александрович Жданов обладал и особой
красотой философа, и обычной красотой. Во всяком случае женская часть
педагогического института была абсолютно единодушна в такой оценке.
Для нашего кумира была характерна особая форма
философствования - публичная импровизация, показ рождения мысли, её
разворачивание перед аудиторией в монологово-диалоговой форме.
Мастерство философской беседы - особый, далеко не всем свойственный
показатель профессиональности. «Философия не профессия, а темперамент
и способ жизни», - считал М.К. Мамардашвили [1, с. 11]. У хорошего
философа к сумме знаний, которой он обладает, присоединяется нечто
интимное, очень личное, повышающее степень воздействия на слушателя. В
устном общении с аудиторией Д.А. Жданов умел проявить как строгость,
логичность, доказательность мысли, так и импровизационный талант, умел
приблизить философию к адресату через вариативные формулировки,
образные параллели, примеры из жизни. Его радовала работа в аудитории,
он чувствовал внимание и любовь молодёжи, и это создавало особый
настрой на творчество, точнее, сотворчество. Было интересное общение,
была хорошая наука, трудно постижимая, но от того ещё более прекрасная.
Судьба подарила моему поколению философа безупречного вкуса и
магического обаяния.
При размышлении о времени и о людях, которые сделали честь
своему времени и, конечно же, тому учебному заведению, в котором они
работали, приходит мысль о том, насколько мы зависимы от времени, в
которое живем, от общественного устройства и общественного сознания, то
есть, насколько мы свободны, чтобы быть тем, чем мы есть на самом деле. В
определённые времена трудно избежать конформизма и сохранить
необходимое для творческой личности достоинство. Но и в сложных
условиях умный человек, честный учёный находит выход. Примеров тому в
биографиях учёных предостаточно.
У Д.А. Жданова, человека высокой культуры и образованности, была
отчётливо выраженная коммуникативная полиглоссность - полноценное
владение как письменной, так и устной формами представления своих
мыслей в общении, и именно в устной форме, в тесном контакте с адресатом
он творил философскую мысль и талантливо передавал её восхищённым
слушателям (это обстоятельство заставляет подумать о том, что не худо
было бы в вузах завести фонотеку устных выступлений тех преподавателей
и учёных, мысли и коммуникативно-риторическая культура которых достойны
быть продолженными во времени). Внутренний мир личности, процесс
рождения мысли наиболее полно раскрываются в устном слове, в контакте с
адресатом. Наблюдать языковую личность в такой коммуникативной модели
особенно важно и ценно в условиях идеологической диглоссии,
предполагающей разное языковое поведение в дискурсе как событии живого
общения, соотнесённого с участниками речевого акта, и в письменном
тексте, в той или иной степени нивелирующим, усредняющим личностные

34
языковые проявления. Письменный текст, подготовленный для публикации в
официальном издании, меняет лексикон, «выравнивает» стилистическую
окраску слов, убирает ряд форм оценочности и т.д. Применительно к
общественным наукам советского времени можно говорить о насыщенности
научных текстов идеологемами (идеологическими штампами), недостаточной
степени полемичности, а нередко и безальтернативной уверенности в
правоте - признаки, позволяющие признать факт демагогического нарратива.
О времени такого нарратива А. Камю сказал: там не было слышно вопросов,
слышны были «только вечные ответы и разъяснения» [2, с. 186].
Между тем, только свободно - в том числе и в вербальном отношении
- размышляя над философскими проблемами, можно понять, что такое
философия. К пониманию могут привести интересно и глубоко мыслящие
люди, действующие в своём научном пространстве свободно, поскольку
свобода и открытость размышлений лежит в основе деонтической этики
философии и философов. «Что на самом деле приносят размышления
философа? Душевный покой? Вряд ли. Молитва способна принести
утешение, хорошая книга - увлечь, игра драматических актёров - растрогать.
Но философия?» [3, с. 267]. Философия, постоянно находящаяся в поисках
смысла, задаёт вопросы и ищет на них ответы. Философы - это теоретики,
свободно размышляющие над вечными вопросами бытия, и люди,
внимательно всматривающиеся в жизнь (слово теоретик произошло от
греческого глагола внимательно всматриваться). Философия, по Плотину,
наука о самом важном: кто мы, куда идём, почему вынуждены поступать так,
а не иначе, как можно прогнозировать развитие общества, общественного
сознания, каково представление о структуре мира и нравственных ценностях
- всё это вечные философские вопросы, каждый из которых не решён до
конца, а может быть, и никогда не будет решён, но всегда будет решаться.
Новые поколения философов включаются в решение философских проблем,
и этот процесс нескончаем.
Отвечая на вопрос, кто занимается философией, А.А. Брудный
приводит любопытную классификацию американского учёного Риделя:
философией занимаются разного рода люди, во-первых, это философы «по
обстоятельствам» (каждый человек в определённые моменты своей жизни
становится философом), во-вторых, это люди, задумывающиеся над
философскими проблемами своей профессии, в-третьих, это те, кто
получает деньги за занятие философией, при этом для части из них
философия - это только профессия, для других - призвание [3, с. 276].
Философов по призванию не так уж много. Д.А. Жданов принадлежал
к их числу. Э. Ионеско говорил: «Нечего философствовать, если ты не

<< Предыдущая

стр. 6
(из 55 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>