стр. 1
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

СТРУКТУРА РОССИЙСКОГО ЭЛЕКТОРАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА
Электоральные ситуации представляют исследователям редкие возможности для анализа природы и деятельности социально-политических институтов, в том числе, разумеется, и общественного мнения. В условиях повышенной общественной напряженности отдельные структуры и связи предстают более рельефными, обнажаются скрытые обычно внутренние механизмы социальных подсистем. Кроме того, результаты всеобщих выборов могут служить средством проверки не только исследовательских данных, но также моделей и гипотез относительно ряда параметров социальной и политической реальности.
В российской общественной жизни (включая периферийную) высоко нестабильные 1993–1996 гг. оказались наиболее нагруженными избирательными кампаниями, а с осени 1995 г. до середины лета 1996 г. практически непрерывная электоральная ситуация определила не только фон и меру, но в значительной мере и само содержание социально-политической жизни, характер политических решений и требований. В острейшей конкуренции за передел власти выявились и закрепились основные компоненты структуры властных отношений в обществе, в том числе политический набор, реальные конкурентные механизмы, типология субъектов и символов политического действия. Одновременно определились и основные параметры (структура, дифференциация, устойчивость, возможности влияния) общественного мнения на современном этапе его формирования. В то же время интенсивные избирательные кампании 1989–1991 гг. дали богатейшие возможности для испытания исследовательского инструментария и разработки концептуальных моделей.
Ведь не «угадывание» или «предсказывание» результатов выборов или иных общественных событий составляет основное содержание исследования общественного мнения. В массовой прессе по отношению к показателям состояния общественного мнения сейчас доминируют — и вполне естественно — сугубо прикладные, диктуемые рыночными условиями, интересы. Как только в обществе стал реальностью политический и коммерческий выбор, появился реальный спрос на его изучение, стало расти и предложение на информацию такого рода. Но значительная часть трудностей, с которыми сталкивается в настоящее время изучение общественного мнения в постсоветской России, связана, как представляется, с неразвитостью теоретико-методологической базы, с упрощенными трактовками самого предмета исследования. Распространенный образ сводки показателей опросов как некоего «социального барометра» явно искажает восприятие этой проблемы: создается впечатление, что общественное мнение как бы одномерно, измеримо с помощью одного числового ряда. Между тем, парадоксы, которые постоянно предстают перед исследователями при работе с принципиально противоречивыми сериями данных вынуждают искать более сложные модели изучаемого предмета.
Было бы непростительным упущением не воспользоваться исключительной ситуацией электоральной интенсификации социальных процессов и самих исследований для анализа и разработки концептуальных рамок изучения общественного мнения, — и не попытаться тем самым подойти к пониманию современного отечественного «человека политического» (Homo Politicus).
Материалом для данной статьи послужили данные предвыборных опросов, проводившихся ВЦИОМ в последние месяцы, в частности, сопоставление показателей общественной ситуации в двух мониторинговых исследованиях, первое из которых было проведено за три месяца до последних парламентских выборов (в сентябре 1995 г.), а второе — за три месяца до президентских выборов (в марте 1996 г.).
Параметры обстановки
Значимые показатели в момент развертывания (или официального начала) предвыборных кампаний по многим позициям весьма близки:
Таблица 1
Общественные настроения за три месяца до президентских выборов
(в % от числа опрошенных)*
Варианты ответа
Сентябрь 1995 г.
Март 1996 г.
«Ваше настроение в последние дни»?
Прекрасное
3
3
Нормальное, ровное
35
31
Напряжение, раздражение
40
45
Страх, тоска
13
10
Затруднились ответить
9
9
С каким суждение Вы скорее согласны?
«…можно жить»
10
9
«…можно терпеть»
49
47
«Терпеть…уже невозможно»
34
38
Затруднились ответить
7
6
Отношение к рыночным реформам
Продолжать
27
31
Прекратить
29
26
Затруднились ответить
44
43
Оценка политической обстановки в России
Благополучная
0
0
Спокойная
3
3
Напряженная
60
60
Выступления против падения уровня жизни…
Вполне возможны
27
25
Маловероятны
57
57
Ваше участие в них
Скорее да
23
23
Скорее нет
61
63
* Исследования типа «Мониторинг», сентябрь 1995 г., март 1996 г. (N = 2400 человек).
Таким образом, массовые оценки «объективной» обстановки за полгода не претерпели сколько-нибудь заметных изменений, несмотря на все волны политической напряженности вокруг парламентских выборов 1995 г., оценки их результатов, развертывания президентской избирательной кампании. Это, видимо, подтверждает обсуждавшееся ранее предположение о том, что наблюдаемая стабильность распределения оценок различных параметров социально-политической жизни «куплена» ценой отторжения индивидуальной повседневности от официальной, общественно-значимой. Но параллельно отмечается весьма заметная разница в переживании собственно электоральных установок: готовности участвовать в голосовании и приверженности к различным политическим силам (или субъектам политического действия).
Таблица 2
Намерения участвовать в выборах (в % от числа опрошенных)*
Варианты ответа
Сентябрь 1995 г.
Март 1996 ш.
Уверен, что не буду голосовать
14
9
Сомневаюсь, что буду голосовать
14
9
Не знаю, буду голосовать или нет
15
16
Наверно, буду голосовать
16
25
Совершенно точно буду голосовать
11
8
Затруднились ответить
11
8
* Исследования типа «Мониторинг», сентябрь 1995 г., март 1996 г. (N = 2400 человек).

Если в сентябре 1995 г. готовность участвовать в выборах выражали 42% населения, то в марте 1996 г. — 58%, то есть почти в полтора раза больше.
Готовность принять участие в голосовании можно считать относительно самостоятельным показателем электоральной мобилизации. После выборов декабря 1995 г. в обществе некоторое время сохранялся тот же уровень электоральной мобилизации, в феврале—марте он несколько снизился в селах, но в апреле, по мере развертывания президентской избирательной кампании, стал расти сначала в крупных городах, а позже в селах и малых городах. К концу апреля, по данным исследований типа «Экспресс», средний показатель электоральной готовности достиг 70%, у некоторых категорий населения (жителей крупных городов, партийно ангажированных) достигал 80%.
Степень мобилизации показывает уровень напряженности избирательного «поля».
Другой существенный показатель электоральной ситуации — структура этого поля, то есть распределение выраженных интересов и потенциальных действий (намерений поддержать определенную партию, личность). В условиях низкой партийной организованности в межвыборный период такая структура заметна довольно слабо.
Структура избирательного поля определяется двумя измерениями — поляризацией (размежеванием позиций, склонностей) и персонализацией (ориентацией избирателей на личности политических лидеров).
Как показывает опыт, эти три измерения (мобилизованность, поляризация, персонализация), в общем, достаточны для представления «электорального пространства». Добавление к ним какого-либо еще, например, степени рационализации мало что прибавляет и потому вряд ли целесообразно.
Итак, электоральным пространством будем считать такую абстрактную модель системы социальных действий, намерений и оценок, которая может быть описана через названные три измерения. Состояние этого пространства характеризует как общество, так и человека, поскольку последний выступает субъектом электоральной активности.
Часто выясняемый в опросах «уровень доверия» к политическим деятелям, если сравнить показатели двух упомянутых исследований, оказывается прежде всего индикатором политического внимания. Так, список деятелей, вызывавших наибольшее доверие, в сентябре 1995 г. и в марте 1996 г. состоял из одних и тех же, хорошо знакомых лиц — но с разными показателями:
Таблица 3
Деятели, вызывающие наибольшее доверие (в % от числа опрошенных)*
Политические деятели
Сентябрь 1995 г.
Март 1996 г.
Г. Зюганов
11
20
Г. Явлинский
12
17
А. Лебедь
13
17
С. Федоров
10
11
В Черномырдин
14
11
Б. Ельцин
5
9
В. Жириновский
5
9
Е. Гайдар
8
7
Б. Немцов
3
7
А. Руцкой
7
5
А. Тулеев
2
4
Такого нет
25
18
Затруднились ответить
25
23
* Исследования типа «Мониторинг», сентябрь 1995 г., март 1996 г. (N = 2400 человек).
Факторы электоральной мобилизации
Уровень электоральной мобилизации, как уже отмечено выше, накануне президентских выборов остается весьма высоким и можно предполагать, что ко дню голосования, по крайней мере, в первом туре 16 июня 1996 г., все «рекорды» участия последних лет будут превышены. Чем это можно объяснить?
В определенной мере — тем, что электоральная активность остается в постсоветском обществе единственным средством прямого участия населения в политической жизни. Неразвитость политической организованности общества, «зрительский» характер политического участия (о чем чуть подробнее будет сказано ниже) придают выборам характер экстраординарного массового действия.
Другой серьезный фактор электоральной мобилизации — обеспокоенность за собственное положение и ситуацию в обществе. Примерно в равной мере эта обеспокоенность находит свое выражение в стремлении сохранить хотя бы существующую меру общественного порядка (в потенциальном электорате нынешнего президента такое пожелание разделяют около 40%) или добиться радикального его изменения (электорат Зюганова и других представителей оппозиции).
При этом для первого тура президентских выборов мотивация «голосования против» (то есть чтобы помешать оппонентам) играет сравнительно небольшую роль. Так, по данным конца апреля 1996 г. только 2% опрошенных мотивируют свой выбор желанием не допустить сохранения президентской власти за Б. Ельциным и только 4% — стремлением не допустить к власти представителя коммунистов. Довольно четкое размежевание политических ориентаций между социальными группами, отличающимися возрастом, степенью урбанизации, образованием приводит к тому, что небольшая разница в электоральной мобилизованности между ними может иметь серьезные последствия для результатов голосования, особенно во втором туре.
Структура и поляризация электорального пространства
Однополюсная структура социального пространства, характерная для мобилизационного общества советского и первого постсоветского периода, формально кончила свое существование с крушением советской социально-политической системы. Многопартийные выборы 1993 и 1995 гг. создали определенную видимость — и определенные элементы — политического плюрализма.
Однако, как показывает отечественный электоральный и парламентский опыт, почва для реальной плюралистической политической системы, — то ли в качестве «спектра» западно-европейского типа, то ли в качестве системы взаимных сдержек и противовесов, характерных для двухпартийных систем англо-саксонского типа, — в российском постсоветском обществе практически отсутствует. Для описания нынешней политической модели равно малопригодны и европейская картина одновременного «спектрального» плюрализма (правые—центр—левые в различных вариантах) и американская модель последовательного, двухтактного политического механизма.
Осью политической организованности общества остается властная вертикаль, которая отличается от тоталитарной большей неорганизованностью и (отчасти поэтому) — большей терпимостью. Политическое господство организовано по старому моноиерархическому образцу, лишенному, правда, своих идеологических и силовых опор. Парламентская оппозиция при всей — как кажется иногда — радикальности своих устремлений способна ограничивать некоторые акции правящей иерархии, но не может ни предлагать, ни реализовать какой-либо альтернативы.
Тем более, что ядром оппозиции после выборов 1995 г. стала компартия, которая с момента ее прихода к власти была не политической партией, а монопольной государственной структурой, опиравшейся на аппарат принуждения, в том числе идеологического. Практически сложилась оппозиция двух государственных властных структур — действующей и прошлой (точнее, отчасти ушедшей в прошлое) «партий власти». Конституционно декларированный политический плюрализм трансформировался в бинарную дихотомическую структуру, не оставляющую места для «третьей» или «четвертой» и т. д. силы. Кульминацией такого типа противостояния стала президентская избирательная кампания 1996 г. Эмпирические референты этой принципиальной ситуации хорошо известны, выражены, в частности, в многочисленных данных опросов общественного мнения. Наиболее важен здесь почти несомненный (на конец апреля) выход в решающий тур выборов только представителей нынешней и прошлой властных структур.
Два важных момента предвыборной гонки могут быть с большой степенью уверенности «выведены» из отмеченных выше особенностей российского политического пространства: отсутствие на электоральной сцене влиятельной демократической структуры и неудача создания промежуточной «третьей силы».
Существующий в постсоветской России уровень демократичности (точнее, либеральной толерантности, допускающей существование определенных демократических ценностей и институтов) явился скорее вынужденным и побочным продуктом разложения тоталитарной партийно-государственной системы, чем результатом какого-то особого демократического движения. Поэтому в стране не сформировались какие-либо влиятельные и самостоятельные собственно демократические силы или партии — ни массовые, ни элитарные. В борьбе с имперской державностью союзного «центра» российский авторитаризм вынужден был допустить и использовать демократические лозунги. И точно так же демократически и реформистски ориентированные силы страны вынуждены были искать опоры и прикрытия в этом новом авторитаризме; только в таких условиях оказался возможным развал советского тоталитаризма и реальная трансформация экономики и общества — при всей ее ограниченности и болезненности. Можно, вероятно, считать печальной, трагической неизбежностью этот блок, в значительной мере превращающий мечтательную, эмоциональную по происхождению российскую демократию в заложника авторитаризма и его политики. Но в то же время он ставит власть в определенную зависимость от вынужденной поддержки со стороны демократических реформаторов и создает некоторое пространство для изменений в обществе. За этот компромисс прагматической демократии приходится платить бесчисленными внутренними расколами и утратой поддержки, как массовой, так и элитарной. Такой представляется принципиальная, не определяемая отдельными акциями или лицами, «линия судьбы» «Выбор России» (потом ДВР) за последние годы.
Другая сторона той же медали, продукт тех же принципиальных обстоятельств — многочисленные и, в конечном счете, неудачные попытки создания «альтернативной» демократии. Наиболее глубокая причина неуспеха кроется не в организационных или программных способностях/неспособностях, личностных амбициях лидеров и т. п., а в том, что в нашем политическом пространстве просто не находится места («ниши») для такого направления. Поэтому повисают в воздухе туманные обещания лидеров «яблочной» демократии, столь привлекательной для значительной части населения и столь беспомощной политически. В этом не вина ее лидеров, а скорее беда всего демократического направления или устремления в нашем политическом водовороте, в том числе в электоральной кампании 1996 г.
В значительной мере аналогичная аргументация применима и к различным вариантам организации политической «третьей силы» как некоего среднего фактора между властью нынешней и прошлой, а отчасти и между властью и демократией. Полную неудачу потерпели в последние годы все попытки искусственного создания политического «центра», как под либерально-реформаторскими так и под социал-демократическими (бесчисленные вариации «социалистических» движений и партий, не имевших ни организации, ни поддержки избирателей) лозунгами. Дело опять-таки не в отсутствии энергичных лидеров или эффективных лозунгов — это скорее следствие, чем причина — а в отсутствии места для подобных конструкций в политическом пространстве современной России. В дуалистическом российском политическом пространстве, фигурально выражаясь, всякий третий с неизбежностью оказывается «лишним». Нельзя быть «серединой» там, где для середины нет места, как нельзя быть «промежуточным» в конструкции, где не существует самой возможности для промежутков.
Отметим еще одну особенность осевой дихотомии нашей социально-политической системы. Положение «крайних», между которыми нет промежутка, вынуждает обе стороны занимать — или хотя бы демонстрировать — противоположные углы в политическом пространстве, акцентировать непримиримость позиций при значительной однотипности «номенклатурного» прошлого многих лидеров. С этим связаны и вынужденный, часто поверхностный и неэффективный, антикоммунизм нынешней «партии власти», и неоправданно жесткие, тоже часто антиэффективные, демарши «партии прошлой власти»: положение обязывает. В то же время именно положение прямого, ничем и никем не опосредуемого, контакта вынуждает обе стороны обмениваться не только ударами, но и оружием, пытаться проникнуть на поле оппонента и использовать его собственные средства влияния на избирателей. В результате коммунистический кандидат вынужден уважительно говорить не только о демократических свободах, но также о приватизации и партнерстве с западными державами, а его противник — отстаивать права трудящихся и т. д. Идеи державности и церковно-православных корней используются одинаково интенсивно обеими сторонами. Конечно, этим создается нежелательный для них побочный эффект утраты ориентиров и факторов столь традиционного размежевания политических позиций на «своих» и «чужих». Получается, что структуризация политического пространства сводится к поляризации, притом, бинарной, а бинарная поляризация — в свою очередь, стирается в зеркальном уподоблении крайностей...
Персонализация ориентиров
Общеизвестно, что при неразвитости политических институтов политическое пространство оказывается личностно размеченным — организации, партии, движения воспринимаются по именам реальных или, скорее, «должностных» лидеров. В конечном счете, при всей противоречивости и запоздалости процессов социально-экономической и социально-политической и пр. трансформации советского, потом постсоветского, общества, они сводятся к распаду утративших свою эффективность структур и утверждению давно известных институтов; поиски «особых» путей остаются в сфере компенсаторных деклараций. Поэтому, в частности, не возникает реального социального спроса на лидеров харизматического типа, а функции «вождей» (формируемые массовой психологической инерцией) возлагаются на высших должностных лиц. В какой-то мере в таких ситуациях может действовать вторичная, наведенная статусом харизма (ореол личного влияния, получаемый после занятия соответствующей должности и с помощью доступных средств воздействия на массовое сознание). Поэтому персонализация политического, в том числе, электорального, пространства означает скорее присвоение личных «меток» («Ф.И.О.») безличным структурам, чем «присвоение» этого пространства сильными, своеобразными личностями. Перелом начала 90-х годов со всей очевидностью обнаружил отсутствие таковых в «обойме» лидирующих политиков и групп символической поддержки.
Тем интереснее, в аналитическом плане, рассмотреть, какие типы лидеров (а точнее, какие их конфигурации) оказались востребованными и пригодными для разметки политического пространства, в том числе, электорального. Несколько ранее я попытался представить постэлекторальную (после декабря 1995 г.) партийно-политическую картину российского общества как своего рода связную функциональную структуру, вершины которой исполняют определенные необходимые «роли». Возможно, подобная аналитическая схема может быть пригодной и для рассмотрения проблемы персонализации в том ее смысле, который оговорен выше.
Весьма обширный эмпирический материал, который может быть отнесен к такому анализу, содержит опрос, проведенный в сентябре 1995 г.
Таблица 4
Качества, в наибольшей мере свойственные таким политикам, как...
(в % от числа опрошенных)*

Е. Гайдар
В. Жириновский
Г. Зюганов
А. Лебедь
С. Федоров
Г. Явлинский
Политическая линия

25

23

41

26

20

26
Профессионализм
31
9
20
22
31
30
Политический опыт

36

20

41

10

7

24
Интеллект
36
9
23
14
44
42
Свежий взгляд
13
9
13
27
27
27
Культурность
35
4
19
12
47
39
Рассудительность
25
4
26
19
35
26
Решительность
16
51
30
37
13
13
Прямота, открытость

12

21

16

38

25

17
Лидерские качества

стр. 1
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>