стр. 1
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

ЧЕЛОВЕК, ТОЛПА И МАССА В ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ
Российское общество и российский (постсоветский, полусоветский) человек с трудом осваиваются с феноменами массового влияния, которые подобны западным «рекламно-рыночным» или «рекламно-политическим» образцам. Факторы и пределы такого убеждения требуют обстоятельного анализа. В частности, это относится к пугающему одних и ободряющему других (в зависимости от позиции) представлению о всемогуществе масс-коммуникативного влияния на массовую аудиторию, на «массового» человека. Ряд вопросов принципиального порядка порождает аналогичность — или, скажем, видимая технологическая близость — повседневной коммерческой рекламы и столь памятной по избирательным кампаниям навязчивой политической агитации. В конечном счете это приводит к одной из граней извечной проблемы общественного человека: как и насколько может и желает человек поддаваться давлению коммуникативных средств «массового поражения».
Толпа и масса: психологические аналогии и упущения
Недавно переведена с французского известная книга Сержа Московичи, которая представляет действия людей в современном «массовом» обществе как поведение «толпы». Автор опирается преимущественно на сформированные в конце прошлого века мнения Г. Тарда и Г. Лебона, отчасти на суждения З. Фрейда.
Собственный предмет исследования (скорее, впрочем, только описания) он представляет так: «Толпа, масса — это социальное животное, сорвавшееся с цепи. Моральные запреты сметаются вместе с подчинением рассудку. Социальная иерархия ослабляет свое влияние. Стираются различия между людьми, и люди выплескивают, зачастую в жестоких действиях, свои страсти и грезы: от низменных до героических, от исступленного восторга до мученичества. Беспрестанно кишащая людская масса в состоянии бурления — вот что такое толпа.... В цивилизациях, где толпы играют ведущую роль, человек утрачивает смысл существования так же, как и чувство "Я". ...индивид умер, да здравствует масса! Вот тот суровый факт, который открывает для себя наблюдатель современного общества».
Должно быть, позитивный смысл открытия коллективной психологии в конце XIX века и напоминания об этом сейчас — во внимании к групповым действиям, которые несводимы к поведению отдельных их участников. Это относится к целеполаганию, к нормативным акциям и к эмоциональным порывам. Введение в научный оборот, как принято говорить, хорошо забытого прошлого, примерка давно отложенных в сторону теоретических схем к реалиям массовых процессов уходящего XX века плодотворны хотя бы тем, что активизирует исследовательское воображение и вновь оживляет дискуссии вокруг соответствующего предмета.
В то же время положения самой концепции С. Московичи, если рассматривать ее в плане методологии социальных процессов, вызывает возражения принципиального порядка.
Масса (как объект воздействия масс-коммуникации, в том числе комммерческой рекламы и политической агитации) в некоторых отношениях подобна толпе: в обоих случаях налицо множество людей, которые не связаны какой-либо формальной организацией, но подчиняются однотипным шаблонам поведения, способны «заражаться» определенными настроениями (например страхом, ненавистью) и превращать их в поступки, стремятся следовать («подражать», в терминологии Лебона) принятым образцам поведения, опасаются коллективных санкций в случае отклонения от таких образцов и пр. Но подобие отдельных компонентов действия или элементарных психологических структур не означает тождественности социальных механизмов и типов действия. Попытка «психологизации» социальных проблем часто подводит исследователей.
Толпа — коллективно-психологический феномен, то есть конкретная группа непосредственно — психологически и практически — взаимодействующих друг с другом лиц. Масштаб деятельности толпы ограничен количеством его участников (от нескольких человек до нескольких тысяч), временем (минуты и часы), пространством (улица, стадион, поле и т. п.). Толпа может быть неистово-агрессивной, исступленно-восторженной, панической.
В толпе теряют значение индивидуальные и статусные различия, действующие в «обычных» условиях социальные нормы и табу. Толпа понуждает отдельных людей одинаково действовать и буйствовать, сминает всякую попытку сопротивления или сомнения — тут понятны аналогии с бешеным потоком, селем и пр. Но это лишь аналогии: поведение самой неистовой толпы имеет свою логику — логику социального действия, участники которого действуют как существа социальные. В действующей толпе, особенно в сплоченной, всегда можно обнаружить более или менее определенную и устойчивую собственную структуру. В ее основе лежит некоторый традиционный поведенческий стереотип (ксенофобия религиозная или этническая, кровная месть, «право» Линча и пр.) и ролевой механизм (например подстрекатели, активисты, крикуны и т. д.). Нечто подобное существует и в ситуации разобщенной, панической толпы (стереотип «спасайся, кто и как может» и соответствующее распределение ролей). Ролевой набор в толпе беден, функции сводятся к триггерным и усилительным.
Время существования всякой отдельной толпы коротко, но толпа как вид социальной группы извечна, она может действовать в рамках — и в «порах» — разных социально-исторических структур. Но обычно как некоторое инструментальное и эмоциональное дополнение к «регулярным» институтам и механизмам общества, в том числе интернализованным в личностных структурах сознания. Этнические и религиозные погромы всегда реализовали традиционные стереотипы, а кроме того исполняли определенные актуальные политические функции. Как известно, в нацистской политике государственного геноцида погромные акции толпы играли подсобную роль.
О генезисе массового общества
С. Московичи употребляет понятия «масса» и «толпа» почти как синонимы, отмечая одно лишь отличие массы от толпы: в толпе люди связаны через непосредственный личный контакт, в массе — через медиа: «Массы нигде не видно, потому что она повсюду... читатели, слушатели, телезрители, ...оставаясь каждый у себя дома, они существуют все вместе, они подобны...». Организация превращает натуральные толпы в толпы искусственные. Коммуникация делает из них публику... Организация поднимает интеллектуальный уровень людей, находящихся в массе. Коммуникация понижает его, превращая их в толпы на дому... Пресса быстро научила, как массифицировать человека. Она сумела найти его, когда он один, дома, на работе, на улице».
Это верно лишь отчасти. Несомненно, вся система массовой коммуникации формирует то, что чаще всего относят к социальному феномену массы — массового потребителя благ, услуг и информации. Но само существование этого феномена обусловлено высоким развитием систем массового производства, прежде всего материального и массового потребления. И, кроме того — опытом массовых (всенародных, тотальных) войн ХХ века и связанных с ними массовой мобилизации (включая политическую и эмоциональную) и пропаганды. Без такой «подготовки» не было бы и массифицирующей роли медиа: пресса XIX века формировала читающую публику, но не массу... Всякое массовое производство (в том числе, информационное) эффективно потому, что обращено к стандартизованному «среднему» потребителю (то есть к стандартному набору его типов и запросов).
Притом основа всякого массового современного производства — не только высокий уровень техники, но достаточно высокий уровень организации, специализации, производственной дисциплины и деловой этики, а также квалификации и образования работников. Процессы «массификации» общества и человека не размывают, а скорее даже усиливают требования ко всем этим формам организованности. Как по происхождению, так и по природе своей, массы — не продолжение толпы, а скорее дополнение к социальной организации, нечто вроде «надстройки» над ней. Если толпа, как уже отмечено, извечна и может существовать заново в «порах» самых разных социально-исторических образований, то масса — явление сугубо современное, характерное для ХХ века.
Появление массы — массового потребителя, избирателя, читателя и пр. — отнюдь не устраняет ни профессиональных, ни статусных, ни индивидуальных различий между людьми, но формирует особый тип социального пространства (или, скажем, новую сцену социального действия). Люди выступают как масса и, соответственно, могут рассматриваться в таком качестве за пределами личных, семейных, специализированных контактов. Вопрос, конечно, в том, насколько важна «массовая» сфера в человеческой или общественной жизни, насколько она может давить на иные сферы деятельности или испытывать их влияние (эмпирический индикатор здесь — мера опосредования массовых воздействий личными, групповыми, социокультурными, локальными и прочими «фильтрами»).
Отсюда, между прочим, следует, что гуманитарно-философские ламентации по поводу гибели и растворения человека в массе — не столько критика массового общества (поскольку серьезный анализ его проблем отсутствует), сколько капитуляция перед ним, оправдание безответности и безответственности человека в этом обществе.
Отметим некоторые особенности структуры массы как современного социального феномена. (Масса кажется гомогенной и бесструктурной только с дальнего расстояния или в рамках методологического противопоставления какой-нибудь организованной общности.) Масса структурируется поведенческими и вербальными стереотипами. Практические отношения к ним различают лидеров, активных и пассивных последователей, аутсайдеров, эскапистов и т. п.; в отличие от толпы, в массе может существовать оппозиция, то есть альтернативная система стереотипов и ролей, в том числе лидерских. Специфическая функция лидерства в массовой структуре — поддержание стереотипного образца. Если лидеру приписывается также и формулирование такого образца, ему могут придаваться сверхобычные функции и надсоциальная роль типа пророческой. Поэтому социальный контроль в массе не может быть «жестким»: преобладающий образец навязывается не всем, но статистическому (или достаточному, относительному) большинству, санкции в отношении отклоняющихся меньшинств носят характер непринятия и т. п. Наконец, в массе, в отличие от толпы, может существовать и «предельное» — и чаще всего предельно незаметное — меньшинство, то есть отдельный человек. «Человек массы» — в отличие от «человека толпы» и «человека организации» — может выбирать образец поведения, кумиров, кандидатов. (Конечно, процедуры массового выбора столь же далеки от романтических иллюзий свободных действий свободных личностей, как ситуация равенства массовых потребителей от эгалитаристских мечтаний утопистов.) В массе можно опуститься до уровня толпы, можно — и «принято» — держаться около некоторого среднего уровня, но иногда кое-кому удается и подняться до возможно высокого уровня индивидуализации человека.
И отсюда, естественно, возникает целая серия проблем, подлежащих исследованию и осмыслению: о факторах и рамках следования принятым образцам, об условиях статусного продвижения и обособления человека, о характере возможных лидеров и элиты в условиях массового общества.
Толпа и масса: два «стадионных» примера
Вот как описывал классический процесс «толпизации» поведения человека один проницательный старый автор. Речь идет о римлянине, который питал отвращение к кровавым играм гладиаторов, но однажды был приведен друзьями в амфитеатр, где «все вокруг кипело свирепым наслаждением... И душа его была поражена раной более тяжкой, чем тело гладиатора, на которого он захотел посмотреть... Он был уже не тем человеком, который пришел, а одним из толпы, к которой пришел... Он смотрел, кричал, горел и унес с собой безумное желание, гнавшее его обратно». (Толпа, которая описана в этом тексте — зрительская, то есть участвующая в действии как психологический соучастник и вдохновитель.)
Другой пример, также имевший связь с территорией стадиона, относится к процессу, направленному в противоположную сторону. В первый период демократических сдвигов (и в еще большей мере — иллюзий) «ранней» советской перестройки до 300 тысяч людей собирались на массовые митинги на территории Лужников. Поначалу высказывались опасения, что человеческое множество без жесткой организации и внешнего (полицейского) контроля легко может превратиться в смертельно опасную толпу «ходынского» образца (более свежим напоминанием была ситуация сталинских похорон 1953 г.). Опасения не оправдались, охваченные общим приподнятым настроением разумные, интеллигентные люди оставались взаимно предупредительными, никакой давки не возникло. Ощущение непривычной человеческой общности, как признавали очевидцы, было одним из самых ярких тогдашних впечатлений. Когда спустя немногие месяцы пришлось прощаться с человеком, который был символом демократических надежд (А. Д. Сахаровым), над длинной очередью был поднят, в числе прочих, плакат с такими словами: «Мы уже не толпа, но мы еще не народ»...
Рынок или псевдорынок в переходной ситуации
Как известно, «вторжение» рыночных механизмов в постсоветское общество происходит таким образом, что отдельные инструменты (и признаки) высокоразвитого рыночного общества с его социально-нормативными структурами, появляются в обществе, не прошедшем подготовительных стадий формирования соответствующих структур. Поэтому инструменты конкуренции, рекламы, маркетинга и пр. не только постоянно соседствуют, но и переплетаются с советским наследием монополистической «командной» общественной системы. Это видно не только в чисто экономической сфере (впрочем, далеко не полностью освободившейся от государственной опеки), но и в сферах социальной и политической рекламы, массовой коммуникации, общественного мнения, профессионального и брачного выбора и пр. Причем такой симбиоз проявляется на разных уровнях общественной организации, в том числе и на уровне социальной личности.
Создавшаяся «неклассическая» ситуация представляет довольно сложный предмет социального анализа, который должен разделить неоднородные структуры, оценить их реальное и потенциальное значение. В частности, как представляется, весьма важно отделить «переходные», симбиотические механизмы от собственно «рыночных», учитывая к тому же, что последние далеко не просты и не однородны. Кроме того, в противоречивых переходных условиях во всех сферах действуют многообразные псевдорыночные структуры — вплоть до криминальных.
Рассмотрим подробнее два типа масс-коммуникативных процессов, которые в последнее время привлекли к себе чрезвычайное внимание — как общественное, так и исследовательское.
Избирательная кампания: конкуренция или мобилизация?
Возвращаться к принципиальным урокам выборов 1995–1996 гг. придется еще не раз, в том числе и для того, что понять, что же происходило — и вновь может произойти — с нашим общественным мнением в очередной экстраординарной ситуации.
Для сторонних и дальних наблюдателей выборы 1996 г. (речь будет идти только о них) внешне вполне соответствовали общепринятым электоральным стандартам, поскольку налицо были острая предвыборная конкуренция, активная пропаганда, в результате — победа сильнейшего. Но, по данным исследований, решающее значение имели совсем иные процессы. Б. Ельцину пришлось напряженно бороться не с соперником (к тому же, единственным), а апатией и недоверием в стане своих бывших сторонников. Избирательный успех был связан в первую очередь не с тем, что Ельцин перетянул на свою сторону голоса оппонентов и колеблющихся (это тоже было, но уже в последний период кампании, когда ее исход уже определился), — а с тем, что демократически настроенные избиратели 1990–1991 гг., напуганные возможностью коммунистической реставрации, вынуждены были сделать выбор в его пользу. Стоит припомнить, что команда Ельцина с успехом использовала в своей пропаганде жупел Зюганова, но никогда не рассматривала его как равноправного соперника (отказ от теледебатов, неравная доступность каналов ТВ — не просто выражения произвола, но отражение реальной, то есть монополистической расстановки общественных сил). Электоральный процесс весны и лета 1996 г. — это не столько конкурентная борьба, сколько политическая мобилизация.
Понятно, что в поле зрения социологического исследования общественного мнения попадают только те факторы политической мобилизации, которые связаны с массовыми процессами; за пределами анализа оказывается такой важный компонент событий 1996 г., как организация поддержки кандидата со стороны политических, экономических, локальных и других элит, достигаемой с помощью иных средств (сделки, трансферты и т. д.).
Данные исследований позволяют выделить такие характерные черты политической мобилизации, которые проявились в эти месяцы:
кампания была ориентирована не на силы «противника» и не на колеблющихся или безразличных, но на «своих»;
наибольшее значение придавалось «негативной» пропаганде (не представлению своих успехов или программ, но обличению соперника);
электоральная ситуация выступала как противостояние «вчерашнего» дня — «сегодняшнему», апелляции к перспективе, к будущему времени практически отсутствовали;
условием эффективности кампании была монополия влияния на основные каналы масс-коммуникации (прежде всего — телевизионные).
По всем этим позициям политическая мобилизация российского образца принципиально отлична от «нормальной» (для других условий, разумеется) политической конкуренции и ее рыночных аналогов.
Параметры политической мобилизации
Напомним некоторые данные электорально-политического мониторинга ВЦИОМ.
Таблица 1
Намерения избирателей в январе и в июне 1996 г. (в % от числа опрошенных)*

13 января**
20 июня**
«Женщины России»
5
47
НДР
11
65
«Яблоко»
6
62
ДВР
14
80
КПРФ
2
5
КРО
0
45
ЛДПР
2
27
ПСТ
2
63
Другие
12
44
* Исследования типа «Экспресс» (N = 1600 человек). Респонденты из электората партий 1995 г., намеревавшиеся голосовать и проголосовавшие за Б. Ельцина в 1995 г.
** Указаны даты окончания опросов.

Чем объясняется этот поворот в настроениях электората в пользу Ельцина?
Расхожее предположение о решающей роли неистовой пропагандистской кампании, в значительной мере построенной по образцам западного политического маркетинга, — никак нельзя считать убедительным. Во-первых, энергичная фаза пропагандистской кампании («голосуй, а то проиграешь!» и т. п.) началась в мае, а поворот обозначился раньше — в конце апреля — как раз когда в окружении президента усилились опасения в отношении результатов выборов и появились планы их отмены. Во-вторых, сами избиратели оценили роль электоральной пропаганды весьма сдержанно.
Таблица 2
«Что повлияло на Ваше решение голосовать за этого кандидата?» (в % от числа опрошенных)*

5 июня**
12 июня**
20 июня**
Программа кандидата, его выступления по ТВ
18
23
9
Понял, к чему приведет избрание этого кандидата
10
13
15
Понял, что у России нет другого выбора
42
39
15
Убедили последние действия кандидата
19
11
54
Убедили выступления специалистов
6
4
3
Убедили актеры, музыканты
2
1
1
Произвели впечатление рекламные ролики
5
3
1
Убедили простые люди, агитировавшие за него
2
4
3
Узнал, что за него будут голосовать близкие люди
7
5
4
Понял, что у того, за кого собирался голосовать ранее, нет шансов

4

3

2
Разочаровали действия кандидата, за которого раньше собирался голосовать

2

2

1
Другое
3
4
5
Затруднились ответить
3
4
2
* Исследования типа «Экспресс» (N = 1600 человек). Мнения голосующих за Б. Ельцина, 1996 г. Сумма ответов превышает 100%, так как респонденты могли отметить более одной позиции.
** Указаны даты окончания опросов.
Как видим, чаще всего указывались два фактора: «нет другого выхода» и (в последние недели «действия кандидата»). И тот и другой — это факторы рационального поведения, соотносящего средства и цели, затраты и предполагаемый выигрыш и т. п. Другое дело, что рациональность может быть примитивной, недальновидной, даже просто ошибочной. (Уровень рациональности массового действия, в принципе, определяется рациональностью наиболее слабого, «средне-массового» участника, и потому по определению не может быть высоким. Кроме того, любой «вынужденный» выбор — а именно таким был электоральный выбор 1996 г. — примитивен и предполагает столь же примитивный уровень рациональности действия.)
Усилия специалистов по «эмоциональной» мобилизации, актеров, создателей нашумевших роликов, большого эффекта как будто не дали, если, конечно, иметь в виду эффект, осознанный самими избирателями.
Ориентации на «своих» и на «всех»
Другой принципиально важный вопрос — о роли поведенческих образцов разного уровня в ориентации избирателей. Выделим три таких уровня: «близкие люди» (семья, друзья, круг постоянного общения и личного опыта), более или менее знакомые жители «своего» города, села, и, наконец, воображаемое благодаря СМИ «большинство» населения страны.
Как видно из приведенных выше показателей (см. табл. 2), лишь небольшая доля решивших голосовать за Б. Ельцина руководствовалась мнением близких людей. Другие материалы прошлогодних опросов позволяют сопоставить электоральные намерения респондентов с их ожиданиями относительно поведения большинства населения («кто все-таки будет президентом»), и поведения «локального» большинства («за кого проголосует большинство избирателей в том городе, поселке, деревне, где Вы живете?»).
Таблица 3
«Если бы во втором туре пришлось делать выбор между Ельциным и Зюгановым, за кого бы Вы проголосовали?»
(в % от числа опрошенных)*
Дата опроса**
За Ельцина
За Зюганова
13 января
18
33
13 февраля
24
32
27 марта
29
30
24 апреля
31
29
22 мая
40
29
5 июня
43
28
10 июня
47
29
20 июня
46
30
* Исследования типа «Экспресс» (N = 1600 человек).
** Указаны даты окончания опросов.
Таблица 4
«Кто, по-вашему мнению, станет президентом России?»*
Дата опроса**
В % от всех опрошенных
В % от сторонников
данного кандидата
Б. Ельцин
Г. Зюганов
Б. Ельцин
Г. Зюганов
13 января
13
18
39
42
13 февраля
29
24
66
56
27 марта
35
23
72
56
24 апреля
41
19
74
49
22 мая
49
17
77
52
5 июня
60
18
83
52
10 июня
59
18
84
51
20 июня
67
14
91
42
* Исследования типа «Экспресс» (N = 1600 человек).
** Указаны даты окончания опросов.

Сопоставим сначала данные таблиц 3 и 4. Как видим, ожидания в отношении избрания Б. Ельцина (то есть мнения о позиции большинства избирателей) с февраля устойчиво растут и все более опережают собственные намерения респондентов. Можно полагать, что представления о неминуемом успехе Ельцина на выборах являлись одним из факторов роста его поддержки.
В то же время на сторонников Г. Зюганова, видимо, давило представление о неизбежности его неудачи. Поэтому процент уверенных в успехе этого кандидата (то есть в соответствующей ориентации большинства избирателей) несколько вырос только в феврале—марте, в начале электоральной кампании, а в другие месяцы оставался практически стабильным. Кроме того, процент ожидавших успеха оппозиционного кандидата на всем протяжении кампании был заметно ниже процента собиравшихся голосовать за него.
Нетрудно заметить, что уже с февраля около двух третей сторонников Ельцина полагали, что большинство населения поддержит их выбор; из сторонников Зюганова подобные надежды разделяли около половины. По всей видимости, ожидания относительно того, как поведет себя большинство населения (те самые «все», которые представлены человеку через масс-медиа) служат сильным фактором ориентации людей в социальном пространстве.
Сопоставим приведенные выше показатели с предположениями о поведении «местного» большинства. (Приводятся данные только об ожиданиях относительно голосования за Б. Ельцина.)
Таблица 5
Общее и «местное» большинство в оценках избирателей (в % от числа опрошенных)*

5 июня
10 июня
20 июня
12 июля**
Считают, что большинство населения за Ельцина
Все голосующие
60
59
67

За Ельцина
82
84
91

Считают, что «местное» большинство за Ельцина
Все голосующие
42
45
49
56
За Ельцина
64
68
67
78
* Исследования типа «Экспресс» (N = 1600 человек). Пропуски означают, что вопрос не задавался.
** Опрос проводился после выборов.
Получается, что представления о «локальном» большинстве заметно слабее «давят» на воображение избирателей, чем мнения относительно общенационального большинства. Избиратели равняются скорее на воображаемое большинство населения, чем на непосредственно известные им настроения жителей своего поселения.
Это предположение требует проверки. Если в последующих исследованиях его удастся подтвердить, придется внести коррективы в представления о двухступенчатой схеме действия массовой коммуникации (Э. Катц—П. Лазарсфелд) и в предложенную Э. Ноэль-Нейман концепцию «спирали умолчания».

стр. 1
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>