<< Предыдущая

стр. 2
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

14
10.
18 (самое низкое)

Очевидны «линии разграничения» высшей группы (1–4 позиции, 8%), средней (5–8, 60%) и низшей (9–10, 32%). Эти разграничения примерно соответствуют распределению респондентов по оси «можно жить» — «можно терпеть» — «терпеть невозможно» (в том же майском опросе: соответственно 10, 54 и 29%).
Сгруппировав статусные позиции по этим трем группам, можно представить себе соотношение «нынешней» (на момент исследования) и «будущей» (через пять лет) статусной иерархии.
Таблица 6
Статусная иерархия сейчас и пять лет спустя
(в % от числа опрошенных)*
Нынешний статус
Всего
Ожидаемый статус через 5 лет
высокий
средний
низкий
Высокий
8
88
12
0
Средний
63
21
69
8
Низкий
28
3
21
72
Всего

22
52
26
* Исследование по программе «Советский человек», 1999 г. (N = 2000 человек).
Средний статус наиболее динамичен (наибольшие ожидания перемен, в основном, в сторону повышения), но остается доминирующим.
Как показано в ряде исследований, возрастной рубеж 40 лет делит население почти поровну — как по численности, так и по установкам в отношении происшедших перемен. Поэтому стоит сопоставить представления о собственной статусной перспективе респондентов. Вот как представляют свое «статусное» будущее в различном возрасте.
Таблица 7а
«Статусная» перспектива в представлении молодых
(в % от числа опрошенных до 40 лет включительно, N = 973 человек)*
Нынешний статус
Всего
Ожидаемый статус через 5 лет
высокий
средний
низкий
Высокий
11
92
8
0
Средний
69
33
63
3
Низкий
19
7
40
46
Всего

34
52
11
* Исследование по программе «Советский человек», 1999 г.

Таблица 7б
«Статусная» перспектива в представлении пожилых
(в % от числа опрошенных старше 40 лет, N = 1027 человек)*
Нынешний статус
Всего
Ожидаемый статус через 5 лет
высокий
средний
низкий
Высокий
6
81
19
1
Средний
56
7
76
14
Низкий
36
1
12
85
Всего

9
48
39
* Исследование по программе «Советский человек», 1999 г.
Установка на «середину» преобладает в старших возрастных группах в большей мере, чем у более молодых. Понятно, что повышения статусной позиции скорее ожидают в «молодой» половине общества; только там повышения статуса ожидают в среднем чаще, чем его понижения.
В данном случае конкретного наполнения «среднего статуса» (поведенческого, ценностного, предметного и пр.) у нас нет: статусная динамика дает лишь субъективные отождествления респондентов с определенной, ими самими выделенной, группой. Нет также и различений между желаемым и ожидаемым статусом. Тем не менее наблюдения субъективной статусной динамики позволяют представить масштабы и устойчивость ориентации на «средний уровень». Это никоим образом не «средний класс» или «средний слой», это просто определенный тип самой распространенной массовой ориентации, сводящийся к стремлению быть «как все» или «не хуже других».
«Потолок» элитарных образцов
Стремление к повышению общественного или потребительского статуса, о которых шла речь, обычно предполагает не просто отталкивание от «середины», но ориентацию на некоторый «повышенный» образец (интересов, благосостояния и пр.). Носителем такого образца выступает либо отечественная элита, либо — особенно, в процессах модернизации — влиятельная зарубежная «середина».
Ограниченность тенденций статусного продвижения в современных российских условиях определяется слабостью элиты, которая не способна задать образцы, которые были бы востребованы обществом — прежде всего, потому что она (по крайней мере, ее наиболее массовая часть, «социальная элита») действует в том же «заколдованном кругу», о котором говорилось выше. А элита «высокая» (в смысле удаленности от среднего уровня по претензиям, возможностям и доступу к благам) уже по одному этому положению вызывает скорее массовое раздражение, чем стремление следовать ее образцу жизни. В случае же, когда такое раздражение подпитывается и прямо организуется властными механизмами, оно довольно легко превращается в агрессию против «новых русских», «олигархов», «расхитителей народного достояния» и т. д. Агрессивный популизм всегда служил надежной опорой и питательной средой для авторитарных режимов; развитие ситуации на российской политической сцене в последние месяцы это еще раз подтверждает.
За последние годы наши сограждане как будто привыкли относиться к людям состоятельным, недавно разбогатевшим довольно терпимо и даже с завистью. В исследовании третьей волны по программе «Советский человек» (1999 г., N = 2000 человек) задавался вопрос «Кому окружающие Вас люди чаще всего завидуют?». Вот что ответили респонденты (в % от числа опрошенных):
Богатым, обеспеченным
60
Удачливым, тем кому везет
38
Занимающим высокое положение
25
Молодым, здоровым
20
Тем, кто поездил по миру, видел разные страны

16
Талантливым, умным
15
Красивым, имеющим успех у мужчин (женщин)

13
Сильным, упорным
9
Свободным, независимым
9
Никому
4
Затруднились ответить
10
Итак, богатым завидует большинство; вопрос в том, какая это зависть. Судя по тому, что ближе всего к богатству как предмету зависти по частоте упоминаний оказывается удача, а дальше — высокий статус, можно полагать, что перед нами скорее «зрительская», чем деятельная («белая») зависть. (Но почему столь редко завидуют «умным», «сильным» или «свободным, независимым»? Должно быть, тоже потому, что это деятельные ценности.) А зрительская зависть легко превращается в агрессивную, «черную».
Так, изменение формулировки вопроса об отношении к богатым (добавление таких не вызывающих массовых симпатий атрибутов, как «недавно разбогатевшие» и «во главе банков, фирм…») сразу ставит реакцию «зависти» в один ряд с резко негативными оценками. Эти люди вызывают уважение, симпатии, сочувствие у 21% опрошенных, зависть — у 8, раздражение, гнев, возмущение — у 53, страх — у 3% (то же исследование).
Такое распределение реакций имеет под собой вполне реальную основу: высокий, почти непроходимый барьер между «простыми» и «продвинутыми», элитарным группами. Обусловлено это в значительной мере тем, что более или менее современные формы богатства, благосостояния, свобод и пр. не «выросли» на родной почве, а как бы свалились на голову человеку, привыкшему к иной общественной иерархии. Даже будучи более или менее привычными, все эти феномены остаются чужеродными и сомнительными.
Функции элит неодинаковы в различных типах обществ. Элита традиционного общества (старого российского, старого китайского) ориентирована на поддержание статического образца порядка и ценностной иерархии. В этой роли, да и по способу своей организации и воспитания, элита смыкается с правящей бюрократией или сословной системой власти. В условиях «догоняющей» модернизации определенная часть элиты (а если модернизация носит характер государственной, то вместе с бюрократией и даже под ее началом) занимается внедрением и адаптацией новых, заимствованных извне образцов поведения и ценностных ориентиров. В обществах, которые принято относить к развитым, социальная модернизация не выступает специфическим типом деятельности, функции элит диверсифицируются, предполагают обеспечение многообразия и обновления самих образцов; обособленность и миссонерская роль элиты (в частности, интеллектуальной) теряют смысл. Одна из особенностей общественного развития современной России в том, что элитарные группы постоянно пытаются совмещать функции модернизирующих и традиционных элит в условиях, когда такое сочетание стало бесплодным.
«Чужие» образцы — привлекательные и отталкивающие
За прошедшие десять лет наиболее разительные перемены произошли в сфере отношений России и ее граждан с другими странами (торговля, поездки, информация и пр.). Наверное, за эти годы люди в нашей стране в целом узнали о внешнем мире, в том числе и на собственном опыте, больше, чем за предыдущую сотню лет. Большинство населения относится к этим переменам весьма одобрительно, считает полезным расширение контактов.
И в то же время исследования показывают, что в населении не только сохраняются, по по некоторым позициям даже усиливаются настороженность, опасения, иногда и прямо враждебность по отношению к правительствам, деловым кругам, массовой культуре западных стран. Не говоря уже о том, что продолжают действовать те стереотипы восприятия действий НАТО и самого этого блока, которые сформированы в разгар холодной войны. К этому добавляется недовольство займами, кредитами, недоверие к деятельности иностранных бизнесменов, фирм, банков, благотворительных фондов в России.
Получается парадоксальная ситуация: как будто мирно сосуществуют тенденции сближения и отгораживания страны от остального мира. «Западный» образец виден простым глазом, но не пробуждает массового желания ему подражать. Разрешить видимый парадокс можно, внимательнее рассмотрев, какой смысл имеет для «нашего» человека «западный» образец.
Возьмем для простоты два варианта этого образца — потребительский и политический. Долгие времена недоступности и запретов как будто давно миновали, оставив, однако, за собой довольно устойчивое наследие — стереотипы, способные не только сохраняться, но и воспроизводиться. Для этого имеются серьезные основания.
Информационная «витрина» европейско-американского образа жизни стала доступной еще советскому обывателю во второй половине 80-х годов, после падения «железного занавеса». В начале 90-х, после падения Берлинской стены и всех перемен, за этим последовавших, нашему человеку стал доступен и «прилавок» сегодняшней мировой цивилизации с ее выбором товаров, услуг, комфорта и пр. Но никоим образом не «кухня», не «фабрика» (я имею в виду прежде всего «социальную фабрику», то есть ту систему общественных отношений, которая делает возможным современный уровень производства и потребления, — в том числе и современный уровень культуры труда, запросов и пр.). Надежды на то, что с открытием двери в мир удастся без проблем сразу перенести на родную землю не только привлекательные «плоды», но и способы их выращивания, не оправдались. Более того, именно близкое знакомство с чужим образом организации жизни показало, насколько высок «барьер», реально отделяющий нас от современного мира. Отсюда — шок, раздражение, комплекс неполноценности, новые попытки самоизоляции. Разумеется, направляемые консервативно-патриотической идеологией, подкрепляемые кризисной ситуацией в экономике и пр.
Примерно то же произошло и в отношении общественного мнения к «западным» по происхождению институтам и ценностям. Прямые связи (визиты, знакомство) с этими институтами — при демонстративном принятии парламентских «лейблов» — опять-таки показали масштабы разрыва между реально действующими политическими механизмами «здесь» и «там». Сдвиги на политической сцене за последние месяцы лишь подтверждают, с какой легкостью отечественный парламентаризм превращается в административно-направляемый.
На этой основе в первую очередь (а вовсе не на наследии славянофильских концепций прошлого века) строится весь набор современных вариантов концепции «особого российского пути». В современных условиях эта концепция более влиятельна и более значима, чем любые варианты «красного реванша». Идеи новой великодержавности, нового изоляционизма или «нового колониализма» группируются вокруг этой оси. Рамка «самобытности» (точнее, собственной исключительности; не следует смешивать с национальными, историческими, психологическими и другими особенностями, которые имеются у всех и всегда) — самый распространенный в российском массовом и политическом сознании способ оправдания собственной косности. И в то же время — рамка восприятия «внешнего» мира как извечно и навечно «чужого».
Таблица 8
«По какому историческому пути должна идти Россия?»
(в % от числа опрошенных)*
Варианты ответа
Доля опрошенных
По общему для современного мира пути европейской цивилизации
15
Вернуться на путь, которым двигался Советский Союз
18
Идти по своему собственному, особому пути
60
Затруднились ответить
7
* Исследование типа «Экспресс», апрель 2000 г. (N = 1600 человек).

Идею «особого пути» поддержали 65% голосовавших за В. Путина на президентских выборах 2000 г., 62% из поддержавших Г. Явлинского и 45% сторонников Г. Зюганова. (Наибольшая доля, 75% приверженцев «особого пути» среди голосовавших «против всех»…)
Если в 1994 г. 54% соглашались с тем, что «за годы советской власти наши люди стали другими, чем в странах Запада, и этого уже не изменить» (не соглашались 29%), то в 2000 г. с таким мнением согласны уже 68% против 21% (исследования: «Советский человек», 1994 г. и «Экспресс», апрель 2000 г.).
Существенно при этом, что после всех лет видимого сближения России с западным миром уровень массовых опасений относительно «чужих» (а точнее, комплекса подростковой неполноценности в отношении «взрослых) не уменьшился, а вырос (см. табл. 9).
Таблица 9
«Нам никто не желает добра…»
(в % от числа опрошенных)*
Варианты ответа
1994 г.
2000 г.
Согласен**
42
66
Не согласен***
38
27
Затруднились ответить
20
7
* Исследования: по программе «Советский человек», 1994 г. (N = 2000 человек), типа «Экспресс», апрель 2000 г. (N = 1600 человек). Задавался вопрос «Согласны ли Вы с тем, что Россия всегда вызывала у других государств враждебные чувства, нам никто не желает добра?».
** Сумма ответов «согласен» и «скорее согласен».
*** Сумма ответов «скорее не согласен» и «совершенно не согласен».

Политический идеал — упрощение порядка
Общественно-политические сдвиги в стране за минувший год (с августа 1999 г.) позволяют сделать некоторые поучительные выводы о характере и пределах массовых политических настроений. Общественное мнение как будто довольно легко поворачивается от симпатий к демократии к поддержке авторитарного популизма. Этот сдвиг представляется легким потому, что он давно был подготовлен. Демократические тенденции и лозунги никогда не были подкреплены ни массовым участием в политической жизни, ни организованностью политических сил, ориентированных на демократические ценности. Процесс «властного перехода», который рассматривался ранее (см. с. 000 наст. изд.) показал ограниченность возможностей политического развития российского общества. Демократическая модель, «вброшенная» в массовое сознание в конце 80-х годов (и несомненно поддержанная им не только на столичных митингах, но во время всеобщих выборов 1989–1991 гг.) оказалась слишком сложной, а потому и «чужой» для большинства населения. После десятилетия «ельцинских» перемен и кризисов это большинство жаждет порядка и покоя — в тени «сильной руки». При всей смутности массовых представлений о содержании желанного «порядка», одна его черта очевидна: это порядок, наводимый «сверху», при пассивной покорности большинства и при отсутствии деятелей и движений, которые были бы способны предложить иной, собственно демократический образец порядка.
К концу июня 2000 г. только 14% опрошенных (исследование типа «Экспресс», N = 1600 человек) усматривали в развитии событий в стране после президентских выборов «становление диктатуры». Гораздо чаще отмечали такие варианты, как «сохранение прежних (ельцинских) порядков (31%) или даже «развитие демократии» (23%). Но примечательно то, что мнения о полезности диктатуры для сегодняшней России делятся почти поровну: 40% «за» при 43% «против».
Авторитарный, в том числе и авторитарно-популистский порядок всегда «проще», примитивнее, ниже по уровню организации по сравнению демократическим. Он сводит управление к командованию, подменяет политический авторитет простым насилием (судебным, полицейским, военным). Готовность — пока, впрочем, скорее декларативная — принять подобное упрощение составляет сегодня важнейший признак ограниченности политического «потолка» человека и времени.



<< Предыдущая

стр. 2
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ