стр. 1
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

ЧЕЛОВЕК В ПОИСКАХ ИДЕНТИЧНОСТИ: ПРОБЛЕМА СОЦИАЛЬНЫХ КРИТЕРИЕВ
От парадокса к проблеме
Как известно из ряда опросов, в нынешних условиях люди значительно чаще отмечают свою принадлежность к «малой» родине, чем к «большой», то есть в определенном смысле идентифицируются скорее с локальной, чем с социетальной общностью.
С мыслью о своем народе опрошенные по программе «Советский человек» в 1989 и 1994 гг. в первую очередь связывали:
Таблица1
«Что в первую очередь связывается у Вас с мыслью о своем народе?»
(в % от числа опрошенных)*
Варианты ответа
1989 г.
1994 г.
Место, где я родился и вырос
40
41
Наше прошлое, наша история
24
37
Территория, на которой мы живем
10
25
Язык моего народа
22
19
Родная природа
16
18
Государство, в котором я живу
28
17
* Исследования по программе «Советский человек», 1989 г. (N = 1325 человек) и 1994 г. (N = 3000 человек).
Эти примеры являются одним из подтверждений тенденции прогрессирующего «разгосударствления» человека в постсоветских условиях.
Но возьмем иной ряд показателей, как будто прямо противоречащий сказанному.
Таблица 2
«Как Вы думаете, сможет ли большинство людей в нашей стране прожить без постоянной заботы, опеки со стороны государства»
(в % от числа опрошенных)*
Варианты ответа
1990 г.
1997 г.
Большинство сможет...
20
17
Большинство не сможет...
63
72
Затруднились ответить
17
11
* Исследование «Бюрократия», 1990 г. (N = 1650 человек по России) и исследование типа «Экспресс», июль 1997 г. (N = 1600 человек).
Получается, что человек не только не избавляется от государственной опеки, но нуждается в ней больше, чем раньше! Выход из видимого парадокса — в различении социальных значений апелляции к государственной общности. В первом случае речь идет об обращении к символу «большой» родины, утратившему свою былую или привычную определенность после размежеваний 1991 г.; ему противопоставлен устойчивый и даже как будто крепнущий — с поиском «корневых» структур — символ, однозначно локализованный в пространстве и времени («место, где родился и вырос»). Если второй упоминается чаще, это отнюдь не значит, что он «заменяет» первый: можно быть, как иногда выражаются, «родом из детства», но нельзя оставаться обитателем или гражданином ушедшей юности.
Что же касается совершенно иной по своей природе и функции апелляции к государству как высшей инстанции социальной заботы, то она усилилась по вполне понятным причинам: надежды «романтического» периода нашей демократии на быстрое становление свободного и самостоятельного человека не оправдались. Накопленные человеком ресурсы (имущество, статус, знания) в значительной мере обесценены, уверенность в завтрашнем дне утрачена, негосударственные институты социальной защиты неразвиты или дискредитированы, и человек снова вынужден обращаться за помощью к ослабевшему и обедневшему государству. Правда, он теперь может не только ждать, но и требовать такой помощи: это несомненный результат «разгосударствления» если не практики, то сферы ценностей человека. И кроме того, вспоминая об опекунских возможностях прошлого государства (и переоценивая их, — так уж устроена массовая память), человек сегодня ищет защиты у нынешних государственных институтов, которым пока далеко до современных образцов.
Разные смыслы идентификации
Ранее приходилось отмечать, что навязчивый общественно значимый страх (фобия) утраты социальной, национальной, личностной идентичности — характерный показатель нынешнего общественного кризиса. (В какой-то мере, он присутствует в любой ситуации общественного перелома, когда происходит изменение самих критериев такой идентичности.)
В эмпирических исследованиях последнего времени зафиксированы многообразные сдвиги в соответствующих показателях. Отыскать собственно социологические параметры в этом множестве, как представляется, можно через определение специфических  функций. разнородных индикаторов идентификации, а в связи ними — и различных их  уровней  и  значений. Это, в свою очередь, позволит подойти и к анализу характера современных социальных фобий.
Вернемся к уже упомянутому и как будто самому простому «географическому» распределению привязанностей к месту рождения, региону, государственной общности (или гражданству). Если использовать известную поэтическую формулу (Д. Самойлова), эти позиции «понятны лишь сперва, потом значенье их туманно, /их протирают как стекло, /и в этом наше ремесло», — то есть в данном случае — «ремесло» социолога.
Функция «места рождения» — первичная социализация человека, определяемая взаимодействием генетических, семейных, школьных, «уличных» ее программ. Обращение к ней во взрослом состоянии — элемент индивидуального, сугубо внутреннего самоутверждения, демонстративная (то есть демонстрируемая самому себе) идентификация с родительской традицией, а в то же время и с собственной «детской» моделью интегрального мира, которая сохраняет свое значение в многоэтажной структуре личности.
«Родной регион» — преимущественно носитель локальной культурной традиции, поэтому апелляция к этому уровню общности означает что-то вроде напоминания о непреходящей оппозиции локальных и универсальных регулятивных механизмов.
Наибольшую функциональную нагрузку имеет, естественно, такой семантический узел, как «родная страна», связывающий — на «высшем» реальном уровне, поскольку европейские, общецивилизационные, всемирные структуры для массового сознания остаются абстракциями — государственно-правовые и политические структуры с эмоционально окрашенными историческими символами. На этом уровне принадлежность (гражданская), подчинение регулятивной системе (правовой или заменяющей ее), державное самоопределение (по отношению к остальному миру) и «просто» символическая идентификация (с такими категориями, как история, земля, народ) непосредственно выступают факторами предельной интеграции общества.
Другой тип идентификации дает принадлежность к статусной позиции (сюда отчасти относятся и профессиональные «статус-роли», как они именовались у Т. Парсонса). Принадлежность к определенному статусу в современных (то есть не-цеховых, не предполагающих членства в некоторой корпорации) условиях означает прежде всего обладание определенным эксклюзивным ресурсом — например, знанием, властью, привилегиями или льготами. Наблюдаемая картина статусной деградации (распад социальной иерархии и механизмов ее формирования, деградация профессионализма на различных уровнях и пр.) обнажает внутренний механизм статусной иерархической интеграции общества.
Специфическую функциональную нагрузку имеет принадлежность к аскриптивным социальным общностям, например, традиционно-религиозным, которые не выбираются, а наследуются человеком. Это преимущественно функции санкционирования (сакрализованного, предельного) моральных и поведенческих структур, — причем заявляемых как универсально-значимые (категорический императив, представленный у И. Канта).
Избираемая человеком принадлежность к политической или иной специфически-ориентированной ассоциации (в том числе к нетрадиционной — то есть ненаследуемой — конфессии) имеет принципиально иное социальное значение. Во-первых, в таких структурах идентификация означает соучастие в направленных системах действия, подчинение соответствующим личным или институционализированным авторитетам, которое воспринимается как акт сознательного выбора. Знаменитый поэт, пытавшийся идентифицировать себя с эпохой торжествующего и возведенного на культовый пьедестал массового насилия, был, как он уверял сам себя, счастлив, что он «этой силы частица, /что общие даже слезы из глаз», стремился «причаститься/ к великому чувству по имени класс» (В. Маяковский). Во-вторых, специфические системы действия по природе своей являются не универсально-значимыми, а партикуляристскими: они интегрируют лишь «своих» и противопоставляют их «чужим». Отсюда утилитарные этические системы («нравственно то, что полезно своим») и неистребимый дух воинствующего сектанства (партийно-политического, религиозного или, допустим, эстетического и пр.), направленного скорее на раскол общества, чем на его интеграцию. (Противопоставление социальных функций «церкви» и «секты» обстоятельно разработано у М. Вебера.)
Если наследуемая принадлежность в обычных условиях (оставив в стороне ситуации различных ограничений и преследований) не требует психологического напряжения и личностного усилия, то приобретаемая часто только с помощью такого усилия и достигается.
Представляется правомерным различать типы социальной (или социально-значимой) и психологической идентификации. Первая интегрирует общество, вторая обеспечивает интеграцию личности, создавая определенный баланс напряжений и разрядки и т д. Особый тип составляет номинальная (логическая) идентификация, которая классифицирует характеристики действий или состояний, конструируя тем самым множества, известные в социологии как номинальные группы. Отнесение к числу селян или горожан, обладателей определенного дохода или имущества, лиц такого-то возраста и т д. не создает ни реальных групп, ни факторов идентификации.
Интегративная идентификация может рассматриваться как определение положения личности, действия, института в «трехмерном» социокультурном пространстве. В качестве «осей» в такой модели выступают подчинение (нормативная вертикаль), взаимодействие (горизонталь социального обмена), традиция (связь времен, поколений, историческая глубина). Социальный человек принадлежит не только к определенной группе (а точнее, лишь в последнюю очередь он идентифицируется с группой или, шире, с социальным окружением), но к определенной нормативно-ценностной системе и определенной «линии» социального времени. Имеющиеся данные опросов позволяют представить соотношение некоторых из упомянутых параметров.
Иерархия интегративных ценностей в общественном мнении
Обратимся к старому примеру — списку «горделивых» идентификаций, полученных в первой волне исследования «Советский человек» (1989 г., N = 1325 человек). В анкете задавался вопрос «Кем Вы ощущаете себя с гордостью?»прибавляют самоуважения позиции (в % от числа опрошенных):

Отцом (матерью) своих детей
42
Советским человеком
30
Специалистом в своем деле
22
Сыном (дочерью) своих родителей
17
Хозяином в своем доме
14
Человеком своего поколения
12
Хозяином на своей земле
12
Жителем своего города, села, района
11
Работником своего предприятия, учреждения
10
Представителем рода человеческого
9
Сыном (дочерью) своего народа
7
Верующим
4
Членом своего кружка, компании
3
Человеком, занимающим видное положение
1

На первых по значимости местах оказываются временные (поколенческие) связи родителей и детей, причем ориентированные вперед, то есть к молодым. Далее следуют нормативно-ценностные, институционализированные и символические позиции («советский человек», «представитель рода человеческого» и др.), а чисто групповая принадлежность представляется наименее важной. Отметим, что видимая групповая принадлежность на деле и неоднородна, и неоднозначна: здесь ведь задействованы не только горизонтальные связи взаимообмена, но и нормативные оси коллективных ценностей (групповая солидарность).
Недавний опрос, касавшийся иерархии социальных ценностей, фиксирует порядки важности интегрирующих факторов — как они воспринимаются населением. (Всемирный опрос «Roper Starch Worldwide», в России проведен ВЦИОМ в мае 1997 г., N = 1200 человек.) Из общего числа ответов на вопрос«В какой мере для Вас важно...?» отобраны относящиеся к «интегративным» ценностям (индикаторы построены на основе шестибалльной шкалы).

Безопасность семьи
5,3
Почитание родителей и старших
4,4
Порядок в обществе
4,3
Поддержка друзей, коллектива
4,2
Обязанности перед семьей, обществом
4,1
Социальная справедливость
4,0
Жизнь в ладу с самим собой
4,0
Помощь ближнему
3,9
Безупречная репутация
3,6
Равенство
3,5
Терпимость
3,3
Традиции
3,2
Ответственность перед обществом
3,1
Высокое положение в обществе
3,1
Послушание
2,9
Вера в бога
2,8
Честолюбие
2,7
Власть
2,3

На первых позициях в списке — показатели социальной защищенности (подразумевается, гарантированной государством), на средних позициях — ценности гражданского общества (свобода, демократия, равенство), на последних — все, относящееся к вертикали подчинения и властным амбициям. Государство как фактор социальной защищенности занимает предельно высокое место (это связано, конечно, и с тем, что исполнение этой функции сейчас воспринимается населением наиболее остро — «что у кого болит...»); участие в государственных делах ценится менее всего. Заметим, что апелляция к традициям располагается в нижней части списка: это значит, что традиционные механизмы социальной интеграции не получают высоких баллов в общественном мнении.
Кстати, в аналогичном — более коротком и основанном на четырехбалльной шкале — списке ценностей, полученном в одном из опросов 1994 г.(«Мониторинг» за ноябрь, N = 2400 человек), иерархия позиций была принципиально такой же: здоровье, семья, социальная обеспеченность и защита на первых позициях, патриотизм, равенство — на средних, успех, религия, бизнес — в конце списка.
Как можно полагать, частота упоминаний традиционных категорий — в том числе, этнических, религиозных, семейных — в контексте иначе построенных анкетных вопросов имеет другой смысл: скорее психологически-компенсаторный, чем социально-интегративный. Возьмем самое очевидное: семья играет в сегодняшнем обществе в общем такую же роль, что играла десять или тридцать лет назад, социально-демографические и социально-нравственные параметры изменений в этой сфере действовали в том же направлении (нуклеаризация, либерализация и пр.). Шансов на возвращение к традиционной семейной экономике или к порядкам домостроя не прибавилось и не прибавится (если оставить в стороне возможность некоего фундаменталистского ренессанса исламского образца). Поэтому, когда мы чаще встречаем ссылки на семейную принадлежность, чем, допустим, на гражданскую, то это скорее всего означает изменения в способе достижения психологического, внутриличностного баланса. К вопросу об интегрирующем потенциале социально-этнических факторов мы вернемся несколько позже.
Многозначность «советской» идентификации
Как видно по недавним опросам, заметная часть населения России относит себя к «советским людям».
Таблица 3
«Кем Вы себя чувствуете?» (в % от числа опрошенных)*
Варианты ответа
Постоянно
Иногда
«...русским человеком»
63
17
«...советским человеком»
35
23
* Исследование по программе «Советский человек»-2, 1994 г. (N = 3000 человек).

Что означает сегодня, в 1997 г. такая идентификация? В какой мере она близка или далека «советской» идентификации в «свое», то есть советское время? Сначала, очевидно, нужно представить эту исходную позицию.
Самая простая ее компонента — официальная, «паспортная» принадлежность со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде льгот, запретов, прописки, трудовой книжки и пр. В конце 20-х годов М. Горький, перешедший к тому времени на активно-советские позиции, язвительно критиковал «механических граждан» Союза — тех россиян, которых N политические перемены без их согласия в одночасье превратили в подданных нового государства. Но за последующие десятилетия «механическая», формальная принадлежность приобрела целый набор вполне реальных, значимых атрибутов — массовых привычек, фобий, комплексов. Более половины опрошенных в 1994 г. были согласны (20% «полностью», 34% — «скорее согласны») с тем, что за 75 лет советской власти «наши люди стали другими...». В итоге значительная часть населения привыкла воспринимать себя — не обязательно с гордостью — не просто гражданами, но «советскими людьми».
В содержание этого понятия входило противопоставление всему прочему, «чужому» и враждебному человеческому миру, извечный страх перед ним. Сюда относились также социально-психологические механизмы групповой деиндивидуализации и коллективного заложничества, лукавой покорности («не высовываться», «а если что не так, не наше дело» и т п.) Универсальным же средством сохранения психологического баланса, компенсации униженности и ущербности служило обращение к символике державного величия и всемирного устрашения («зато мы делаем ракеты...»).
К сказанному следует добавить еще одно соображение. Чрезвычайно важную функцию в сохранении «советской» модели идентификации исполняла сплоченность социально-политической элиты, которая поддерживалась механизмом кадрового отбора и продвижения, жестким контролем сверху донизу и постоянным страхом утраты статуса.
Разрушение этого механизма в ходе перемен последних лет оказалось весьма болезненным для значительной части населения. Согласно опросу, проведенному в июле 1996 г., две трети (66%) сожалели о распаде СССР. Из них 41% респондентов объясняли это экономическими причинами (разрушена единая система хозяйства, транспорта, связи), 25% — разрушением «внутригосударственной» идентификации («утрачено чувство, что ты всюду как дома»), и только 17% — утратой «внешней» идентификации («потеряли чувство принадлежности к великой державе»), 17% затруднились ответить.
Но дело не только в декларируемых настроениях ностальгии. Модель «вражеского окружения» и всего связанного с ней комплекса страха и противопоставления по отношению к внешнему миру с удивительной легкостью воспроизводится сегодняшним общественным мнением — как бы активизируется его глубоко укорененный «советский» слой. По данным исследования 1994 г., 42% «совершенно» или «скорее» согласны с тем, что «Россия всегда вызывала у других государств враждебные чувства, нам и сейчас никто не желает добра». Угрозу военного нападения на Россию в 1996 г. считали безусловно существующей 8% опрошенных, вполне возможной — 29. А в одном из опросов типа «Экспресс» в апреле 1997 г. четверть респондентов выразили мнение, что после начала перестройки военная угроза России из-за рубежа даже возросла.
Поэтому сегодняшняя готовность доброй трети населения заявить о своей идентификации с «советским» гражданством не может объясняться только инерцией утративших свой предмет символов или только демонстрацией оппозиционности по отношению к политическому режиму. Верность советской «модели самооправдания» в неодинаковой мере обнаруживается у разных возрастных групп и даже на противоположных концах политического спектра. Однако осевая конструкция этой модели — образ устрашающей мир державы — основательно разрушена, намерения вернуться к ней остаются декларативными. Постоянно встревоженное происками внешних враждебных сил российское общественное мнение наиболее реальной перспективой считает все же налаживание сотрудничества с этими силами (например, с НАТО). Даже среди полагающих, что внешняя военная угроза стране возросла после 1985 г., главной задачей считается все же развитие экономики, а не восстановление военного могущества.
Таблица 4
«Что сейчас более важно для России» (в % от числа опрошенных)*
Варианты ответа
Военная мощь**
Экономика**
Всего
20
70
Считают, что военная угроза
…возросла
35
57
…уменьшилась
12
82
…на прежнем уровне
17
77
* Исследование типа «Экспресс», август 1997 г. (N = 1600 человек).
** Формулировки вариантов ответа:
1. Восстановить свою военную мощь, чтобы вернуть себе статус сверхдержавы.
2. Сосредоточиться на поднятии экономики.

Социально-этнические параметры идентификации: смыслы и функции
Различные стороны современных этнических проблем широко представлены в исследованиях и обстоятельно анализируются. В контексте данной статьи заслуживает специального внимания только вопрос о значении этнически маркируемых связей и разграничений социальных общностей разного типа. (Этнически маркируемыми — как извне, так и изнутри — могут, как известно из исторического опыта, в том числе новейшего, оказаться генетические, культурные, конфессиональные, региональные, языковые, расовые, регистрируемые и другие групповые признаки.) Такая маркировка не только определяет «своих» по отношению к «чужим», но и задает (в явной форме — в традиционных обществах, а в неявной — и поныне) иерархию ролевых и престижных позиций, социальных барьеров и дистанций.
Самые мрачные и кровавые страницы уходящего века связаны с противостоянием тенденций демократии и этнократии, размыванию и утверждению межнационального обособления.
Все национальные размежевания ХХ века — может быть, за самым малым исключением — лишь по форме, по внешним признакам подобны возвратам к традиционным структурам обособленного существования территориальных или кастовых групп. Практически это всегда были попытки использовать результаты современных (в принципе, универсальных модернизационных) процессов и технологий — в том числе технологий массового насилия и идеологизации — в целях национального самоутверждения.
Долго вызревавшие в рамках бывших союзных и российских административно-политических образований эти тенденции вышли на политическую поверхность в последние годы и вынудили переоценить социальное содержание практически всех существующих в этом пространстве этнических сообществ.
В самом трудном и неопределенном положении в этой ситуации оказываются русские. По данным исследования «Русский национализм», проведенном в июле 1996 г. (N = 2400 человек), 55% опрошенных относили к русским всех людей, «которые живут в России и считают себя русскими», 36% полагали, что этого недостаточно. В последней группе респондентов указывались следующие необходимые признаки:
чтобы человек хранил традиции русского народа 
54
чтобы русский язык был для человека родным 
53
чтобы в человеке были живы нравственные идеалы России 
40
чтобы предки человека были русскими
37
чтобы человек исповедовал православие
19
чтобы человек был русским по паспорту
12

Примечательно, что названные параметры «русскости» — это преимущественно социокультурные позиции.
При такой неопределенности «позитивных» критериев этнического самоопределения доминирующее значение — на первый взгляд — приобретают «негативные» критерии, например показатели этнически маркированных комплексов и фобий. Вполне или в основном согласны:
что «России угрожает сейчас распродажа национальных богатств зарубежным странам»
60
что центральное телевидение «целенаправленно разрушает русские традиции»
50
что руководство страны «предает национальные интересы России и русских»
46
что «люди нерусских национальностей пользуются сейчас в России слишком большим влиянием»
40

Таким образом, примерно половина населения обнаруживает фобию утраты национальных ресурсов и национальной идентичности России и русских. Этот процент «рассеянного», то есть лишенного конкретного национального адреса, негативного самоопределения русских значительно превышает распространенность «направленных» фобий — негативных установок по отношению к почти любой эталонно-«чужой» этнической группе. (По данным того же исследования, суммарные негативные установки — раздражение/неприязнь и недоверие/страх — разделяли 10% опрошенных по отношению к евреям, 12 — к эстонцам, 28 — к азербайджанцам, 41 — к цыганам и 47% — к чеченцам; последняя цифра, впрочем, относится не столько к народу, сколько к воюющей стороне в конфликте.)
Распространенность этнически-маркированных фобий создает реальный, хотя в основном пассивный и «рассеянный», потенциал межнациональной отчужденности. Но отнюдь не потенциал внутринациональной сплоченности. «Негативная идентификация» по отношению к чужим может, как показывает опыт, сплачивать «своих» в тех случаях, если она достигает уровня страха за собственное существование, например, в ситуации национального самоопределения или самосохранения относительно малой социально-этнической группы в противостоянии с имперскими и т п. властными структурами. Идея независимости Ичкерии может — и то не во всем — сплотить, превратить в народ чеченское население, но никак не население России (независимо от признания или непризнания позиций другой стороны).
Этому утверждению не противоречит и межвоенный опыт Германии: разжигание этнических фобий в стране против слабого меньшинства (еврейского населения) оказалось эффективным средством национального сплочения, поскольку воспринималось в плане борьбы с внешними противниками. Подобной ситуации в России и вокруг нее не существует.
Подобно другим полиэтническим образованиям Россия в постсоветский период как будто оказывается испытательным полигоном для самых разных тенденций этносоциального самоутверждения — от попыток закрепить его государственным суверенитетом до формирования суперэтнических сообществ. Идея создания «новой социальной общности» — суперэтноса, заимствованная в позднесоветские годы из американской, индийской и пр. практики, не была реализована в рамках Союза, и досталась его правопреемнику; от ее осуществимости в решающей мере зависит перспектива российской государственности.
Факторы перспективной интеграции
Как показывает опыт, в том числе отечественный, массовый страх может в некоторых критических ситуациях (например военных) становиться фактором «мобилизационной» социальной интеграции — однако лишь на определенное время и на определенных условиях. Мобилизационная ситуация концентрирует общественные ресурсы — материальные, человеческие, моральные — на решение узкой и кратковременной задачи; поддержание и воспроизводство таких ресурсов в этой ситуации невозможно. Такой ситуации сейчас в российском обществе нет, как нет и такого страха. При всех его противоречиях реальное развитие обстановки и отношений с внешним миром размывает предпосылки изоляции и противопоставления страны. Но это значит, что фрустрированное сознание лишается привычного балансирующего механизма и вынуждено искать иные способы преодоления собственного кризиса.
Простое признание новой реальности положения страны и человека оказывается самым сложным и трудным — из-за нестабильности и непривычности положения. Переход от статуса мировых держав к статусу «просто держав» мирового или регионального значения — кстати, пройденный за последние полвека такими странами, как Германия, Франция, Англия, Япония — для правопреемника бывшего Союза все еще представляется трагической перспективой. Фантомы величия старого образца (ракетно-ядерного) пока довлеют в сознании значительной части населения. Одна из причин этого состоит в том, что уроки поражений и потрясений минувших десятилетий, в том числе и последних лет, не выучены и не поняты обществом, даже его элитой.
Пусть с опозданием, но нашему общественному мнению придется усвоить, что если ресурсно-богатая Россия в определенной перспективе займет какое-то место среди других современных достаточно развитых стран (допустим, место региональной, межрегиональной, европейской державы в сложной сети взаимных влияний и зависимостей) — то это никак не будет место ушедшего Союза. Соответственно, должна будет существенно измениться структура самоопределения человека в трехмерном общественном пространстве.
Особенность нынешнего расколотого, разобщенного состояния российского общества, как уже отмечалось, в отсутствии общезначимых критериев оценки человеческих действий. Безусловно доминируют прагматические, утилитарные, то есть партикуляристские ценностные ориентации — считается оправданным то, что полезно конкретному субъекту действия в хаотическом столкновении интересов. Нормативные (правовые, в том числе и государственно-правовые, конституционные) рамки рассматриваются с точки зрения той же «полезности», — и это многократно подтверждается зондажами общественного мнения. Возможный — по крайней мере, теоретически — конституционный кризис, опять, как и в 1993 г., оценивается и политическим, и массовым сознанием под углом зрения целесообразности экстремальных акций.
Распространенное в свое время приписывание советскому обществу такого атрибута, как «морально-политическое единство», было глубоко фальшивым, поскольку связывало моральность с политическим единомыслием и придавало установкам правящей элиты видимость универсальных ценностей. Политический плюрализм и многообразие субъектов социального действия в современных обществах предполагают определенный уровень согласия в отношении моральных рамок допустимых и осуждаемых действий — чем и задается моральная идентичность общества. Только при наличии таких рамок становится возможным нравственно ориентированное внимание населения (значительной его части) к определенным акциям. Малозначительная сама по себе афера «Уотергейта» стала общенациональным моральным событием в американском обществе, а всевозможные большие и малые «компроматы», связанные с высокими чиновниками и дельцами из нынешней российской элиты, не волнуют и не интересуют большинство нашего населения. Можно взять и более «тяжелый» пример: американское общество долго и весьма болезненно переживало неудачу во Вьетнаме («вьетнамский синдром»); между тем общество российское, никогда не одобрявшее чеченскую кампанию, не способно пока оценить ее как моральную катастрофу, а значит и извлечь уроки на будущее.
В метафорической форме принцип универсалистской моральной идентификации человека с обществом выражен в известной формуле, кажется, английского происхождения: «права или не права, но это моя страна». Здесь, как видим, заданы два несводимых друг к другу критерия: «правоты—неправоты» и «своего—чужого». Партикуляристский же подход сводится к иной формуле: «свое всегда правильно».
Косвенное признание моральной неполноценности общества — дискуссии вокруг проблемы «национальной идеи», в которой иногда видят недостающее звено в механизме самоопределения и сплочения общества. Напомним данные опросов последних лет.
Таблица 5
«Какая идея могла бы сейчас скорее всего объединить российское общество?» (в % от числа опрошенных)
Варианты ответа
А*
Б*
В*
Г*
Богатство, процветание
6
6
4
13
Стабильность
18
16
9
39
Свобода
1
2
1
7
Достойная жизнь
9
10
7
22
Сильная держава
7
7
10
23
Вхождение в современный мир
2
1
2
6
Равенство и справедливость
5
5
5
12
Возрождение России
9

стр. 1
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>