<< Предыдущая

стр. 5
(из 5 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

6
6
5
5
5
Военные действия в Чечне
7
17
18
13
10
Материальное положение семьи
5
6
5
7
7
Успехи в работе (учебе)
15
13
12
15
13
Отношения со знакомыми, сотрудниками
23
20
19
22
23
Отношения в семье
31
30
28
30
32
Романтическая (сексуальная) жизнь
6
7
6
6
6
Собственное здоровье
14
12
13
13
14
Здоровье близких
12
10
11
13
14
Ничего из перечисленного
29
29
30
32
30
* Исследования типа «Экспресс», опросы I–V с 7 февраля по 10 марта 2000 г. (N = 1600 человек).

Таблица 20
«Положение дел в каких областях более всего огорчает Вас в последнее время?»
(в % по столбцу)*
Варианты ответа
I
II
III
IV
V
На международной арене
6
8
9
8
7
Политическое положение в России
20
19
21
22
18
Экономическое положение в России
40
41
44
43
38
Положение в городе, районе
13
16
17
17
13
Военные действия в Чечне
48
39
36
44
44
Материальное положение семьи
46
44
41
44
44
Дела на работе (учебе)
5
5
5
6
4
Отношения со знакомыми, сотрудниками
2
3
3
3
2
Отношения в семье
4
5
4
5
4
Романтическая (сексуальная) жизнь
2
2
2
2
2
Собственное здоровье
23
24
22
24
25
Здоровье близких
17
16
17
16
17
Ничего из перечисленного
4
4
6
4
5
* Исследования типа «Экспресс», опросы I–V с 7 февраля по 10 марта 2000 г. (N = 1600 человек).

Примечательно, что этот ряд показателей не обнаруживает практически никакой динамики, если не считать чеченской ситуации — этой пульсирующей болевой точки на карте эмоциональных состояний населения. Тем интереснее сопоставление радостей и огорчений.
Более всего радуют людей простые и близкие предметы — семья, друзья-сотрудники, работа, учеба. Более всего огорчают — материальное положение собственной семьи, экономическое положение страны и, разумеется, война в Чечне (некоторые колебания индикаторов последней позиции, видимо, связаны с динамикой информации об успехах и потерях). О здоровье люди думают скорее, когда оно не в порядке, поэтому состояние здоровья чаще упоминается в ряду огорчений.
Личные заботы безусловно преобладают над «общими». Отсюда и практически действующие «приоритеты» социальных эмоций и механизм их трансформации — вытеснения, замещения, переоценки.
Сфера личных (семейных, домашних) забот, страхов и радостей постоянно отгораживает человека от переживаний общеполитического, государственного и т. д. уровней. «Общие» заботы как бы прорываются на личностный уровень в экстраординарных ситуациях — крупного бедствия, войны. (Экономическое положение России выступает как непосредственная, «своя» забота, поскольку это не просто тревожная информация по телевидению, а уровень потребительских цен, инфляции, безработицы, невыплат и пр.)
Если использовать в качестве пояснения вариант продуктивной метафоры, можно представить эту ситуацию следующим образом. Обитатели большого дома живут в своих квартирах (в американской версии надо говорить о городе и доме), то есть в доме-квартире сосредоточены их заботы—радости—страхи—огорчения и пр., на уровень большого дома (города) они выходят преимущественно в ситуациях общей беды, например, пожара. Такое распределение сфер и типов интересов более всего характерно, видимо, для «советской» модели поведения с ее строгим разграничением элитарных (государственных, партийных, верхушечных) и массовых, «обывательских» забот.
От эмоций к действиям: варианты и механизмы переходов
Главная и самая интригующая проблема социологического анализа эмоциональных состояний — в понимании их воздействия на поведение, на социально значимые действия людей. Ясно, что страхи, надежды, радости могут быть по-разному использованы и преодолены; вопрос в условиях и вариантах их реализации.
Может показаться, что проще всего оценить действие как будто заведомо «позитивных» факторов — чувств радости, удовлетворенности, которые стимулируют социальную или трудовую активность, преодоление препятствий и т. д. Но люди могут довольствоваться разными уровнями гратификации, ограничивать свои притязания, воспринимать пассивное или даже «понижающее» приспособление к наличной ситуации как предел возможного успеха. Чтобы оценить значение отдельных эмоциональных реакций или сигналов (как «стимуляторов», так и «ингибиторов»), нужно принимать во внимание всю структуру социального действия, в рамках которой они функционируют.
С помощью рассмотренных выше данных относительно эмоций страха, можно сделать выводы не только о распространенности различных их типов, но и о различных вариантах их преодоления или использования. Как уже отмечалось, далеко не всегда привычное («хроническое») состояние страха означает постоянные чувства психологической подавленности, тоски и т.п. Один из распространенных вариантов преодоления острого страха состоит в его превращении в страх привычный, хронический, вытесняемый на периферию сознания, то есть за пределы непосредственного напряжения, беспокойства. Так происходит, например, со страхом перед неотвратимыми событиями (смерть, природные катаклизмы). Но даже в этих ситуациях имеются варианты пассивного подчинения обстоятельствам и активного противодействия (борьбы с болезнями, предупреждения наиболее опасных последствий стихийных бедствий, превентивных мер и т. п.). Аналогичная дилемма (сформулированная в монологе Гамлета) возникает практически в любой экономической или социальной ситуации. Любой хронический страх может вести либо к подчинению обстоятельствам, режиму, внешнему давлению и пр. — либо к активному противодействию.
В ситуациях острого страха ответными реакциями могут быть паника или агрессия, но также и мобилизация экстраординарных возможностей для сопротивления.
Как показывает опыт, и советская и постсоветская действительность чаще всего стимулировали пассивные варианты преодоления социальных страхов (приспособление, привыкание, надежда на то, что «худшего не случится», и пр.).
Так, по данным исследования типа «Мониторинг», проведенного в момент наибольшего обострения экономического положения и социально-психологической напряженности в России (сентябрь 1998 г., N = 2400 человек), только 3% опрошенных указали, что угроза увольнения привела к большей сплоченности их трудового коллектива. Чаще всего упоминались такие явления, как отчужденность между людьми («каждый за себя») — 22%; самостоятельные поиски другой работы — 21%; конфликты и борьба за сохранение рабочих мест — 17%; поиски поддержки у начальства — 10%. Всего 2% опрошенных отметили, что угроза безработицы побудила людей лучше работать, 3% — что работать стали хуже. Получается, что угроза безработицы вызывает преимущественно пассивные и малоэффективные реакции тех, кого эта угроза затрагивает.
Как мы видели (см. табл. 20), военные действия в Чечне беспокоят почти половину опрошенных, но эта реакция неоднозначна: чаще людей беспокоят длительность и потери операции, значительно реже — характер и политические последствия этой войны. Но и самое серьезное беспокойство не превратилось в сколько-нибудь значимые действия протеста.
Аналогичным образом опасения относительно возможности новой диктатуры, чрезвычайных мер, нарушений прав человека и свободы прессы, возврата к массовым репрессиям не стимулировали движений в защиту демократических институтов.
Экологические страхи отодвинуты на обочину общественного интереса. Фактически мало кого волнует, что требования радиационной и какой-то иной безопасности соблюдаются плохо, в том числе и на уровне массового поведения.
Это подтверждает, что наиболее важной проблемой является не столько существование в общественном мнении определенного набора «страхов», сколько неспособность общества находить активные варианты реакций на опасности. А точнее, неспособность элиты предложить обществу рациональные и активные варианты таких реакций.
Характер рассматриваемого материала — данные опросов общественного мнения — навязывают исследователям преимущественно «поведенческий» план анализа. Однако интерпретация и понимание того же материала в узко поведенческие схемы не укладывается. Для понимания функций таких социальных эмоций, как страхи или радости, выражаемые в определенных социальных группах, недостаточно изучать только текущие массовые поведенческие реакции на внешние стимулы, требуется принять во внимание действующие на различных уровнях механизмы институциональной «организации» таких реакций.
Страх, мобилизующий и легитимизирующий массовое ожесточение в последней «чеченской» ситуации, стимулирован скорее политически, чем психологически: это не непосредственная «массовая» реакция, а скорее акция политической верхушки, использовавшей массовую готовность поддаться требуемым настроениям.
История массовых фобий разного рода — в том числе отечественная — показывает, что действующим фактором в них служил не столько непосредственный страх перед какими-то (реальными или предполагаемыми) носителями зла, сколько страх быть причисленным к «врагам» и их пособникам, а потому оказаться жертвой репрессивных акций. Массовые страхи служили средством «негативной» консолидации политических и культурных элит тоталитарного общества.
Именно такие функции исполнял, например, пароксизм массового страха и массового доносительства в годы «большого террора» 30-х годов; в более ослабленных вариантах аналогичный механизм действовал в ходе многочисленных кампаний «упорядочивания» политической и культурной элиты вплоть до 80-х годов. Эмоциональный баланс обеспечивался принудительным ритуальным оптимизмом — от бодряще-маршевых песен и борьбы с «очернительством» до восторженного преклонения перед «гением вождя» (в позднейших вариантах — перед «мудрой партией» и т. д.).
В любых ситуациях устрашения, в том числе массового, самым устойчивым и лукавым в то же время оказывается страх интернализованный, проникший в структуру самоидентификации субъекта. Одно из проявлений такого «внутреннего» страха — боязнь разрушить привычный или сакрализованный образ, лишиться удобного средства самооправдания и т. д. Реакцией на череду политических и персональных разоблачений, происходивших на поверхности общественной жизни последнего полувека (после 1953 г.) у значительной части населения стало упорное стремление реставрировать хотя бы ограниченную зону непогрешимых авторитетов — с окружающим ее балансом публичных страхов и тихих радостей.



<< Предыдущая

стр. 5
(из 5 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ