<< Предыдущая

стр. 8
(из 55 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

«основная метафизическая операция в философии», основанная на
способности человека трансформироваться, «то есть выходить за рамки и
границы любой культуры, любой идеологии, любого общества и находить
основания своего бытия, которые не зависят от того, что случится во
времени с обществом, культурой, идеологией или социальным движением»
(4, с. 165). Метафизическое мышление и сознание порождает личностные
структуры в философском дискурсе, свидетельствующие об индивидуально-
личностном существовании. Глубочайшая сущность человека в том, что он
размышляющее существо. Смысл философии в поиске ответов, и этот поиск
всегда многообразен, а ответы редко бывают однозначными и
окончательными. «Не в том суть, чтобы на всё были ответы, а в том, чтобы
не перевелись вопросы…», - говорил Андре Мальро [цит. по: 3, с. 280].
Личностные структуры в философском дискурсе связаны с процессом
переживания познания, в таких структурах логическое, рассудочное
совмещается с интуитивным, с предзнанием. Философ дедуцирует из
совместности эмпирического и интуитивного, и эта совместность организует
структуры мышления о мире. Одновременное пребывание в физическом и в
метафизическом мире рождает многообразие мыслей и многообразие
способов их вербализации.
Современный философский дискурс принципиально диалогичен.
Нежелание, а то и неспособность вступать в диалог - один из основных
признаков «монорельсовой» философии. Множественный, плюральный
характер ответов на многие вопросы - онтологическое свойство
философского знания. «Отметание» других взглядов на проблему - удел
слабых философов и незрелой философии. Диалогичность и открытость

41
полемики - условие развития философского знания. Анализ мыслей и
доводов оппонентов лежит в основе философского дискурса. Язык
философии - это язык, которым описывается понимание мира и себя, своих
переживаний этого понимания, то есть язык познания, но это также и язык
полемической оценки другого, его понимания и доводов. Философский
дискурс повышенно интерсубъективен: диалог с другим - это и одновременно
диалог с читателем, «который связан с использованием пространственных,
темпоральных и межличностных характеристик ситуации как поддержки
обоюдного регулирования внимания» [18, с.66]. При этом диалог с читателем
всё больше строится по платоновскому образцу - не как обмен
информацией, а как способ расширения ментального пространства читателя,
как средство, помогающее выстроить мир ценностей через показ этапов
движения мысли. Отсюда широкое использование коммуникативных
возможностей и стилистических регистров диалога: инклюзивные
местоимения мы, нас, конструкции экспрессивного синтаксиса (
вопросительные и восклицательные предложения, инверсивный порядок
слов и многое другое); расширение диапазона и характера аргументов
(аргумент к авторитету, личному опыту, опыту души, к социально значимым
событиям сегодняшнего дня и т.д.) и - главное - повышение степени
личностно окрашенной оценочности, обращение к разным языковым
средствам оценки (повышенная степень метафоризации, расширение
состава авторских эпитетов, внедрение в письменный текст интонаций
произносимой речи через курсив, закавыченность слов и др.).
Проиллюстрируем названные признаки современного философского
дискурса примерами из книги С.Б. Бураго «Мелодия стиха (Мир. Человек.
Язык. Поэзия)».
Установки языковой личности на определённый вид философского
дискурса проявлены уже в Предисловии: «Странно было бы думать, что
автор в этой книжке надеется объяснить и мир, и человека, и язык, и поэзию,
то есть неким кавалерийским наскоком решить проблемы, над которыми на
протяжении тысячелетий бились лучшие умы человечества.
Самонадеянность такого рода достойна горькой усмешки, и автора
подобного опуса - при самом добром к нему отношении - следует молча
похлопать по плечу, после чего вздохнуть глубоко и отойти подальше» [16, с.
4].
Автор как субъект познания находится в центре проблемной ситуации
и выполняет одновременно две органически связанные задачи:
представляет собственное ментальное пространство и «контролирует»
ментальное состояние собеседника как гипотетического читателя. Такого
рода установку проявляют диалогически ориентированные структуры
дискурса, соединяющие адресанта и адресата (причем адресат в
инклюзивном дискурсе моделируется как равный автору): присмотримся
повнимательней; послушаем, что говорят по этому поводу; как мы знаем;
как видим; здесь необходимо разобраться; нам ничего не остаётся как
прийти к единственно возможному выводу; нам придётся столкнуться с
принципиально недиалектическими взглядами; вернёмся, однако,

42
ненадолго к шлегелевской философии времени; послушаем, что говорит
по этому поводу не лингвист, а Альберт Эйнштейн и под.
Дискурсивные вводы такого рода - не просто проявление
индивидуального авторского стиля, а когнитивно значимые установки.
Философ считает, что любые определения принципиально недостаточны,
они «в лучшем случае формулируют результат какой-либо части
исследования, оставляя в подтексте логику развития этого исследования, его
процессуальную природу. Взятое же аконтекстуально, оно сводит движение
на статику, и этот момент статики - не естественный ни для человеческого
познания, ни для языка…» [16, с. 5]. Диалогическая организация дискурса
позволяет создать «достаточный контекст, обеспечивающий понимание
исходных позиций и намерений автора» (там же).
Интертекстуальные связи - признак любого научного текста:
цитатность обеспечивает континуальность философского знания, сам выбор
источников цитирования оказывается информативным, так как выстраивает
ряд имён, концепций, точек зрения на рассматриваемую проблему, в
схождении или расхождении которых вырисовывается позиция цитирующего.
Заявленная позиция только тогда приобретает достойный научный статус,
когда она соотносится, сополагается с другими в критическом (как
положительном, так и отрицательном) контексте.
У хорошего философа реферирование никогда не сводится к
простому перечню того, что кем-то уже сделано и сказано. Обращение к
чужому мыслительному опыту оказывается способом уточнения
собственного понимания, вербально фиксируемого в процессе движения
текста, в котором идёт накопление знаний о предмете речи. Мнение
переходит в знание, предположение - в убеждение. Анализируя
высказывания других философов, С.Б. Бураго обращает внимание на
языковую представленность мысли. Тонкая лингвистическая герменевтика
позволяет проникнуть в сущность мысли и именно на таком глубинном
уровне либо присоединиться к высказанному мнению, либо отвергнуть его
как несостоятельное. Такого рода герменевтика создаёт тончайший
модальный рисунок полемики - корректный и в то же время принципиальный.
Лингвистическая герменевтика теснейшим образом связана с философской
герменевтикой - и та, и другая имеют отношение к пониманию сказанного и,
следовательно, к познанию истины (сравним с мыслью Шлейермахера о том,
что герменевтика - это «искусство избегать недоразумения»). В качестве
примера нам придётся привести целый абзац философского текста, но
полное представление о поведении сильной языковой личности в
пространстве критического дискурса можно получить при знакомстве с
целым текстом, а то и метатекстом философа (то есть всем, что им
написано). «Когда я как-то возмутился положением «всё действительное -
разумно», - рассказывал Г. Гейне о своей встрече с Гегелем, - он странно
усмехнулся и заметил: «Это можно было бы выразить и так: всё разумное
должно быть действительным». Особенно примечательно это «и так»: перед
нами, кажется, сам нравственный релятивизм в действии. Очень точно по
поводу последнего в связи с «абсолютной философией» Гегеля высказался

43
В. С. Соловьёв: «По Гегелю, история окончательно замыкается на
установлении бюргерско-бюрократических порядков в Пруссии Фридриха-
Вильгельма III, обеспечивающих содержание философа, а через то
реализацию содержания абсолютной философии» [16, с. 29].
Оценка языковой специфики цитаты когнитивно значима: главное
может быть скрыто в деталях текста цитаты («…понять - это воссоздать
движение смысла чужой речи в собственном сознании, то есть осуществить
духовную связь говорящего и слушающего» - 16, с. 39). Отсюда
разнообразие метаязыкового комментария: хорошая метафора, многое
проясняющая в позиции самого Фейербаха… [16, с.31]; так и кажется, что
эти слова принадлежат Давиду Юму [16, с. 30]; рассмотрим по этому
поводу удачную формулировку Канта [16, с. 16]; Заключение «Критики
практического разума» начинается знаменитыми словами, исполненными
настоящей поэзии… [16, с. 17]; так вводится важнейшее понятие
процессуальности познания… [16, с.23]; само по себе замечание нельзя
признать справедливым [16, с.32]; нам пришлось привести это
рассуждение Ф. Шлегеля полностью прежде всего из-за его стиля,
реализующего в себе единство философской мысли и художественного
образа. И мы должны констатировать, что самый прямой путь к
содержанию высказывания лежит именно через образы и дерева, и
магнитной стрелки [16, с. 34].
Эвалюативный (оценочный) дискурс - существенная и типологически
показательная часть философского текста. Характер и языковые способы
оценки проявляют ментальные, идеологические, культурологические,
психологические, политические установки и ориентиры автора, служат
критерием степени соблюдения деонтической научной этики.
Философские оценочные дискурсы разнородны и разнообразны, они
обнаруживают разную степень семантической актуализации языковых
средств. Показательны оценочные дискурсы, относящиеся к персоналиям:
А.В. Гулыга точно пишет о концепции искусства у Шеллинга [16, с. 25];
Н.Я. Берковский имел полное основание говорить не только о Шеллинге,
но и обо всех немецких романтиках [16, с. 25]; Фридрих Ницше занимает в
истории культуры видное место, тексты же его сочинений
преимущественно злы и вульгарны, следовательно, понять Ницше можно
каким-то образом минуя то, что мы реально читаем в его сочинениях [16,
с. 51]; Надо сказать, что в отличие от А. В. Михайлова (автора многих
талантливых работ по истории философии) мы всё же предпочитаем
более всего доверять реальному тексту и реальному факту высказывания
философа [16, с. 51]; И поэтому совершенно прав Г. В. Степанов, когда он
пишет… [16, с. 69]; и вряд ли стоит категорично заявлять, как это
делает Ю. Б. Бореев… [16, с. 70]; В размышления учёного (П. А.
Флоренского. - Л. С.) об истории научной терминологии грубо и зримо
ворвался физически уничтоживший этого замечательного человека
кровавый сапог сталинской уголовщины [16, с. 71]; Такое вот
административно-ведомственное обоснование, в основе которого лежит
логическая ошибка idem per idem (о стилистической концепции

44
Р.А. Будагова. - Л. С.) - [16, с. 73]; можно смело сказать, что какого бы
положения А. Ф. Лосева мы ни коснулись, всегда перед нами логически
безупречная диалектика, и как метод мышления, и как мироощущение [16,
с. 84]; И наконец - замечательное напутствие всякому, кто размышляет о
поэтической речи: «Структуру стиха надо решать, как проблему смысла,
взятого как целое в движении» (цитируется высказывание В. Б. Шкловского.
- Л. С.) - 16, с. 103; Без всякого сомнения следует согласиться с С.А.
Васильевым [16, с. 110]; вероятно, здесь следует признать, что у
Шлейермахера сказано определённей… [16, с. 112].
Важная в методологическом отношении цитата организует полемику
таким образом, что «вторичный», авторский дискурс даёт такую модель
каузирования, зацепления одной мысли за другую, что новая референция
рождается на глазах. Точнее, сознание проходит запланированный
философом путь как маршрут, в конце которого высветливается новая
эпистема. Цитата, таким образом, задаёт условия формирования
рассуждения, фиксирует некий способ бытия объектов и субъектов в
пространстве философского знания, расширяет пространство возможностей
для продвижения знаний или их коренного пересмотра. Цитата в таком
варианте применения оказывается структурой дискурса, продуцирующей
развитие предметной, концептуальной и семантической парадигм. Она
способствует появлению на уровне рефлексии новых точек зрения,
поддерживающих прежние или конкурирующих с ними, то есть развивает
знание, выполняет существенную для познавательной деятельности
функцию.
Цитата по-разному интегрируется в новые референциальные
отношения. Приведя чьё-либо высказывание в достаточно полном виде,
автор обращается затем к её фрагментам, отдельному слову, которое может
быть многократно повторено в разном контекстном окружении и с разным
метатекстовым комментарием. Мысль держится в пространстве цитаты
через рекурсивные повторы, создающие изотопичность - мерцание смысла.
Но такие цитатные изотопы «обрастают» новыми идеями через постоянно
расширяющуюся в концептуальном отношении оценку чужого слова и чужой
мысли.
Например, полемика по поводу сущности функциональной стилистики
и стиля организуется на основе множества высказываний философов и
лингвистов через концептуальную актуализацию нескольких ключевых для
полемиста слов, извлекаемых по ходу рассуждения из приведённых цитат.
Так, рассмотрение такого важного для философии языка понятия, как стиль
С.Б.Бураго основывает на высказывании Г.В. Степанова: стиль -
определённый тип языкового варьирования, когда одно и то же может быть
выражено разными словами. Вся полемика строится на выражении «одно и
то же», и каждый раз выделенный изотоп получает необходимый для новой
эпистемы авторский комментарий: И вот опять перед нами абстрактный,
бесчеловечный какой-то человек, независимо от той или иной
национальной принадлежности, не говоря уже о его индивидуальности,
обладающий одним и тем же представлением, облекающим это одно и то

45
же либо в форму разных языков, либо в форму разных функциональных
стилей общенационального языка [16, с. 74]; Нет ничего удивительного в
том, что гегельянство нашло своё продолжение в позитивистски
ориентированных семиотике и структурализме: в обоих случаях человек в
процессе познания отодвинут в сторону [16, с. 75]; Следует признать и
то, что многочисленные теории стиля как формы, требуемой для
воплощения независимо от этой формы существующего где-то и,
следовательно, первичного по отношению к ней содержания (Идеи,
Понятия, Духа) ведут в конечном итоге к «минимизации» языка и
неизбежно поэтому - к саймовскому «сужению горизонтов мысли» [16, с.
75]; Принцип «fur sich und an sich» есть принцип самодостаточной
специфики языка, то есть отторжение массива знаковых единиц от жизни
и сознания человека [16, с. 76]; Обесчеловечивание общества неминуемо
проявляется как деградация языка. Но это значит лишь то, что язык по
своей сущности человечен» [16, с. 86]. Способ мышления об определённом
предмете, переданный в цитате, становится трамплином для нового
эпистемического хода; словесное выражение мысли в исходной цитате
обнаруживает при этом кумулятивные свойства, энергетически заряжающие
мысли и эмоции. Рекуррентность цитаты создаёт мыслительное напряжение,
структурирует мысль и дискурс.
Для современного философского дискурса характерно расширение
параметров оценки. Оценка создаёт контекст полемики в критическом
дискурсе. Иллокутивная цель оценки в концептуальном мире субъекта -
ввести свою точку зрения («я так считаю»), сделать её понимаемой и
принимаемой. Функциональная цель оценки - аргументативная. Оппонент
через оценку его мыслей, позиций, убедительности или неубедительности
формулировок представляется как носитель другой точки зрения или как
единомышленник. Типы оценок могут быть соотнесены с типами аргументов
- эмоциональными, интеллектуальными, эстетическими и т.д.
Для экспликации оценки применяются разнообразные языковые
средства, часто действующие совместно. Например: Великолепное
наблюдение над языком демагогии: отсутствие всякой конкретности и
подмена её лжеэмоциональным обобщающее-оценочным клише! [16, с. 58] -
оценочный эпитет великолепное, позитивное эвалюативное значение
которого применено в отрицательном контексте мысли о явлении
(своеобразный философский антифразис); сложное слово с элементом лже;
отрицательно коннотированное понятие клише; восклицательное
предложение, завершающее языковую актуализацию оценки.
В философском дискурсе явно увеличивается индекс оценки,
связанной с личной сферой субъекта речи, отсюда - расширение
стилистического регистра оценочных слов и увеличение степени
метафоричности (метафору в этом случае можно квалифицировать с
нескольких точек зрения - когнитивной, аргументативной и аксиологической):
С грустью и недоумением приходится признать то, что работа в этом
направлении уже ведётся [16, с. 75]; Говоря откровенно, нам нечего к
этому добавить, кроме разве что ссылки на предыдущие параграфы этой

46
главы, непосредственно касающиеся скептического принципа
индивидуализма и его высшей точки, то есть социального и медицинского
сумасшествия [16, с. 82]; Получается забавная картина, когда некий

<< Предыдущая

стр. 8
(из 55 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>