стр. 1
(из 3 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

ИНДИКАТОРЫ И ПАРАДИГМЫ КУЛЬТУРЫ В ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ
Механизм и «терминалы» культурных процессов
Регулярные опросы дают огромное количество данных, относящихся к массовому потреблению (в том числе, к массовому пониманию и применению) этических, эстетических, когнитивных ценностей, норм, знаний, умений, интересов, привычек, рамок деятельности человека в определенных социальных ситуациях и процессах. Сравнительный анализ таких данных весьма важен для понимания общественных перемен. Понятно, однако, что на уровне эмпирических данных (в том числе и сравнительных, например, временных рядов) нельзя получить ни целостной картины, ни объяснения наблюдаемых явлений. Нужен какой-то переход к теоретическому уровню анализа, построению работоспособных гипотез и моделей культуры (или, как было предложено Т. Парсонсом, культурной подсистемы общества). Притом, не просто переход, совершаемый в творческом воображении исследователя, а переход эмпирический, то есть такой, который исходил бы от накопленных данных и давал бы ключ к их пониманию.
Попытка обозначить некоторые возможности такого перехода составляет содержание настоящей статьи.
Исходное предположение состоит в том, что получаемые исследователями (в массовых опросах, глубоких интервью, статистике) данные относятся к состоянию видимых «терминалов» скрытого от невооруженного глаза сложного и в определенном смысле целостного «механизма» культуры. В известной когда-то книге А. Эйнштейна и Л. Инфельда «Эволюция физики» использовался такой образ: мы наблюдаем стрелки часов, не зная их механизма, но зная, что такой механизм существует и действует. Причем, правомерность допущения о существовании единого «механизма» вселенского масштаба подтверждается реконструкцией его генезиса (общеизвестная модель большого взрыва и т. д.).
Имеющиеся данные истории и теоретически реконструируемого генезиса социальных институтов позволяют представить некоторые фазы и закономерности развития культурной подсистемы общества как «структурной дифференциации» (термин Парсонса), в ходе которой обособляются и приобретают свое значение компоненты ранее единого нормо- и целе-полагающего «механизма» общества. И именно в таком процессе — в том числе в тех его фазах, которые развертываются на глазах исследователей в нашем веке, — обретают определенный смысл и определенное единство сдвиги, принадлежащие как будто совершенно разным культурным феноменам.
Перемены социальные и культурные: разные шкалы времени
Понятно, что все феномены и процессы культуры могут существовать реально только в социальном «теле» общества, то есть в социальных структурах, институтах, группах, действиях. Если социальные структуры могут изменяться сравнительно быстро, «на глазах» (за годы или десятки лет), то для закрепления глубоких культурных перемен нередко требуются столетия. Быстрые — «революционные» или «скачкообразные», как говорили раньше — перемены в культурных параметрах обществах весьма редки. (За два последних тысячелетия в европейском мире они несомненно связаны с христианством и его протестантской реформацией, другие точки перелома, по меньшей мере, дискуссионны. Те акции, которые именовались «культурной революцией» в СССР в 30-е годы или в Китае в 60-е относились скорее к социально-политическим условиям существования культуры.)
Поэтому в большинстве стран и регионов очевидны многообразные феномены социокультурного симбиоза — сочетания и сращивания относительно новых социальных структур и норм со «старой» культурной, в том числе и человеческой, социально-антропологической, матрицей. (В остальных обществах такие феномены не так очевидны, но могут быть обнаружены.) Так, универсальный процесс модернизации социально-технических, социально-экономических, социально-правовых инфраструктур в разных обществах приводит к разным последствиям, поскольку реализуется в различных культурно заданных структурах, при различии человеческого «материала», групповых привычек и национальными установок. С этим в значительной мере связаны едва ли не все катаклизмы модернизационных процессов ХХ века в России, Германии, Иране и т. д.
Стоило обратить внимание на эти, достаточно известные, понятия, поскольку они служат предпосылками для дальнейшего рассмотрения интересующей нас проблемы.
Два «кризиса» культуры
Написание слова кризис в кавычках использовано в данном случае для того, чтобы отделить исконный смыл термина — кризис как перелом, переход к иной фазе, иной структуре процесса — от популярно-газетного словоупотребления, где кризис отождествляется с катастрофой, гибелью.
Фиксируемые в наших исследованиях сдвиги в сфере культуры являются результатом совместного действия двух различных по своей природе кризисов: во-первых, общемирового, связанного с утверждением механизмов массовой культуры и соответствующей переоценкой механизмов культуры элитарной (точнее, иерархической), во-вторых, специфически «нашего», постсоветского, то есть связанного с переходом от директивной культуры к открытой и массовой. Переломная — и прежде всего в этом смысле кризисная — культура ХХ века лишь в последнее его десятилетие начала вторгаться в наше социокультурное пространство, где ни социальные институты, ни человек не были готовы ее должным образом воспринять и освоить. К этому, разумеется, добавляются еще такие факторы, как развал старых и отсутствие новых экономических механизмов, идейное и политическое замешательство культурной элиты.
Подошедший к концу век можно считать первым веком господства «массовой» культуры на всем пространстве европейской цивилизации, — если понимать этот термин в широком и серьезном (не оценивающем, но аналитическом) смысле термина. Чисто технические признаки — культура, транслируемая через системы массовой коммуникации — принципиально важны, но не достаточны для объяснения происшедших перемен в культурной ситуации. Они касаются положения «держателей» культуры и ее «потребителей», способов трансляции и закрепления нормативно-ценностных структур.
«Держателем» культуры выступает не элитарная группа творцов или жрецов, а обезличенные и дегероизированные социальные институты (образования и масс-медиа в первую очередь). Культурная элита удерживает за собой монополию лишь на определенный (верхний) уровень культурных образцов; вне его рамок элита обслуживает массовую культуру.
Десакрализация культуры, начатая в просветительскую эпоху, доводится до своего логического завершения: ценностным ориентиром становится не предельный (священный) авторитет, не просвещенный авангард, сочинявший идеальный образ Человека, а среднемассовый человек — в частности, тот, что представлен в массовых опросах. Работая на своего массового потребителя, масс-культура во всех своих видах формирует этого потребителя (получателя, пользователя).
Ценности массовой культуры — любого свойства, от этических до когнитивных — по природе своей не могут быть навязаны потребителю так же авторитарно, как это происходило с ценностями предшествующих, авторитарных и авторитетных культур. Подобно продуктам иных массовых производств, они навязываются потребителю через системы «необязательного» понуждения типа рекламы или пропаганды, подкрепляемых массовым вкусом. С этим связаны, в частности, широкие и как будто расширяющиеся рамки терпимости к различным вкусам и взглядам.
Неизбежный итог таких перемен — явное, даже демонстративное отстранение массовой культуры от социально-воспитательных функций, обособление культуры и социальной педагогики. (На деле происходит переход от прямого поучительства к латентному и косвенному, то есть к ситуации, когда, например, поведенческие образцы задаются в той же «ненавязчивой» форме.)
В начале ХХ века взрывное — по тогдашним критериям — распространение масс-культуры (кино и печать, массовая реклама и пропаганда) многим представлялось катастрофой, гибелью культуры и цивилизации. Сейчас подобные представления чаще всего можно встретить на нашем постсоветском пространстве или в странах бывшего третьего мира, недавно вовлеченных в потоки модернизации.
Культурные структуры советского общества предельно жестки (дихотомия позитива—негатива, то есть «правильного» и «неправильного» или «своего» и чужого» и т. п. в этических, эстетических, когнитивных стандартах), предельно авторитарны (обязательны к исполнению под угрозой суровых санкций, отклонение от стандарта расценивается как антиобщественная акция — «извращение», «лженаука», «антинародная музыка» и пр.) и предельно санкционированы (на уровне абсолютного авторитета непогрешимого квазисакрального учения и его держателей). Конечно, такова лишь идеальная модель, декларативный, но никогда полностью не реализуемый образец. Да и в таком качестве он мог действовать только в условиях строго контролируемой и закрытой от внешних воздействий социальной системы, предполагавшей, помимо прочего, строгое разделение обязанностей между «наставниками» и «послушниками». Простота, жесткость и покорность составили главные опоры всей советской модели культуры — они же определили и рамки «советской» модернизации.
Долго назревавший и быстро свершившийся распад этих рамок порождает культурный кризис, куда более сложный и, скорее всего, более длительный, чем кризисы экономические или политические. Советско-российское общество оказалось неготовым к «вторжению» ценностей, допускающих сомнение, к влиянию среднемассовых вкусов, необязательных норм и неавторитарных механизмов их распространения. Причем наименее подготовленной к такому повороту обстоятельств оказалась именно культурная элита общества, привыкшая к роли монопольного держателя культуры под недремлющим оком абсолютного государственного авторитета.
Культура «зрелищная» и «зрительская»
С утверждением массовой культуры сформировалось то универсально-значимое распределение общественных ролей, в котором среднемассовому человеку отведена роль зрителя, точнее — «зрительского участия». Это в равной мере относится к массовой политике, массовому спорту, массовому искусству и пр. Мелькнувшая где-то на прошлом переломе столетий иллюзия относительно возможности замены элитарной, сословной и прочей закрытости публичных сфер деятельности (государства, политики, искусства, спорта) массовой самодеятельностью, «творчеством масс» давно развеяна. Во всех сферах действуют вполне профессиональные исполнители и группы, но при непременном «зрительском участии». Последний термин, как мне представляется, означает особый, характерный именно для массового века, тип человеческой активности. Зритель в театре, на стадионе, как и участник толпы, слушающей оратора на площади, исполнял определенную роль в соответствующем действии в разные далекие времена; зритель, читатель слушатель масс-медиа, воспринимающий через них подобные действия, — исключительный феномен ХХ века. Это новый тип социальной активности (и соответственно — интересов), занимающий довольно важное место в жизни людей и общества.
Зрители — отнесем к их числу, для простоты, также слушателей, фанатов, последователей, сторонников и пр. не только соучаствуют в зрелищном действе, поддерживая, осуждая, переживая поступки актеров, но образуют некое собственное «игровое поле» со своими правилами игры. В обычных условиях массовые зрители влияют на актеров, в исключительных ситуациях они могут и сорвать игру. (В условиях нашего политического поля не всегда, правда, можно отделить рутинные ситуации от чрезвычайных, но это предмет особого разговора.)
Наиболее универсальной и относительно простой структурой «зрительской игры» можно, наверное, считать ту, которую дает массовый (то есть массово-зрительский, а точнее даже — массово-телевизионный) спорт. Здесь предельно наглядны, упрощены, часто поддаются подсчету параметры — а также и функции — зрительского участия («боления» за своих — против «чужих»). С определенным приближением «зрительский спорт» может служить образцом любого типа зрительской игры.
Воспользуемся для иллюстрации этого положения результатами всемирного сравнительного исследования, осуществленного в 1997 г.
Таблица 1
«Спортивное участие» в течение года (в % от числа опрошенных)*
Виды участия
США
Россия
Чехия
Венгрия
Польша
Принимали участие**
67
42
75
57
67
Посещали соревнования
55
21
45
34
30
Смотрели по ТВ
82
74
80
78
78
* Исследование 1997 г «Roper Starch Worldwide» в 40 странах мира, в России проведено ВЦИОМ (N = 1000 человек в каждой стране).
** Хотя бы в одном из 54 перечисленных в анкете видов спорта и физкультуры.
Таким образом, зрительское участие доминирует повсеместно, в России — даже более всего. Лишь в отдельных видах спорта массовое занятие им сопоставимо по размерам со зрительским участием.
Таблица 2
Типы участия в спортивной активности (в % от числа опрошенных по России)*
Вид спорта
Участие
Посещение
Просмотр ТВ
Баскетбол
8
4
17
Футбол
10
11
34
Теннис
5
2
9
Волейбол
7
3
6
Бег/ бег трусцой
5
0
1
Лыжи (на равнине)
7
2
13
Шахматы
4
1
2
* Исследование 1997 г. «Roper Starch Worldwide» в России проведено ВЦИОМ (N = 1000 человек).
Общий знаменатель — телевидение?
В конце века телесмотрение — абсолютно преобладающий, самый универсальный канал приобщения человека к политике, культуре, информации. Данные упомянутого международного исследования позволяют судить о распространенности различных форм массового участия в различных видах так называемых досуговых занятий:
Таблица 3
Распространенность занятий в свободное время (% ответивших, что «часто» заняты...)*
Виды досуга
США
Россия
Казахстан
Чехия
Венгрия
Польша
Просмотр телевидения
51
57
51
43
49
47
Просмотр видеозаписей
23
14
15
8
15
11
Прослушивание музыки по радио
45
25
35
46
50
46
Прослушивание записей
38
23
27
28
34
33
Чтение
39
33
32
41
46
38
Видео-игры
8
3
3
3
4
6
Посещение концертов
4
2
1
4
5
3
Посещение театров
5
1
1
7
4
3
* Исследование 1997 г. «Roper Starch Worldwide» в 40 странах мира, в России проведено ВЦИОМ (N = 1000 человек в каждой стране).

Как видим, приобщенность населения к телеэкрану у нас примерно такая же, как в других странах. Однако заметна существенная разница в «культурном контексте» ТВ-потребления в разных обществах.
Телевизор вводит в рамки семейно-домашней жизни самые разнообразные и удаленные от дома типы деятельности, как бы «одомашнивает» их — так, как это не под силу газете или радио. Телевизор же создает и наиболее эффективную иллюзию приобщения к «реальной», «большой» жизни (к тому самому «наслажденью битвой жизни», которое недоступно не только гагарам, но и массовому зрителю). В России вообще масс-медиа, особенно телевидению («в целом», как некоему единому источнику) доверяют больше, чем политикам, партиям, государственным институтам. В общественном мнении обозреватели газет, радио и телевидения занимают сейчас четвертую позицию в списке 11 структур, влияющих на жизнь России (после преступников, банкиров и чиновников), а «должны занимать» вторую позицию, уступая лишь образованным специалистам (Всероссийский опрос ВЦИОМ, март 1998 г., N = 1500 человек).
Можно полагать, что доверие к эффектам и глашатаям масс-медиа обратно пропорционально действительному пониманию общественных явлений и реальным возможностям влияния на них. Гипервлияние массовой телекультуры в нынешнем российском обществе — показатель социальной неразвитости общества. Практически-политическая эффективность массового телевизионного влияния (которое оказалось, естественно, весьма поверхностным и краткосрочным) была опробована в предвыборной гонке 1996 г.
Телевизионное (или аудиовизуальное) участие человека в политике, спорте, искусстве, жизни своей страны и всего мира — особый вид социальной игры — одно из главных достижений ХХ века, вероятно, сопоставимое по значению с открытиями рисунка и письменности, не говоря уже о театре, спорте и пр. Его результат — человек-зритель, который стремится «видеть все» в заданных ему рамках телеэкрана, и... довольствуется этим.
«Реальность» и «фантазия»
В принципе, любой вид социальной игры создает определенные рамки (или новое поле) человеческого воображения, фантазии, которое является непременным конструктивным элементом любого действия. Всякое зрительское переживание, перевоплощение, смена ролей и масок и пр. — независимо от значимости процедур подражания или отражения по отношению к каким-то внешним для данной игры феноменам — это работа направленного, социально- и личностно-организованного воображения. Включение человека в некую игру теней на громадном (кинотеатр) или маленьком (ТВ) экране требует длительного онто- и филогенетического формирования такого воображения в игровых полях литературы и пр. В этом смысле масс-медиа ничего нового не создали — они «лишь» дали новые средства и стимулы.
Поэтому различение «реальности» и «фантазии» применительно к массово-зрительской игре — весьма условно; сугубо информационные или просветительские функции медиа в данном случае мы оставляем в стороне.
Массовые игры на спортивных и политических «полях» — это преимущественно участие в борьбе «своих» против «чужих», где действуют факторы идентификации, противостояния, напряжения, происходит мобилизация сил, проекция своих пороков на противника, самоутверждение и преодоление собственного комплекса неполноценности и т. д. (Напомню, что в данном случае нас интересует только сопоставительный анализ механизмов, а не социального значения соответствующих игровых структур.)
Другие виды (или другие «поля») массово-зрительской игры предоставляют ее участникам более разнообразный — и не столь определенный — набор возможностей погружения в игровые ситуации. В соответствии с собственными (впрочем, стандартизованными) интересами и вкусами зрители находят в них образцы рационализации или генерализации индивидуального опыта, снятия или сублимации эмоциональной напряженности и т. д. Можно допустить, что для большой части таких игр основной узел действия — трансформация ролей своего/чужого: чужой опыт переживается как «свой», а свое переживание выносится вовне, экстериоризуется в соответствии с заданными общими образцами. Такие перевоплощения могут по-разному восприниматься или осознаваться, оцениваться зрителем.
Относящиеся к такому игровому полю данные исследований общественного мнения позволяют рассмотреть лишь некоторые моменты отмеченных трансформаций.
Таблица 4
Интерес к «вымышленному» и «реальному» (в % от числа опрошенных)*
С каким из суждений Вы более согласны?**
США
Россия
Казахстан
Чехия
Венгрия
Польша
А-1
72
67
71
74
79
63
Б-1
27
33
29
26
21
37
А-2
48
36
36
43
36
21
Б-2
52
64
64
57
64
79
* Исследование 1997 г. «Roper Starch Worldwide» в 40 странах мира, в России проведено ВЦИОМ (N = 1000 человек в каждой стране).
** Респондентам были предложены следующие варианты ответа:
А-1. Меня более всего интересует то, что связано с моей повседневной жизнью, что помогает мне принимать решения и справляться со своими проблемами.
А-2. Меня больше интересует то, что не связано с моей повседневной жизнью, что позволяет мне просто расслабиться и уйти от решений.
Б-1. Мне больше нравится вымысел — такие книги, кинофильмы, телепрограммы, которые основаны на фантазии.
Б-2. Мне больше нравятся такие книги, кинофильмы, телепрограммы, в которых нет вымысла, которые основаны на реальных фактах...
Вряд ли можно заключить на основании таких данных, что в нашей стране больше «реалистов», чем в прагматичном американском обществе. Скорее всего, у нас больше готовы верить фантазиям, похожим на желанную реальность.
Вероятно, поэтому при разной постановке вопросов грани между «реалистами» и «фантазерами» оказываются подвижными. Согласно имеющимся данным (только по России), связи между ответами на две приведенные выше группы вопросов не слишком жестки. Так, из интересующихся повседневными проблемами художественный вымысел предпочитают 30%, а из любителей «просто расслабиться» — 70%. Первая группа в большей мере предпочитает «семейные», «познавательные», «реалистические», «лишенные насилия» телепрограммы, вторые — «стимулирующие», «фантастические», «забавные». Различие между группами преимущественно возрастное.
Использованная в сравнительной анкете терминология представляется заведомо упрощенной: ведь всякий художественный (тем паче — фольклорный, мифологический) «вымысел» как-то связан с фактами. Нельзя сравнить, где «больше» или «меньше» вымысла — в «Кубанских казаках» или в «Солярисе», но может быть удастся обнаружить различия в рамке массового зрительского восприятия такого вымысла.
Суммируя ряды показателей, относящихся к излюбленному досугу респондентов из разных стран, организаторы указанного международного исследования сгруппировали их следующим образом.
Таблица 5
Группировка «досуговых занятий» (в % от числа опрошенных)*
Функция досуга
США
Россия
Казахстан
Чехия
Венгрия
Польша
Культурное развитие
23
22
13
23
34
26
Приключения/ возбуждение
25
12
8
15
24
9
* Исследование 1997 г. «Roper Starch Worldwide» в 40 странах мира, в России проведено ВЦИОМ (N = 1000 человек в каждой стране).
Доминанта «среднего» вкуса
В восприятии массовой культуры доминируют, естественно, стандарты «среднего» вкуса. Вопрос лишь в том, какими элитарными, традиционными, просветительскими рамками такое влияние ограничивается.
Воспользуемся шкалой статусов, построенной на основе самоценок респондентов (см. с. 000 наст. изд.).
Таблица 6а
Любимые книги (в % от числа опрошенных)*
Варианты ответа
Всего
Укрупненные статусные группы
верхние
средние
нижние
Не читаю, редко читаю
35
36
39
45
Фантастика
15
17
17
11
Детективы
32
34
34
26
О любви
27

стр. 1
(из 3 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>