<< Предыдущая

стр. 2
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

17
32
32
34
Офицером
19
10
13
13
Спортсменом
20
13
11
6
Бизнесменом
20
20
17
7
Рабочим
19
14
25
24
* Исследование по программе «Советский человек», 1994 г. (N = 3000 человек).
Легко заметить, что здесь представлены два различных типа возрастных изменений в установках. Один из них — назовем его «солидным» — связан с установками, которые с возрастом укрепляются. Таково, например, отношение к карьере массовых интеллигентных профессий (врач—учитель—инженер), к карьере ученого, офицера, рабочего. Все это традиционно «советские» престижные занятия. Другой комплекс ожиданий (специфически «молодежный») связан с карьерными установками, которые характерны для нынешних молодых и слабеют с возрастом: в их списке наряду с типичными увлечениями юности (спортсмен, артист) отчетливо видны установки на карьеру в бизнесе (банкир, бизнесмен, торговец).
Добавим, что распространенность уважения к традиционно интеллигентским профессиям как будто бы обратно пропорциональна распространению самих профессий — стремление видеть детей специалистами сильнее там, где таких специалистов меньше: в Москве и Петербурге 22%, в больших городах 28%, в малых городах 34%, в селах 29%.
Кстати, о связи партийных симпатий с карьерными ожиданиями относительно детей. Хотели бы видеть своих наследников бизнесменами 4% сторонников компартии, 19% сторонников Жириновского, 20% сторонников Явлинского и 23% избирателей «Выбора России». На этом распределении сказывается влияние не столько идеологических лозунгов, сколько возрастного состава соответствующих электоратов.
«Поколенческая» неоднородность человеческого материала — чрезвычайно важная черта всякого переломного, переходного общества. Одним из аспектов такой неоднородности можно считать характер распространения удовлетворенности и неудовлетворенности в соответствии с возрастом. Концентрация недовольства любого рода на «старшей» половине населения служит признаком нестабильности, неустойчивости всей структуры нынешнего российского общества, но также и предпосылкой доминирования преимущественно пассивных, вялых форм протеста.
Элита и «остальные»
Внутренний кризис советского общества проявился прежде всего как кризис его «элитарной» структуры. Современное продолжение этого кризиса опять-таки связано с неопределенностью и нестабильностью этой структуры, с утратой ее организованности и ее символических ориентиров. Тем не менее никакое общество, тем более переломное, не может существовать без слоев и групп, способных поддерживать символические и поведенческие образцы. Поэтому нельзя представить нынешнее распределение человеческого материала без этой стороны его структуризации.
Как известно, функции элиты советского общества исполняла иерархически организованная властвующая пирамида, претендовавшая на тотальное господство во всех сферах жизни. Распад этой пирамиды привел к обособлению разных типов и функций элитарных структур. В последние годы особую значимость приобрели два параллельно идущих процесса трансформации в этих структурах.
Во-первых, прагматизация образца. «Социальная элита» современного постсоветского общества, к которой можно отнести руководителей и специалистов различного ранга и профиля, задает тон сдержанной поддержки реформ и модернизации, ориентируется на «западные» компоненты образа жизни и потребления и т. д. Распространенная в этой среде патриотическая или «духовная» риторика играет главным образом компенсаторную роль, но в то же время подчеркивает неидеологичность самих доминирующих практических ориентаций. Нет ничего удивительного в том, что носителями действующих прагматических образцов нередко выступают представители разных уровней старой советской иерархии (или их наследники). Если, как уже отмечено, в среднем 20% опрошенных «могли бы сейчас открыть свое собственное дело», то среди учащейся молодежи этот процент поднимается до 34, а среди руководителей достигает 45%. Независимо от вариантов индивидуальной мотивации или источников «первоначального накопления» превращение номенклатурной (то есть назначенной) элиты в деловую (а значит, достижительную) служит показателем серьезности происшедшего перелома.
Во-вторых, вторичная символизация ценностей. С начала 90-х годов либеральная интеллигенция утратила функции символического «властителя дум», произошло разложение и распад того демократического «фронта», который сыграл важную мобилизующую роль в первые годы перестройки. «Модной», то есть задающей тон в СМИ и общественном мнении, стала демонстративная критика ценностей демократии как не соответствующих национальным традициям и интересам. При том, что определенная доза этих ценностей (плюрализм, открытость) практически действует. И если в этих условиях массовое сознание помещает имена А. Сахарова и А. Солженицына (диссидентов) на высшие ступени почета — как людей, оказавших наибольшее положительное влияние на события этого столетия, — то это не ориентир действия и не объединяющий символ, но скорее символ компенсирующий, в этом смысле — вторичный. Данные исследований показывают, что подобную метаморфозу претерпевают многие либеральные и демократические ценности.
***
«Человек советский» как социально-антропологический феномен во все периоды своего существования был сложным и противоречивым. Его судьба, если сравнивать данные ряда исследований и наблюдений за последние годы, оказывается значительно более драматической, чем это представлялось пять лет тому назад. Тем большую значимость приобретает многосторонний социологический анализ этого феномена, опирающийся на надежную эмпирическую базу и продуктивную теоретическую мысль.



<< Предыдущая

стр. 2
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ