<< Предыдущая

стр. 2
(из 3 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

28
29
21
Классика
14
12
15
14
Религиозные
4
3
5
2
По домашнему хозяйству
16
15
18
15
* Исследование типа «Мониторинг», ноябрь 1997 г. (N = 2400 человек).

Таблица 6б
Любимые фильмы (в % от числа опрошенных)*
Варианты ответа
Всего
Укрупненные статусные группы
верхние
средние
нижние
Не смотрю, редко смотрю
8
9
8
8
О любви, мелодрамы
42
41
42
43
Детективы, боевики
47
51
47
42
Комедии
62
68
61
60
Ужасы, мистика
22
33
23
15
Эротика
17
24
19
9
Фантастика
24
33
25
19
Исторические
38
40
38
36
О современной жизни
24
27
24
23
Музыкальные
15
14
17
11
Старые советские и зарубежные
59
52
58
63
Мультфильмы
25
24
26
25
* Исследование типа «Мониторинг», ноябрь 1997 г. (N = 2400 человек).

Таблица 6в
Любимая музыка (в % от числа опрошенных)*
Варианты ответа
Всего
Укрупненные статусные группы
верхние
средние
нижние
Симфоническая
7
8
8
4
Джаз
7
16
7
4
Рок
13
18
14
6
Романсы
30
24
31
31
Народные песни
49
34
48
59
Эстрада
66
70
67
62
Песни бардов
23
21
24
19
«Блатные» песни
13
17
13
10
* Исследование типа «Мониторинг», ноябрь 1997 г. (N = 2400 человек).
Дело не в том, что этой «середины» много, а том, что она оказывается практически монопольной — при размытости, разложении, деформации социокультурной структуры общества. Как видно из приведенных выше данных, культурные вкусы и запросы доступной исследованию, относительно многочисленной «социальной элиты» практически почти не отличаются от средних. Не видно позиций держателей «высокого» уровня. Показательно, что в сфере музыкальных интересов главным носителем массовой моды (эстрада, рок) оказываются «верхние» статусные группы.
Кризис культурных элит
Это кризис не только идейный, но в первую очередь институциональный: обрушилась система социальных связей, поддерживавших, контролировавших, ограждавших «элиту» — и обеспечивавших ее монопольное влияние на массы. Это относится ко всей «советской» элите — в том числе к той ее части, которая считалась не вполне официальной или почти независимой (реальной независимой или оппозиционной практически, как социально влиятельного фактора, просто не было). Но еще раз стоит напомнить, что кризис нельзя отождествлять с катастрофой. Определенные пределы господству среднемассовых стандартов все же существуют, хотя и более слабые, чем в странах с устоявшейся и дифференцированной социокультурной структурой.
На всяком массовом рынке — в том числе и на рынке масс-культурного потребления — «тон» задает именно средний потребитель (при всей ограниченности его интересов и вкусов). Нет ничего удивительного, что этот рынок оказался заполненным аудиовизуальной и книжной продукцией, рассчитанной преимущественно на невысокий вкус (детективы, триллеры, любовные романы и т. п.). Соблазн обличения такого вкуса по-прежнему доминирует в литературной публицистике и критике, утратившей свои социально цензурные возможности.
Наблюдаемое сейчас у нас «вторжение» массового человека в сферу формирования культурных стандартов (а значит и в сферу соответствующего производства) сродни тому «восстанию масс» против элитарной культуры, которое в начале века тревожило Х. Ортегу-и-Гассета и многих других мыслителей. Следует при этом учесть, что точка отсчета нашего культурного кризиса не совпадает с «европейской». Там это был кризис элитарно-иерархической культуры, у нас — разрушение госкультуры с ее принудительными образцами и табу. (В качестве образцов в этой госкультуре выступали довольно примитивные трактовки просветительского наследия.) Нынешнее «восстание массового человека» выводит на культурную сцену того самого «обывателя», которого долго — и безуспешно — пытались отгородить от чуждых влияний и заставить стыдиться самого себя. Избавление от навязанных стандартов придает этому человеку ореол победителя, впервые в нашей истории дает ему легальное право утверждать свой уровень вкусов, наслаждаться ранее запретными для него плодами вроде примитивных ужастиков или эротического допинга.
Если «средний» уровень культуры в итоге (тут вряд ли возможны строгие измерения) снижается, — то не потому, что массовый уровень понизился, а потому что ослабло влияние держателей «высокой» культуры и массовый уровень стал определяющим. Надо принять во внимание, что сегодняшние читатели массовой литературы среднего уровня — это преимущественно люди, которые ранее просто ничего не читали «на ходу», в метро или в электричках.
Около ста лет назад Г. К. Честертон отстаивал законность детектива и его право на популярность, утверждая, что романтика детектива — человечна. В его трактовке примитивные образцы литературы представали назидательными и оптимистичными. Переносить такие мнения на современную ситуацию можно лишь с большими оговорками — происходит уже упомянутый бунт против назидательности, но схемы наказания злодеев и удачного замужества по-прежнему работают в качестве универсального хеппи-энда, самого примитивного и желанного образца. (Это, наверное, можно представить как возвращение к простейшим назидательным образцам, только не социально-утопическим, а обывательским: массовый читатель не принимает «советского» или «постсоветского» декаданса переходных лет.)
«Необязательность» нормативных предписаний как универсальный феномен
Основная проблема культурного кризиса постсоветского периода — все же не в разрушении или размывании определенных образцов, а в коренном изменении механизма их воздействия. Культурная реальность советского времени как бы стояла на «трех китах»: прямой назидательности предлагаемых образцов (культура как школа образцового поведения), категоричности предписаний (ни шага влево или вправо) и незыблемости авторитета, от имени которого такие предписания делались (абсолютная власть, непогрешимый лидер, всесильное учение). В каких-то формах все эти конструкции европейцы проходили лет двести назад, но одновременно с формированием социального типа индивидуально активного и ответственного человека, — от чего мы были счастливо избавлены. Поэтому распад жестких внешних рамок и строгих санкций многим представляется чем-то вроде апокалиптической катастрофы. («Если Бога нет, то какой же я капитан?» — в этом вопросе персонажа Достоевского вся картина статусного и ценностного порядка, который невозможен без предельно высокой санкции.)
В первые годы либеральных веяний перестройки приобрело значение некоего жупела понятие «вседозволенность» — явный продукт того типа социального мировоззрения, которое делит человеческие акции на «дозволенные» и «недозволенные». Сейчас эти термины вспоминаются редко, видимо, потому что сам «поезд» (возможность позволять/запрещать) ушел. Место жестких предписаний занимают менее определенные и подверженные сомнениям рамки «допустимого», «терпимого», «желаемого» и т. п.
Повторяющиеся исследования как будто показывают устойчивый рост общественной толерантности по отношению к преступникам и девиантам, к чужим мнениям, другим культурам и этническим группам. По крайней мере отчасти такие сдвиги в общественном мнении можно связать с утверждением гуманистических и демократических ценностей; подтверждением этому служит тот факт, что носителями более толерантных взглядов чаще выступают более молодые и более образованные слои.
Очевидно, что проблемы гуманной терпимости здесь не при чем, если вынести за скобки то, что относится к личным делам. На первом плане оказывается самая распространенная установка (более четверти опрошенных) на то, что человек вправе — или даже вынужден обстоятельствами — обманывать государство, которое всегда обманывало его самого.
Наряду с этим, видимо, действует и третий фактор: заметно выросшая отчужденность людей друг от друга. Это наглядно показано в ряде исследований. Люди реже ходят в гости, пишут, звонят друг другу и т. д., и это нельзя объяснить только удорожанием жизни. Можно предположить, что происходит (точнее, продолжается, поскольку это давний процесс) распад принудительных коллективностей, которые были связаны со сложными семьями, коммунальными квартирами, с коллективным заложничеством («один за всех» и т. д.).
В результате происходит утверждение более индивидуалистических привычек и ценностей. Но, как видно по многим показателям и наблюдениям, это — как и все остальное у нас — индивидуализм особого рода. Главная его особенность в том, что он ориентирован на изоляцию и замкнутость человека («закрытый», пассивный индивидуализм). Принудительная коллективность (вынуждены «выживать сообща») сменяется замкнутостью (каждый «выживает в одиночку», все меньше интересуясь делами, доходами, проблемами другого). Если такое наблюдение верно, это значит, что важной составной частью возросшей общественной терпимости является растущее общественное безразличие.
В заключение вновь обратимся к данным уже приводившегося в данной статье международного сравнительного исследования 1997 г. Из обширного списка наиболее важных ценностей представлена лишь часть позиций. Прямые вопросы о предпочтениях — не самый лучший инструмент анализа ценностной структуры общества, но некоторые ее моменты он все-таки позволяет выделить. Только по двум позициям наша страна оказывается «лидирующей»: ценности здоровья и социального порядка упоминаются чаще, чем в других странах. Скорее всего это указание на то, чего явным образом не хватает. Если же взять весь набор позиций, то видно, что ценности, связанные с открытостью и развитием распространены значительно меньше, чем ценности самосохранения.
Таблица 8
Наиболее важные ценности (в % от числа опрошенных)*
Ценности
США
Россия
Казахстан
Чехия
Венгрия
Польша
Власть
3
2
1
1
1
1
Богатство
6
11
6
3
22
5
Статус
5
5
3
4
6
4
Обеспеченность
22
24
21
21
45
22
Открытость мышления
16
3
3
8
14
12
Честность
45
22
12
13
36
31
Самоуважение
39
14
11
19
24
29
Творчество
14
5
5
9
12
7
Независимость
29
15
14
14
21
15
Свобода
36
17
18
25
24
25
Индивидуальность
13
6
7
3
9
5
Любознательность
27
18
18
23
16
18
Социальная справедливость
27
18
18
23
16
18
Социальная ответственность
11
2
4
2
3
3
Социальная терпимость
23
5
7
6
7
12
Социальный порядок
11

<< Предыдущая

стр. 2
(из 3 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>