стр. 1
(из 5 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

«ЧЕЛОВЕК ПРИСПОСОБЛЕННЫЙ»
Смысловая нагрузка термина
Положение человека в сложном переплетении социальных связей может быть представлено в терминах одобрения—неодобрения по отношению к определенным ценностям или событиям, симпатий—антипатий по отношению к субъектам социального действия, удовлетворенности—разочарования по отношению к собственным ожиданиям и т. д. Использование категории приспособленности или адаптации (оценка ее степени, типа, структуры, результатов, «цены») позволяют представить несколько более обобщенные и преимущественно более прагматические характеристики такого положения. Практическая позиция («жизненная» оценка ситуации) не только предшествует любым вербальным или эмоциональным определениям, но и как бы подытоживает их.
Приспособление (или адаптация) — понятие довольно емкое по смысловому содержанию. Применимо оно обычно для описания таких живых систем (биологических, психологических, социальных ), в которых происходит, во-первых, встраивание какой-то организованной структуры в чужую, новую среду, систему обстоятельств, а во-вторых, сохранение, по крайней мере, частичное, какой-то «своей» организованности, идентичности в этой среде. Всякое приспособление предполагает наличие соответствующих ресурсов, использование инструментальных средств, изменение целевых функций и т. д.
Проблема приспособления человека к изменившейся социальной среде становится предельно острой и общезначимой в условиях крутых общественных переломов, когда практически все общественные слои и группы оказываются перед выбором вынужденного приспособления или самораспада. В отечественной истории такая ситуация складывалась трижды менее, чем за последние полтораста лет: после реформ 60-х годов Х1Х века, после 1917 г. и после 1991 г.
Как свидетельствуют все наличные источники (статистические, литературные, мемуарные) ни низы, ни верхи российского общества не успели или не сумели приспособиться к пореформенной ситуации прошлого века. Это относится и к самим «прорабам» тогдашней перестройки, если использовать позднейшую терминологию. Ее результат — расшатанная социально-политическая система, дискредитированная «старая» (сословная, дворянская) элита, освобожденная и растерявшаяся масса населения. Промышленный и технический переворот затронул преимущественно городскую среду и захлебнулся мобилизационной ситуацией первой мировой войны. Ни один общественный слой, ни один тип социальной личности не сумел или не успел «всерьез» (уверенно, привычно) адаптироваться к пореформенной и, тем более, межвоенной (1905–1914 гг.) обстановке.
Последовавший за 1917 г. период «перестройки» общества и человека оказался более долгим, располагал более массированными средствами (включая тотальный террор и последствия двух мировых войн), притом объектом воздействия оказывался расшатанный ранее тип социального человека. Ориентируясь на идеологию формирования «нового человека», советский режим первые двадцать лет своего существования энергично, как самых опасных противников преследовал так называемых «приспособленцев» — тех, кто не мог или не хотел целиком и полностью слиться с новой социальной средой, пытался сохранить хотя бы элементы собственной идентичности. В дальнейшем требования власти к человеку стали куда более прагматичными, противопоставление «новых людей» (точнее, стремившихся стать таковыми — или декларировавших такое стремление) «приспособленцам» утратило содержание тогда, когда приспособленцами оказались все. Результатом советского эксперимента стал не столько тотально «новый» человеческий тип, сколько человек тотально приспособившийся к советской реальности, готовый принять ее как безальтернативную данность. В закрытом со всех сторон — в том числе от собственной реальной истории — обществе вырастали поколения, не имевшие представления о каком-либо ином образе жизни, кроме заданного. Безальтернативность придавала всеобщей приспособленности значение привычки, то есть нерасчлененной и не подлежащей анализу массово-поведенческой структуры.
В категории «приспособившихся» оказались люди самых различные социальных групп и пристрастий — от фанатиков революционного авантюризма до остатков «бывших» элит, равно как и бывших «низов» — крестьян, мещан, рабочего люда и др. Никакие революционные мечтатели и организаторы «переворачивания России» после 1917 г. не были готовы к его реальным последствиям. Обстоятельства заставили приспосабливаться к новой жестокой реальности и ее внутренних оппонентов, и надеявшихся остаться в стороне. Социальный и политический перевороты сопровождались относительно быстрыми — то есть минимально подготовленными — процессами массированной урбанизации, «тяжелой» индустриализации, раскрестьянивания села, технизации, массового образования и т. д. Причем происходящими в условиях массовой социальной мобилизации и напряженности — террора.
Приспособление могло быть ориентировано на разные уровни — от примитивного выживания до использования возможностей новых инструментальных (например, связанных с технической грамотностью) и организационных, карьерных образцов. Адаптация достигалась за счет снижения уровня требований (как потребительских, так и ценностных), переоценки символов (например, замена эгалитарных — иерархически-распределительными), смены ролевых и инструментальных функций (крестьяне становились работниками госпредприятий, представители свободных профессий — государственными служащими, политические лидеры — чиновниками аппарата) и т. д.
Но и самая устойчивая адаптация не означает полной ассимиляции человека с системой социальных требований. Советский строй не создал «нового», «простого», полностью социализированного человека, образ которого сочиняли радикальные мечтатели и который до конца своего властвования использовала официальная пропаганда. (В одном из последних своих докладов лидер КПСС Л. Брежнев уверял себя и свою аудиторию в том, что «…Важнейший итог прошедшего шестидесятилетия — это советский человек, …который строил будущее, не жалея сил и идя на любые жертвы, …который соединил в себе идейную убежденность и огромную жизненную энергию, культуру, знания и умение их применять, …будучи горячим патриотом, был и всегда будет последовательным интернационалистом».) На деле самая длительная и массированная из «перестроек» нашей новой истории формировала не «простого», но лишь «упрощенного» в своих представлениях и запросах человека. И не «нового», а лишь более или менее прочно приспособленного к заданной и неотвратимой социальной реальности.
Приспособление человека к советской действительности обеспечивалось, как известно, не только с помощью устрашения, но и с помощью целой серии компромиссов, «сделок» и допусков. После ряда эксцессов различного масштаба оказалось, что наиболее устойчивой является модель частичной или условной социализации человека, при которой он уплачивает «дань» государству, сохраняя в ограниченных пределах пространство для частной жизни, хозяйства, семьи, собственности, личных интересов и т. д. (Нечто вроде «колхозной» модели, которая доныне сохраняет свое значение в обществе.) Вся система трудовых отношений ориентировала человека на минимально допустимое использование своих сил и способностей в обмен на минимально допустимое вознаграждение — и довольно успешно противостояла насаждению всякого рода стимулирующих средств, в том числе «ударничества» и т. п. показательных инициатив. Рапорты о нескончаемых «трудовых подвигах» прикрывали — и закрепляли — неэффективность экстенсивной, расточительной экономики. На «человеческом» уровне вся система «сделок» с государством неизбежно оборачивалась нравственной коррумпированностью, принятием показухи, приписок, блата, взяточничества, двоемыслия в качестве необходимых условий функционирования хозяйства и общества. Крушение советской системы не принесло в этот «котел» ничего принципиально нового, но лишь устранило те социальные и институциональные (карательные) регуляторы, которые ограничивали влияние коррумпирующих механизмов.
Относительная быстрота и легкость этого краха — по крайней мере, его официальной стороны — показали, насколько неустойчивым был на деле определяющий для социализма компромисс между государством и человеком. И в то же время — насколько мало готовым оказался человек советский для врастания в ситуацию, которая возникла после разрушения привычной социальной «крыши». В данном случае не столь важно, чем обусловлена эта ситуация, с какими внутренними предпосылками, внешними факторами, конкретными решениями и влияниями связаны те или иные ее стороны.
Существенно, что снова, в третий раз с середины прошлого столетия, возникла ситуация всеобщего и вынужденного приспособления человека к изменившейся среде существования. Всеобщего, поскольку адаптироваться к новым условиям приходится решительно всем — и ярым противникам, и убежденным сторонникам демократически-рыночной цивилизации, и тоскующим по великому прошлому, и заинтересованным только в собственном благополучии. И в очередной раз — в ситуации вынужденного, как будто извне навязанного, но совершенного выбора; пока далеко не привычного, но уже принимаемого как данность. Так, в политической полемике, раздирающей поверхность общества осенью 1999 г., речь идет не столько о выборе пути для страны, сколько о том, сможет ли общество (или «народ») адаптироваться к сделанному выбору. В практической же плоскости решается вопрос о том, какой ценой достигается приспособление к изменившейся системе авторитетов и ориентиров.
Таким образом, социальная адаптация (приспособление) — не просто отказ от привычных представлений и ценностей в пользу каких-то иных (такие перемены тоже происходят и тоже важны, но не они определяют содержание процесса). В тех или иных формах приспосабливаться вынуждены и те, кто десятилетиями исповедовали идеи плюралистической демократии и рыночной экономики, и те, которые яростно отвергают нынешнюю политическую систему, реформы, рынок и пр. Все они равно действуют в рамках ее законов и других институтов, пользуются ее платежными средствами, банками, магазинами, паспортами, льготами и пр. — независимо от того, выигрывают они или проигрывают при этом, насколько адекватно осознают происходящее и пр. Так приходится поступать и тем слоям, группам, типам личности, которые надеялись, что их не коснутся очередные пертурбации.
Вынужденная адаптация отнюдь не означает примирения, согласия, одобрения. Общественную ситуацию нельзя игнорировать, но ее можно оспаривать, осуждать, можно искать в ней «ниши» для более спокойного и отрешенного существования (на деле эти ниши всегда приходится покупать за определенную «цену»). Беспрецедентные возможности социального, ценностного, нравственного выбора при распаде привычных и принудительных регулятивных механизмов создают условия для разных уровней и типов социальной адаптации, которые подлежат анализу с различных сторон.
У исследователей имеется возможность аналитически и эмпирически представить различные стороны этого достаточно сложного феномена. Эмпирическая основа настоящей статьи — третья волна исследования по программе «Советский человек» (март 1999 г., N = 2000 человек). Дополнительный материал дает осуществляемый в рамках регулярных исследований типа «Экспресс» (N = 1600 человек) мониторинг оценок приспособленности населения к произошедшим переменам. Поскольку феномен адаптации относится прежде всего не к состоянию сознания (оценок, мнений) человека, а к его практической, жизненной позиции, сами по себе вербальные самооценки(«приспособился» — «не могу приспособиться и т. п.) требуют осмысления и интерпретации в связи с иными данными опросов, объективными показателями и пр.
Варианты адаптивного поведения: общая картина
Формулировка наиболее важного для настоящего анализа вопроса: «В сложное, переходное время люди по-разному устраивают свою жизнь. А что Вы сами делаете в этом отношении?».
Таблица 1
Варианты адаптивного поведения (в % от числа опрошенных в соответствующем году)*
Группы
Варианты ответа
1994 г.
1999 г.
I.
Не могу приспособиться к нынешним переменам
23
33
II.
Живу, как жил раньше, для меня ничего особенно не изменилось
26
16
III.
Приходится вертеться, подрабатывать, браться за любое дело, лишь бы обеспечить себе и детям терпимую жизнь
30
38
IV.
Удается использовать новые возможности, начать серьезное дело, добиться большего в жизни
6
5

Затрудняюсь ответить
16
9
* Исследования по программе «Советский человек», 1994 г (N = 2400 человек) и 1999 г. (N = 2000 человек).
Наиболее существенные изменения общих показателей: сильно (почти в полтора раза) увеличилась доля избравших вариант ответа «не могу приспособиться...» (группа I по типу приспособления); почти так же значительно уменьшилась доля людей, для которых, по их мнению. «ничего особенного не изменилось»; значительно выросло число склонных представить свое положение в терминах «приходится вертеться...» (группа III). Кроме того, почти в два раза уменьшился процент затруднившихся определить свое положение. (Можно представить, что примерно 10% из числа не замечавших изменений и 7% из затруднявшихся ответить избрали другие варианты — «не могу приспособиться» и «приходится вертеться».) Как и пять лет назад, около половины опрошенных составляют люди, которые вынуждены «вертеться» или не видят существенных перемен в своем положении.
Рассмотрим подробнее характеристики ответивших на этот вопрос в 1994 и 1999 г.
Таблица 2
Варианты адаптивного поведения: по группам
(в % от числа опрошенных, по строке)*
Группы
Год
Типы адаптивного поведения
I
II
III
IV
Не могу приспособиться
Ничего не изменилось
Приходится вертеться
Открылись новые возможности
Затруднились
ответить
По возрасту
до 24 лет
1994
10
23
28
11
28
1999
21
22
35
10
13
25–40 лет
1994
16
26
34
9
15
1999
19
14
53
7
8
40–55 лет
1994
26
22
38
4
10
1999
31
14
46
4
5
старше 55 лет
1994
36
29
19
1
15
1999
55
15
19
1
11
По образованию
высшее
1994
16
26
33
11
14
1999
16
21
41
12
10
среднее
1994
21
23
33
6
17
1999
28
15
45
4
?
ниже среднего
1994
27
28
25
3
16
1999
46
15
28
3
9
По месту жительства
Москва и Санкт-Петербург
1994
17
20
38
7
19
1999
28
15
38
12
8
большие города
1994
25
27
27
6
16
1999
33
19
34
4
10
малые города
1994
21
25
32
6
16
1999
31
16
41
4
8
села
1994
25
27
27
6
15
1999
38
12
36
3
10
* Исследования по программе «Советский человек», 1994 г (N = 2400 человек) и 1999 г. (N = 2000 человек).
Самые очевидные изменения за пять лет:
Наиболее заметно увеличилась доля дающих ответ «не могу...» среди старшей возрастной группы, а также — что заслуживает особого внимания — среди самых молодых. В младшей возрастной группе на том же уровне остался показатель «ничего не изменилось», во всех других группах он значительно ниже. Процент тех, кому «приходится вертеться» сильно вырос во всех группах, кроме старшей (55 лет и старше), которая просто не имеет возможностей для такого рода адаптивного поведения. Ни в каком возрасте не выросла, а в самом активном (25–40 лет) даже несколько уменьшилась доля отмечающих «новые возможности».
Высокообразованные — единственная группа, в которой доля «неприспособляемых» осталась неизменной и относительно невысокой (те же 16%), не изменилась практически и доля получивших «новые возможности». Зато снизилось число не изменивших своего положения и сильно (с 33% до 41) вырос процент вынужденных «вертеться». Люди со средним образованием значительно чаще признают, что «не могут» приспособиться к переменам, но реже отмечают отсутствие перемен, среди них резко возрос (с 33% до 45) процент вынужденных «вертеться», — это самый крупный показатель частоты такого типа поведения для всех групп населения. Наличие «новых возможностей» в этой группе отмечают несколько реже, чем ранее (соответственно, 6 и 4%). У имеющих образование ниже среднего возросла доля «неприспособляемых» (с 27 до 46%) и уменьшилась доля отмечающих отсутствие перемен. При этом без изменения остались показатели вариантов «вынуждены вертеться» (видимо, за отсутствием реальных возможностей и ресурсов для этого) и «новых возможностей» — поскольку ниже 3% этому показателю опускаться как будто и некуда.
В Москве и Петербурге, как и везде, возросла доля считающих, что они «не могут» приспособиться, и уменьшился процент не отмечающих особенных перемен в своем положении. Но здесь осталось неизменным довольно высокое число вынужденных «вертеться» — те же 38% (можно полагать, что соответствующий потенциал был исчерпан уже пять лет назад) и заметно — с 7 до 12% — возросла доля указывающих на «новые возможности». В больших городах доля вынужденных «вертеться» значительно возросла и лишь немного отличается от «столичных» показателей (34%). В малых городах соответствующий показатель достиг своего максимального значения (41%). Здесь, как и в селах, заметно чаще отмечают невозможность приспособиться к переменам и необходимость «вертеться», реже — неизменность своего положения и наличие «новых возможностей».
К этой общей картине распределения ответов нам придется возвращаться еще не раз, сопоставляя различные позиции при более детальном анализе.
Социальная структура групп респондентов, указавших различные варианты своего адаптивного поведения, представлена в данных исследования следующим образом:
Таблица 3
Структура адаптивных групп
(в % от числа опрошенных в «адаптивных» группах, по столбцу)*
Группы
Всего
Типы адаптивного поведения
I
II
III
IV
Не могу приспособиться
Ничего не изменилось
Приходится вертеться
Открылись новые возможности
Затруднились ответить
По возрасту
до 24 лет
7
11
24
15
35
23
25–40 лет
30
17
26
41
42
27
40–54 лет
24
23
21
29
20
13
55 лет и старше
30
50
29
15
4
37
По образованию
высшее
14
7
19
16
36
16

стр. 1
(из 5 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>