<< Предыдущая

стр. 7
(из 55 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

великий философ». Сквозь лёгкую ироничность этой фразы проглядывает
главное: хорошая философия - это высокий профессионализм и масштаб
личности философа. И эти критерии применимы к Дмитрию Александровичу.
На вопрос о том, что такое философия, М.К. Мамардашвили ответил:
это то, чем занимаются философы [1]. Рассел назвал 13 вопросов, которыми
должны заниматься философы: разделён ли мир на дух и материю; если да,
то что такое материя; подчинён ли дух материи или он обладает

35
самостоятельной силой; едина ли Вселенная и имеет ли её существование
какое-нибудь значение; развивается ли мир в каком-то направлении; если
такое направление есть, то ведёт ли оно к какой-нибудь цели; являются ли
законы природы продуктом нашего стремления анализировать и
систематизировать или они просто есть на самом деле; в чём заключается
существование и сущность человека; является ли один жизненный путь
достойным и благородным, а другой - низменным или и тот, и другой образ
жизни равно ничтожны; если действительно существует достойный образ
жизни, то в чём он заключается и как его достичь; существует ли добро и зло,
и есть ли смысл стремиться к добру, если жизнь всё равно движется к
смерти, а Вселенная - к гибели; есть ли разум или то, что мы называем
разумом, является лишь особой формой безумия; и вообще надо ли быть
философом [3, с. 269]. Самое существенное в философских занятиях -
чувство переживания целостности мира, только целостному миру можно
задавать вопросы о смысле бытия. И тогда философские размышления
можно обозначить как «стрелу познания». Не случайно название одной из
книг М.К. Мамардашвили «Стрела познания» [5] перекликается со строчками
О. Мандельштама:
Будет и мой черёд -
Чую размах крыла.
Так - но куда уйдёт
Мысли моей стрела?
Философия - это особый способ мышления, она не может не иметь
особого языка, на котором происходит мышление. Любые научные действия
рассчитаны на понимание. Понимание же осуществляется посредством
языка мысли. Понимание - исходная точка для оценочных суждений, оно
определяет мировоззренческие ориентиры. Язык философии - феномен
общекультурного развития общества и развития научного знания как
такового, в нём вербально закрепляются результаты философских
размышлений, отражаются этапы познания.
Можно говорить о языке философии вообще, о языке философии
определённого времени [6; 7] и о языке отдельного философа [8; 9].
Последнее направление анализа философского языка связывается с
языковой личностью философа. Категорию языковой личности можно
рассматривать как естественный отклик исследовательского сознания на
насущные проблемы современной гуманитарной науки. Русистика
превратила эту категорию в неотъемлемую часть концептуального аппарата,
организуя на её основе попытки системного описания дискурсов разных
типов. Жизнеспособность и эвристичность категории языковой личности
делает её тонким инструментом междисциплинарного анализа.
Языковая личность выражается в языке и через язык [10]. Языковая
личность параметризируется через понятия языковой компетенции,
языковой способности, признаки которых обнаруживаются в дискурсе (в
письменных текстах разных жанров и в устных формах представления
знаний и общения), что даёт основание определять языковую личность как
«систематику текстов» (Г.М. Богин).

36
Языковая личность философа, как правило, представляет собой
интенсивную индивидуальность, то есть сильную языковую личность (это
понятие в современной коммуникативной лингвистике и риторике
терминологизировалось). Сильная языковая личность имеет собственную
стратегию речевого бытия, обладает креативными способностями,
проявляющимися в даре именования событий мысли, что особенно важно
для создания философского дискурса, в котором постоянно идёт поиск
имени для непоименованного, не представленного в эмпирии. Языковая
компетенция философа не сводится к объёму тезауруса, сформированного в
результате хорошего знания языка, его лексических, фразеологических и
прочих возможностей, в неё входит и когнитивно-гносеологическая
компетенция - способность вербализовать ощущения и предощущения,
знание и предзнание, мнение и сомнение, иногда говорить о том, что не
только не познано, но и не познаваемо. Умение полноценно и постоянно
жить в мысли и в языке - профессиональная особенность учёного вообще, а
философа в особенности. В. Розанов в «Мимолётных» записях так
обозначил это состояние: «Что-то течёт в душе. Вечно. Постоянно. Что?
почему? Кто знает? - меньше всего автор» [11]. Таково философское solo -
вхождение в своё Я, состояние «вечной задумчивости» познающей личности,
умеющей вглядываться в мир и вслушиваться в себя. Именно лингво-
когнитивный подход обеспечивает возможность описания языковой личности
философа.
Сильная языковая личность проявляет способности к творческой
рефлексии над языком, умеет действовать во всём пространстве языка,
находиться в разных стилистических регистрах. Интенциональное сознание
всегда пребывает в поиске адекватных мысли языковых форм. Понимание и
интерпретация философской мысли, философского дискурса имеют
лингвистическую природу, так как любое знание, оценочная рефлексия и т.д.
передаются через слово. Изменение значения слова оказывается знаком
эволюции философского знания, изменения в строении философского
дискурса отражают изменения в самой теории познания, а также эволюцию
форм презентации познанного. Не случайно язык рассматривается многими
философами как непреходяще ценностная философская тема. Вот как это
объясняет лингвист, философ языка Н. Д. Арутюнова: «Философия ХХ века
развивается под знаком языка. Язык занимает важнейшее место в таких
направлениях философии, как феноменология, герменевтика,
экзистенциализм, философия жизни, аналитическая философия, философия
морали. Аксиология в разных её версиях целиком построена на данных
языка. Для современного философствования язык стал важнейшим
средством движения к цели. Почему? Ответ прост: целью философской
мысли стал человек. … Итак, вначале было Слово. Антропоцентрическая
философия приняла этот тезис. Слово - важнейший источник знаний
человека о человеке. Передавая знание, слово формирует сознание» [12, с.
34]. Соотношение знака и значения, внешняя знаковая форма и внутренний
объём философской мысли - всё это достаточно сложные составляющие
философского дискурса, интерпретация которых требует постоянного

37
профессионального внимания. Толкование феномена языка достигло к
настоящему времени чрезвычайной сложности и изощрённости. В этом
пространстве интерпретаций «лингвистическая персоналогия» (В.П.
Нерознак) по отношению к носителям философского знания означена весьма
непрезентативно.
Важное свойство языковой личности - сбалансированное умение быть
интересным, творческим адресантом и внимательным адресатом. Мера
освоения диалогичности в научном общении и в научном дискурсе - это и
мера демократичности философского рассуждения, предполагающего
открытость позиции, толерантность по отношению к оппонентам,
эмпатическое отношение к адресату. Диалогичность философского дискурса
проявляет этическую (деонтическую) норму, соотносит внутреннюю мысль с
её внешним выражением, ориентированным на адресата, то есть имеет
гносеологическую ценность.
Самобытность и естественность диалога с собственным сознанием и
пониманием в проекции на сознание и понимание гипотетического читателя -
свойство новейшей теоретической философии, которая по большей части
имеет дискурсивную природу и демонстрирует разные формы и способы
перехода внутреннего во внешнее, а также возможности диалогизации
философского текста. Здесь уместно вспомнить рассматриваемое М.
Хайдеггером понятие «аналитики присутствия». Вот несколько высказываний
по этому поводу: «Речь экзистенциально равноисходна с расположением и
пониманием. … Речь есть артикуляция понятности. Она уже лежит поэтому в
основании толкования и высказывания. … Значимое целое понятности
берёт слово. К значениям прирастают слова. … Языковой индекс
принадлежащего к речи оповещения о расположенном бытии-в лежит в тоне,
модуляции, в темпе речи, «в манере говорить». … Учение о значении
коренится в онтологии присутствия» [13, с. 161, 162, 166].
Мера владения языком в столь широком масштабе и диапазоне
индивидуализирует философов, они оказываются узнаваемыми по
идиостилевым чертам (достаточно вспомнить пристрастие М. Хайдеггера к
лексико-синтаксическому способу словообразования: к-себе-самому-
отношение, просто-так-расспрашивание, само-по-себе-кажущееся, бытие-в-
мире, просто-только-жизнь и мн. др.).
Мир знания уходит в бесконечность, и теория познания
принципиально не может быть законадательно-нормативной: нормы не могут
предшествовать процессу.
Посвящая статью глубокоуважаемому и талантливому философу, я
отнюдь не имею намерений выстраивать любого рода оценки в варианте
«хорошо или плохо», «хуже или лучше». Философ творит в пределах
определённого мировоззрения и в пространстве определенной идеологии.
Лингвоментальный анализ письменных философских текстов советского
времени выявляет некоторые его очевидные признаки. Эти признаки
связаны с дискурсивной нормой, подчинённой достаточно жёстким
идеологическим регламентациям. Доминантной чертой советского
философского дискурса была референциальная дихотомия своё / чужое,

38
социалистическое / буржуазное, материальное / идеальное. Интерпретация
материала в духе этих антиномий требовала определённой аксиоматики в
философском дискурсе, в крайних случаях искажавших естественную
картину мира, реальное положение вещей в ней акцентом на идеологических
декларациях и гимне материализму. Такого рода акценты не могли не
блокировать речемыслительную деятельность учёного, в результате чего
неизбежными были потери сигнификативного, денотативного и
коннотативного характера, связанные непосредственно с языковым
представлением мысли. Редукция мысли при ее вербальном представлении
нередко приводила к конформизму, являла демагогические дискурсы с
признаками двойного прочтения и двойной морали. Этически ответственная
личность могла попасть в сложное положение: она либо оказывалась
диссидентски настроенной, либо вырабатывала формы эзоповского
философского языка, для понимания которого нужно было интерпретировать
текст с существенной опорой на подтекст. Для понимания вербально-
дискурсивных потерь как потерь, связанных с нивелировкой индивидуальных
свойств языковой личности, достаточно обратиться к философскому языку
«возвращённых» философов - Н. Бердяева, В. Соловьёва, И. Ильина, С.
Булгакова, В. Розанова и других. К их философскому дискурсу в полной мере
относятся слова М.К. Мамардашвили: «Философский язык связан с языком
личности и личностной структуры, которая отличается тем, что это -
самобытийствующая структура в том смысле, что основание её и есть она же
сама [4, с. 63]. Сначала некое состояние, независимое от существующих
слов, готовых установок и заранее определённых векторов, а затем -
философствование как определённый тип текста, организующий понимание
мысли, переданной как «конституитивный элемент объективного бытия в
мире личностных структур» (там же).
Такого глубинного личностного выговаривания как внутренней
необходимости тоталитарное государство не позволяет. Философские
дискурсы оказывались лишёнными всепроникающей семантичности и,
следовательно, поливалентных семантических интерпретаций, связанных с
«самобытийствующей структурой» личности исследователя. Между тем,
именно к философскому дискурсу можно отнести глубокое высказывание
Потебни: «Язык есть средство не выражать уже готовую мысль, а создавать
её, он не отражение сложившегося миросозерцания, а слагающая его
деятельность» [14, с. 156].
Языковая политика и практика тоталитаризма безусловно
отрицательно повлияла на философский дискурс, спровоцировала отрыв от
философского языка, культивируемого в демократических обществах. Этот
процесс хорошо проанализирован С. Б. Бураго сквозь призму феномена
Сайма, героя антиутопии Д. Оруэлла «1984», филолога, готовившего 11-е
окончательное издание словаря новояза с жёсткой установкой: «Мы придаём
языку завершённый вид - и в этом виде он сохранится, когда ни на чём
другом не будут говорить. … Мы уничтожаем слова - десятками, сотнями
ежедневно. Если угодно, оставляем от языка скелет. В две тысячи
пятидесятом году ни одно слово, включённое в одиннадцатое издание, не

39
будет устаревшим». Лингвистические усилия Сайма направлены на
остановку языкового развития и, следовательно, на сужение пространства
мысли. Возможность выразить мысль многими словами, иметь личностный
выбор Сайм считает мыслепреступлением. «Каждое необходимое понятие
будет выражаться одним-единственным словом, значение которого будет
строго определено, а побочные значения упразднены и забыты» [15, с. 151,
152]. Любые иные течения мысли и вольные способы языкового выражения
не предполагаются. С. Б. Бураго подводит афористический итог
размышлениям о феномене Сайма: «Между тоталитарным и
гуманистическим обществами примерно то же соотношение, что между
преступной группой и тесным кругом искренних друзей» [16, с. 87]. Оценка
резкая, и она имеет отношение к тоталитарному режиму как таковому. Яркие
представители философской мысли преодолевали императивы
тоталитаризма и в то же время оказывались в той или иной мере его
заложниками. Все тонкости столь сложных взаимоотношений выявит
история, она же даст объективную и по возможности толерантную оценку
достойным и талантливым людям, жившим в другое время, но что было, то
было.
Есть основание говорить о серьёзных изменениях в философском
дискурсе постсоветского периода. Попробуем назвать векторы изменения и в
меру своих возможностей интерпретировать новые демократические
признаки философского дискурса.
Изменения в категориальном аппарате философского знания
происходят в результате выхода из жёстких дихотомических рамок
материальное / идеальное, видимое / невидимое, активного обращения
современных философов к метафизическим проблемам - проблемам
духовно-целостного постижения мира истинного бытия, космологии,
теологии, философии духа. К знаниям, подтверждаемым эмпирически,
добавляется объёмный и разнообразный по содержанию блок знаний, не
нуждающихся в таком подтверждении. Классическая философская традиция
всегда была метафизична, и на определённых этапах развития
философской мысли понятия «философский язык» и «метафизический язык»
воспринимались как синонимы. В советское время понятие «метафизический
язык» использовалось крайне редко: метафизика как метод рассмотрения
философских проблем противопоставлялась диалектическому
материализму.
В обновляющейся научной парадигме значимое место приобретает
такое понятие, как трансцендирование. С этим понятием связано особое
переживание чувства целостности видимого и невидимого мира, работа
разума и души в сопряжении того и другого, приводящего к новому знанию и
пониманию глубинных основ бытия.
С трансцендированием коррелируют понятия интуиции и
эмоциональности, на которых основываются философские рассуждения не в
меньшей мере, чем на рациональных и логических доводах.
Эмоциональность Н. Бердяев считал трансцендентальной категорией,
философ говорил о важности для него трансцендентальных эмоций и

40
эмоционального a priori познания [17, с. 73]. Естественно, при таких исходных
посылках, касающихся предмета и методов познания, и философский
дискурс был эмоционально окрашенным, субъективированным;
повествование велось от первого лица и не имело категорических,
безальтернативных выводов. Анализируя мир и смысл творчества,
переживание творческого экстаза, Н. Бердяев также основывался на понятии
трансцендирования: «Творческий акт для меня всегда был
трансцендированием, выходом за границу имманентной действительности,
прорывом свободы через необходимость» [17, с. 219]. Символическое
сознание при этом противопоставлялось наивно-реалистическому, так как
именно оно открывало путь к подлинным реальностям [17, с. 215].
Аналогичное понимание смысла трансцендирования находим у
М.К. Мамардашвили: «Что такое трансцендирование? Это выход человека за
данную ему стихийно и натурально ситуацию, за его природные качества.
Причём такой выход, чтобы, обретя эту транцендирующую позицию, можно
было бы овладеть чем-то в себе. То есть установить какой-то порядок» [4, с.
153].
М.К. Мамардашвили с понятием трансценденции связывает само
появление философии, формирование её проблем и поиск способов их
решения. Отсюда «неизбежность метафизики», которая «толкует об
абсолютном, вневременном». При этом трансцендирование и есть

<< Предыдущая

стр. 7
(из 55 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>