стр. 1
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

ВОЗВРАЩАЯСЬ К ПРОБЛЕМЕ СОЦИАЛЬНОЙ ЭЛИТЫ
Настоящая статья развивает тему, представленную в журнале около трех лет назад (см. с 000 наст. изд.). Анализ развития социальной ситуации в обществе и накопление эмпирического материала показали, насколько велико значение элитарных структур и групп в переходных условиях. Стало необходимым использование более широкой теоретической рамки исследования этой социальной группы. Поэтому предпосылкой более обстоятельного рассмотрения современных проблем положения и роли элитарных структур служит обращение к некоторым исходным категориям.
Исходные определения
Элитой можно считать такую социальную группу, которая, во-первых, обладает некоторым уникальным социально-значимым ресурсом — властью, культурным потенциалом (сакральное, потом рационализованное знание, оперирование символическими структурами — «языками» культуры), профессиональный опытом и пр. Во-вторых, элита способна реализовать этот потенциал для поддержания нормативных образцов, символических структур и опорных социальных «узлов» данной общественной системы. И, в-третьих, элита обеспечивает хранение и «воспроизводство» своего ресурса из поколения в поколение. Это значит, что далеко не всякая группа носителей уникального ресурса (власти, культуры) может исполнять функции элиты в строгом смысле слова.
Скажем, классические сословия всадников, духовенства, дворянства, джентри (шеньши, то есть грамотеев в старом Китае) и пр. явно обладали признаками элит, а вот такие «краткосрочные», хотя и весьма значимые для определенных исторических ситуаций, группы, как опричники, приближенные Петра, гуманисты, просветители и др. этих признаков не имели. Сословие — «длящаяся», институционализированная группа, ее значение и функции сохраняются при постоянной смене «человеческого материала» из поколение в поколение. «Краткосрочные» группы завершают свою работу за несколько или десяток лет (в пределах одного поколения) и не выдерживает смены «материала»; по определению, они не составляют элит. Не всякая правящая или поддерживающая «верхушка» общества, особенно в период быстрых перемен, может именоваться элитой.
Конечно, эти определения неизбежно упрощают, схематизируют реальное многообразие социальных конструкций; существуют группы, которые в определенной мере исполняют функции элит, бывают переходные, вырожденные и т. п. типы.
В закрытых, сословных обществах элитами являются замкнутые привилегированные группы. В открытых современных обществах строго замкнутые группы невозможны, все межгрупповые грани проницаемы. Институциональный порядок поддерживается общезначимыми социальными институтами, вокруг которых группируются элитарные структуры. Процесс, приводящий к такому соотношению, можно охарактеризовать как институционализацию элит. Элитарные группы вторичны по отношению к социальным институтам, они сохраняют свое значение преимущественно в тех сферах, где важны непосредственные доверительные связи и личные каналы передачи опыта.
Отсюда простой и весьма принципиальный вывод: современные проблемы элит, в том числе отечественных, связаны с переходом от закрытого общества к открытому, то есть с процессами модернизации обществ.
Элитарные кризисы в России
Обе пережитые Россией в ХХ веке ситуации радикального перелома — после 1917 и после 1991 гг. — определялись не тем, что «низы не хотели», а тем, что «верхи не могли» сохранять не только свои позиции, но и свою собственную организованность, в том числе «историческую», межпоколенческую. Причем, если перед первым переломом наблюдался определенный подъем разнородных социальных протестов (гораздо более слабых, впрочем, по сравнению с 1905 г.), — то перед вторым переломом их почти не было, если не считать национальных движений на северо-западной периферии бывшего Союза и ряда забастовок. Главный внутренний фактор краха общественной системы в обоих случаях — кризис «верхов», то есть господствующих элитарных структур, притом имевший очевидные исторические корни примерно одинаковой глубины (несколько десятилетий).
В пореформенной России (1861–1917 гг.) старые элитарные слои — дворянство, духовенство, офицерство, двор — не выдержали февраля 1917 г., потому что не смогли приспособиться к процессу модернизации, утратили влияние на общество и уверенность в собственном будущем. По существу, крах элиты наступил раньше, чем ударил колокол безвыигрышной мировой войны. Предложенный пришедшим к власти большевизмом проект нового общества декларировал уничтожение сословности и привилегий, на деле означал попытку утвердить новые замкнутые элитарные структуры в качестве основы общества и орудия его предполагаемого реформирования. Претензия на сосредоточение реальной диктаторской власти и нормативного контроля («ума, чести и совести») в централизованной иерархической структуре партаппарата и его силовых опор привели к созданию квазисословного общества с назначаемыми сверху квазиэлитами власти, экономики, науки, культуры, армии и пр.
Подчеркнем указанные оговорки: общество было квазисословным и квазиэлитарным. Выношенная российским радикальным утопизмом идея «новых людей», которые призваны создать новое общество, получила организационное воплощение в партократической утопии («дайте нам организацию революционеров, и мы перевернем Россию» — исходная формула ленинизма), а государственную реализацию в сталинской бюрократической диктатуре. Новой устойчивой и воспроизводящейся элиты не возникло. Правящая группа не могла сохраниться в качестве закрытой. Железный «рычаг», предназначенный поначалу служить орудием всемирного переворота (практически — костяком мировой державы) оказался слишком примитивным, малоэффективным, подверженным быстрой коррозии. После ликвидации старых элитарных сословий появились новые привилегированные группы — партгосаппарат и приближенные к нему образования, к числу которых позже, в 30-е годы, были включены также ведомства науки и культуры. Все эти группы с самого начала были не устойчивы на верхних этажах, не уверены в своем выживании на средних, нравственно все более коррумпированы утилитаризмом и двоемыслием на всех уровнях. Юридически и физически уничтожая наследие элитарного общества, советская система наследовала и умножала худшие черты барства, холопства, все проникающего бюрократизма; ко всему этому добавлялась жесточайшая взаимная борьба за самоутверждение и выживание.
Только в последние десятилетия, при новом (послереволюционном, фактически — послесталинском) поколении руководящей верхушки правящей квазиэлите пришлось предпринять попытки самореформирования. Носителями высших властных полномочий все чаще становились технически грамотные и «директорски» ограниченные кадры. (С их появлением лет 30–40 назад связывались надежды некоторых советологов на приход «технократов» к власти.) В отличие от других государств социалистического лагеря, например, Польши или Венгрии, в Советском Союзе не могла сложиться никакая альтернативная или независимая элитарная группа. Поэтому судьба попыток реформирования советской системы после 1985 г. попала преимущественно в руки «выкрестов» из состава партгосноменклатуры — М. Горбачева и довольно узкого круга высших чиновников, поддерживавших и подталкивавших его действия. Реальную организационную опору этих попыток — притом, довольно слабую — составлял старый полуразложившийся партаппарат, отчасти связанный послушанием, отчасти надеявшийся на то, что со временем все колебания затухнут, как это бывало обычно. (Здесь принципиальное отличие отечественной ситуации от китайской, где расчетливо-осторожное реформаторство Дэн Сяопина опиралось на железную партийно-полицейскую диктатуру, лишь отчасти затронутую коррупцией.)
«Элитарная перестройка»?
Показательная — и в то же время, показная, демонстративная — особенность политической сцены времен перестройки состояла в ее квазипубличности. Закрытая, подковерная традиция формирования политических решений сохранялась полностью, но в сложной борьбе со своими коллегами по руководству М. Горбачев оказался вынужден время от времени апеллировать к такому, во многом условному и искусственному, референту, как демократические силы и настроения. В этом русле проходило насаждение гласности (на деле, полугласности и полусвободы мнений) в СМИ, полусвободные выборы при отсутствии многопартийности и т. д. В свою очередь, разнородные и разрозненные носители демократических настроений вынуждены были поддерживать линию горбачевской перестройки. В принципе, так сформировалась доныне действующая расстановка сил, определяющих политическую ситуацию в стране сверху донизу: вынужденные реформы и вынужденная поддержка, то есть реформы без реформаторов и демократизация без демократов.
В этом же ряду амбивалентных и «двоемысленных» феноменов перестройки — псевдоинтеллигентность лидеров (то есть, как отмечено выше — вынужденное обращение части властвующей бюрократии к интеллектуальным и нравственным символам), с одной стороны, и иллюзия политического участия интеллигентской верхушки — с другой. Никакой особой социальной силы в период перестройки — как, впрочем, и в предшествующие периоды после 1917 г. — российская интеллигенция не могла представлять. Наличие ярких талантов и высоконравственных образцов поведения в интеллигентской среде никогда и нигде не превращало эту среду в социальную, тем более политическую, силу. Если разные группы правящего партаппарата вынуждены были обращаться за символической поддержкой к демократически (или почвеннически) настроенным интеллектуалам, это означало глубокий кризис официальной идеологии, но не создавало интеллектуальной программы или — тем паче — интеллектуальной элиты перестройки. Иллюзия существования последней (элиты) поддерживалась непривычным эффектом дозволенной гласности, которая и формировала демонстративный эффект.
Отметим два побочных эффекта переходной ситуации. Группа, скажем так, интеллектуального прикрытия первых шагов перестройки состояла из высокопрофессиональных специалистов, которые выступали преимущественно как публицисты, популяризаторы, трибуны — вне своей специальности. Это был очевидный всплеск не только иллюзий, но способов активности, свойственный российской интеллигентской традиции.
В то же время разложение и распад жестких рамок социально одобряемых действий и авторитетов вывели на поверхность коммерциализирующейся общественной жизни (политики, публицистики, социальных наук, социально-политического «полусвета» и т. п.) целую плеяду фигур, наделенных лишь одним свойством — ловкостью, пронырливостью.
Люди никогда не выбирают социальный период, в котором им приходится действовать (согласно известной поэтической формуле, «время — дано, это не подлежит обсужденью»). Но каждое время, то есть каждая социальная ситуация «выбирает» — поддерживает, пестует, продвигает — подходящий для нее тип человека. Если на поверхности советской системы находился человек послушно-карьерный, то с ее распадом на переднем плане (в политической жизни, бизнесе, медиа, социально-научной сфере и около них) оказался человек ловкий, ориентированный на ближайший успех и не связанный ни ценностными, ни социально-групповыми рамками ответственности.
Прагматическая стабилизация
Период послеперестроечных реформ и метаний не формирует устойчивых социальных институтов и элитарных структур. Временные социальные конструкции лишь становятся более привычными, причем демонстративно-критический фон общественных настроений фактически содействует этому (меньше иллюзий — меньше разочарований, больше вынужденного привыкания-приспособления...).
Власть концентрируется в руках противоречивой коалиции адаптированной старой номенклатуры, верхушки нового бизнеса и прагматически ориентированных экономистов при поддержке локальных лидеров. Пройдя через полосу тотального разочарования и скептицизма, медиа и публицистика превращаются в орудия сведения счетов между различными группами этой коалиции (точка принципиального поворота — президентские выборы 1996 г.). Интеллигентская верхушка, пережившая годы всеобщего разочарования и увлечений новыми политзвездами (Явлинский—Лебедь—Немцов...), начинает, как кажется, искать пути самоутверждения в своих собственных профессиональных сферах.
Социальная элита как общественный слой
Как показывают опросные данные, социальная элита по образу жизни, мышления, установкам и пр., как правило, довольно мало — всего лишь на один «шаг» — отличается от среднемассовых показателей. Но именно этот шаг представляется исключительно важным. Можно полагать, что заимствование «отдаленных» символических образцов (поведения, статуса) в значительной мере опосредуется через восприятие «ближайших» поведенческих стандартов. Массовый человек ориентируется практически не на те «звездные» образцы (политкумиров, шоузвезд, нуворишей), которые ему предъявляют масс-медиа, а на куда более скромные, но реально достижимые уровни, известные ему по контактам с социальной элитой. Между прочим, это соображение можно подтвердить постоянно проходящими в опросах ВЦИОМ данными о соотношении реальных и желаемых уровней доходов или потребления. Практический ориентир — средний («не хуже, чем у других») и несколько более продвинутый образец.
Состав социальной элиты
Эмпирическую базу настоящей статьи составляют данные объединенного мониторинга 1994–1997 гг., использованы также результаты других исследований ВЦИОМ. В общем массиве опрошенных (58075 человек) руководители и специалисты, составляющие социальную элиту, насчитывают 10278 человек (17,7%) или почти треть (30,7%) работающего населения страны. В их числе 2539 человек — занимающих руководящие должности (24,7%) и 7739 человек (75,3%) — специалистов с высшим или средним специальным образованием, не являющихся руководителями. Данные мониторинга позволяют также рассмотреть некоторые особенности позиций отдельных компонентов социальной элиты — руководителей, владельцев предприятий, независимых хозяев, обладателей крупных личных библиотек.
Доходы и запросы социальной элиты обычно ненамного выше, чем средние. Так, в октябре 1997 г. денежная зарплата руководителей и специалистов составляла 108% от средней, представления о прожиточном минимуме у ее представителей — 112, а о доходе, необходимом для «нормальной» жизни, — 115% от средних показателей (данные исследования типа «Мониторинг», ноябрь 1997 г.). Не удивительно, что самооценки материального положения в этой группе практически не отличаются от среднемассовых.

Таблица 1
Оценки собственного материального положения (в % от числа опрошенных по выделенным группам)*
Варианты ответа
Всего (58075 человек)
Руководители и специалисты (10278 человек)
Живем хорошо, без особых материальных забот
5
4
Живем более-менее прилично
40
41
Едва сводим концы с концами
45
47
Живем за гранью бедности
7
6
Затруднились ответить
3
2
* Исследование типа «Мониторинг» 1994–1997 гг., объединенные массивы.
В то же время в среде социальной элиты чаще ссылаются на новые возможности улучшения собственной жизни.
Таблица 2
«Как Вы считаете, такие люди как Вы получили возможность повысить свой уровень жизни?» (в % от числа опрошенных по выделенным группам)*

Всего (58075 человек)
Руководители и специалисты (10278 человек)
Да, получили
5
8
Скорее да
12
18
Скорее нет
28
33
Нет, не получили
43
31
Затруднились ответить
12
10
* Исследование типа «Мониторинг» 1994–1997 гг., объединенные массивы.

Таблица 3
Оценки материального положения семьи (в % от числа опрошенных по выделенным группам)*

Всего (58075 человек)
Руководители и специалисты (10278 человек)
Бизнесмены (900 человек)
Фермеры (1265 человек)
«Книжники» (1392 человека)
Очень хорошее
0
1
2
1
1
Хорошее
4
6
20
12
9
Среднее
44
49
49
55
49
Плохое
37
34
23
23
31
Очень плохое
12
9
4
6
8
Затруднились ответить

2

2

2

4

2
* Исследование типа «Мониторинг» 1994–1997 гг., объединенные массивы. Выделены группы: руководители и специалисты, владельцы предприятий, индивидуальные хозяева и фермеры, «книжники» (обладатели 1000 и более книг).
Здесь социальная (субъективная) дифференциация выражена довольно слабо: частники выделяются на общем уровне, но руководители и специалисты, равно как и «книжники» в оценках собственного положения мало отличаются от средних данных.
Отличительная особенность рассматриваемой группы — более высокий уровень образования. По данным ноябрьского мониторинга 1997 г., руководители и специалисты в среднем учились 14,2 лет при среднем показателе в 10,9 лет.
Таблица 4
К какому слою относят себя... (в % от числа опрошенных по выделенным группам)*
Слой
Руководители и специалисты
В среднем по выборке
Низший
5
14
Рабочие
22
38
Средний
58
38
Высший
2
1
Затруднились ответить
14
10
* Исследование типа «Мониторинг», ноябрь 1997 г. (N = 2400 человек).

Руководители и специалисты сознают себя преимущественно как принадлежащих к среднему слою или к рабочим и только малая часть относит себя к социальной верхушке.
Самочувствие – индивидуальное и социальное
Таблица 5
«Каково Ваше настроение в последнее время?» (в % от числа опрошенных по выделенным группам)*
Варианты ответа
Всего (58075 человек)
Руководители и специалисты (10278 человек)
Бизнесмены (900 человек)
Фермеры (1265 человек)
«Книжники» (1392 человека)
Прекрасное
3
3
6
8
7
Нормальное
36
39
46
47
37
Напряжение
41
43
35
31
41
Страх, тоска
11
7
3
5
8
Затруднились ответить

9

8

10

10

8
* Исследование типа «Мониторинг» 1994–1997 гг., объединенные массивы.
Получается, что показатели индивидуального самочувствия у различных групп социально-активного (что важно) населения весьма мало отличаются. Несколько повышенные позитивные индикаторы у частных хозяев объясняются, конечно, не только использованием экономических возможностей, но и социально-демографическими и социально-психологическими характеристиками этой группы.
Таблица 6
Общая оценка «сложившейся ситуации» (в % от числа опрошенных по выделенным группам)*
Варианты ответа
Всего (58057 человек)
Руководители и специалисты(10278 человек)
Бизнесмены (900 человек)
Фермеры (1265 человек)
«Книжники» (1392 человека)
«…Можно жить»
10
13
6
8
18
«…Можно терпеть»
47
48
46
47
45
«Терпеть…невозможно»
36
32
25
31
31
Затруднились ответить
7
7
3
5
6
* Исследование типа «Мониторинг» 1994–1997 гг., объединенные массивы.
На таблице 6 уже несколько иная картина: социальная элита заметно отличается от всех выделенных для сравнения групп по наиболее позитивным оценкам ситуации в целом (можно полагать, что в ответах на традиционный вопрос о том, какое высказывание больше соответствует «сложившейся ситуации», сочетаются оценки индивидуального и социального положения). Еще сильнее выражены позитивные установки у «книжников», то есть у наиболее образованных и культурных представителей элиты. Очевидно, начинает доминировать социальная позиция.
Обратимся к самому сложному и потому трудно интерпретируемому показателю социального мироощущения.
Таблица 7
«Чувствуете ли Вы себя в нашем обществе свободным человеком?» (в % от числа опрошенных по выделенным группам)*
Варианты ответа
Всего (58075 человек)
Руководители и специалисты (10278 человек)
Бизнесмены (900 человек)
Фермеры (1265 человек)
«Книжники» (1392 человека)
Да
13
10
19
15
14
Скорее да
19
20
14
31
16
Скорее нет
27
34
32
32
30
Нет
27
26
17
16
22
Затруднились ответить
14
9
13
8
12
Индекс**
32:54

стр. 1
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>