<< Предыдущая

стр. 10
(из 14 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

4 См. там же. С. 58.
* Аналогично и понимание В. Хвостовым "права владения" (jus possiden-di) как вопроса, подлежащего выяснению в споре о праве на всшь (Хвостов В.М. Указ. соч. С. 272).
6 "Юридический владелец есть лицо, которое желает господствовать над вещью, подобно собственнику", — цитирует В. Хвостов Купце. {Хвостов B.AS. Указ. соч. С, 277).
ю—3191 289
владения праву собственности владение становится фактом, а не правом'. •"• .'-•••-• '' •••••'•
Можно напомнить достаточно часто приводимой соображение о том, что предмет субъективного права сам по себе не приобретает юридического качества права: например, право арендатора на отделение улучшений не превращает сам фактический процесс такого отделения в еще одно право (в известном смысле и при известных условиях он может стать не более чем юридическим фактом). Поэтому и конструкция "права на право" никогда не считалась адекватной; в отношении же владения она, насколько известно, не применялась.
В. Хвостов отмечает очень существенный аспект, отражающий особенность вообще хорошо известного качественного отличия факта от права применительно к владению: если обычным способом связи субъективного права и юридических фактов (состава) является совершение и завершение фактов, порождающих право, так, что они находятся в прошлом по отношению к праву ("право, лишь только оно возникло, отрешается от производящего его факта"), то владение должно длиться в самый момент защиты, и это является условием самой защиты, "владелец имеет право, пока он <фактически) владеет"2.
Возникновение в позднейшем праве таких форм, при которых защита строилась с учетом прошлого владения, дало основание говорить о приобретении иском петиторного, а не по-сессорного характера3.
Проблема владения в нашем праве не может быть, конечно, сведена к возникшей достаточно случайно и постоянно критикуемой "триаде правомочий", хотя по необходимости понятие владения и увязывается обычно именно с ней, несмотря на то что при этом во многом утрачивается история и суть понятия, но ведь закон и не дает для этого другого повода.
Право существует, поскольку оно способно к защите. Именно факт владельческой (посессорноЙ) защиты был всегда глав-
' Шершеневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. С. 152.
Если исходить из того, что "намерение господствовать над вещью подобно собственнику, т.е. не признавая никакой высшей власти над вешью, является необходимым условием юридического владения" (Хвостов В.М. Указ. соч. С. 277), то очевидно, что невозможно сосуществование двух равно исключительных прав, поэтому владение не может считаться правом (ведь в качестве права, подчиненного собственности, оно никогда и не рассматривалось).
] Хвостов В.М. Указ. соч. С. 273. В этом контексте имеющее в виду намерение (animus) владения классическое правило "никто не может изменить себе основание владения" приобретает дополнительный смысл, ведь сама возможность изменения основания подчеркивает его незавершенность.
) Дернбург Г. Указ. соч. С- 47.
290
ным внешним признаком, но не решающим доводом в пользу выделения самостоятельного права владения. Владельческая защита возможна постольку, поскольку истец обязан не доказывать свой титул, а лишь приводить основание получения владения, показывая, что в нем нет против другой стороны пороков (по римскому праву это была известная формула — ни силой, ни тайно, ни прекарно (до востребования)).
Если же основой искового требования становится титул — собственника, арендатора, залогодержателя и т.д., то защита превращается из посессорной в петиторную (титульную), т.е. защищается не владение, а соответствующее право — вещное или обязательственное. Отсутствие посессорной защиты означает, что мы не можем найти у третьих лиц "определенных обязанностей, налагаемых" на них по отношению к владельцу в силу владения'.
Основным классическим признаком владения как правового института в любом случае является владельческая (посес-сррная) защита2, в рамках которой иногда выделяют и защиту владения, осуществляемого для приобретательной давности (usucapio), в которой владение явственно выступает в противопоставлении собственности и собственнику.
Возрождение в нашем законодательстве приобретательной давности (ст. 234 ГК) заставляет, следовательно, обсудить вопрос о том, не возникло ли здесь право владения, ведь имеется и исковая защита. В отличие от общей владельческой защиты в основе защиты владения для давности лежит не только сам
' ДождеаД.В. Основание защиты владения в римском праве. С. 7. Автор указанием на эту обязанность возражает против понимания владения как факта. Далее он отмечает: "Управомоченне владельца на восстановительные интердикты, применимые именно в случае утраты фактического обладания вешью (держания), выставляет владельца субъектом правового, а не просто фактического отношения" (там же. С. 25): Д. Дождев приводит и другие доводы в поддержку своих взглядов, в частности, он подчеркивает, что именно держание воспринималось классиками как фактическая позиция; владение, стало быть, имело черты права.
Учитывая, что по поводу этой концепции Д. Дождева имеется полемика, должен отметить, что я не склонен считать владение правом, как это видно из всего изложения, не претендуя, впрочем, на распространение своих суждений на римское право, как и вся моя книга ни в коей мере не претендует на вторжение в романистику.
1 Появление защиты позволяет предоставить ее не фактическому владельцу (держателю), а лицу, чьи интересы в большей степени затронуты утратой веши. Отделение владельческой зашиты от факта владения дает дополнительные аргументы о пользу обнаружения во владении черт права, как это видно, например, из приведенных высказываний Д. Дождева. Но нашему праву такое явление неизвестно, хотя говорить о том, что в нем нет нужды, не приходится.
291
факт владения, но и наличии совокупности условий, характеризующих владение само по себе, а не относительно, нарушителя, как это было в рамках интердиктной защиты: владение должно быть добросовестным и открытым.
Главное, однако, не в этом. Владение по приобретательной давности не защищается ни от собственника, ни от титульного владельца. Следовательно, такое владение не может быть противопоставлено этим правам, как другое право, а в сопоставлении с ними опять выступает как факт. Если полагать, что право на иск само по себе позволяет считать отношения из ст. 234 ГК РФ правом, то это право в любом случае не имеет таких черт, которые позволяют считать его абсолютным (поскольку оно не защищается от любого лица) и вещным (поскольку оно не передается вместе с вещью, а переходит только в порядке личного правопреемства). Между тем никем еще не ставилось под сомнение, что если владение — право, то это право может быть только вещным. Это можно видеть хотя бы из описания юридических признаков владения, данного Г.Ф. Шер-шеневичем. Здесь кстати напомнить, что любое вещное право обязательно защищается от собственника.
Вполне справедливым следует признать суждение Д.И. Мей-ера о приобретательной давности: "Пока давность не привела к этому праву, нет никакого имущественного права"',
Стало быть, система современного российского законодательства не позволяетЬобнаружить право владения. Следовательно, такое словоупотребление не может считаться вполне корректным и во всяком случае должно всегда включать возможность обоснования, стороной какого действительного права является в данном случае владение.
Владение, взятое само по себе, в совокупности его известных фактических признаков не влечет в нашем праве никаких юридических последствий частноправового характера, пока не дается оценка волевой сфере владельца. Но эта оценка немедленно выводит нас из области владения в то или иное право, стороной которого выступает владение, и в дальнейшем речь идет уже об этом праве. Остается лишь определиться с соотношением понятий — "владение как сторона права" и "право владения в составе права". Так, А.В. Карасе говорил о предмете виндикации как о защите "права владения собственника, или, точнее, права собственности от нарушения владения". При этом
МеиерД.И. Русское гражданское право. Ч. I. С. 76.
он опирался на высказывание М.А. Гурвича: "Должником по виндикационному'притязанию является лицо, оказывающее, сопротивление осуществлению владения со стороны собственника"'. Если учесть, что ответчиком (должником притязания) по виндикации является фактический владелец, то суть приведенных высказываний ясна: владение остается стороной собственности и в юридическом смысле не может быть утрачено, несмотря на утрату вещи. А ведь одно из основных отличий юридического владения от собственности состоит как раз в том, что владение прекращается путем утраты вещи (с некоторыми весьма тонкими нюансами), тогда как прекращение собственности требует специального акта и простая утрата вещи никак не может прекратить права собственности,
Впрочем, углублением терминологию, вдохновленную "триадой" правомочий, не может не отдавать схоластикой, тем более что само представление о праве как наборе правомочий идет от века схоластики. Существенна здесь лишь достаточно глубокая проблема степени нормированности действительности, ведь владение, всегда оставаясь в сфере реальности, в мире вещей, наиболее отдалено от идеального мира права и потому часто ускользает от него, а еще чаще остается для права безразличным.
Ю.К. Толстой выражает сожаление о том, что наше законодательство не определяет, "кого можно считать владельцем вещи", не использует известное римскому праву разграничение владения и держания, не присоединяется к закрепленному германским правом "институту двойного владения с выделением фигуры владеющего слуги"2.
Учитывая, что и владельческая защита нашим правом утрачена, нельзя не ожидать весьма серьезных осложнений на почве неопределенности владения.
Укажем хотя бы на возникшую сразу после введения в Гражданский кодекс РФ института удержания вещи кредитором дискуссию о природе владения удерживаемой вещью, осуществляемого кредитором.
' Карасе А.В. Право государственной социалистической собственности- М., 1954. С. 221.
2 Гражданское право. Ч, 1 / Под ред. А.Л. Сергеева и Ю.К. Толстого. СПб., 1996. С. 297.
О понятиях непосредственного и посредственного владельца по ГГУсм.;
Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. С. 233—234. Беглая оценка проблемы дана Е. Скрипилевым (Журнал российского права. 1998. №6.С. 171).
293
АЛ. Рубанов считает, что, "по существу, л. 1 ст. 359 ГК РФ юридически санкционирует незаконноегааадение-вещыо"'.
Оспаривая это суждение, М. Брагинский и В. ВитрянскиЙ замечают, что никак нельзя "признавать незаконным владение вещью, если право кредитора ее удерживать прямо предусмотрено Кодексом"2.
Проблема, однако, не может быть решена так просто, ведь ц владение для давности предусмотрено законом — ст. 234 ГК РФ, ˜ но не перестает от этого быть незаконным владением. Возможно, источник такого подхода, согласно которому законность права определяется указанием его в законе, коренится в представлениях о даровании прав законодателем, государством, но такие взгляды с большим трудом могут найти основания в частном праве; здесь права все же являются продуктом воли частного лица. Если же считать владение законным потому лишь, что оно разрешено законом, то тогда придется вывести владение из системы частного права и переместить его,в право публичное. Поэтому следует, конечно, исходить из того, что законными (титульными) владельцами считаются "временные владельцы имущества, обладающие им в силу договора с собственником"3. Это совершенно естественное следствие такого качества собственности, которое делает ее высшим, исключительным правом на вещь: в силу этого никто не может получить любых прай на вещь помимо и вопреки Воле собственника; не может этого и государство, публичная власть.
Такое определение основано на том, что любое владение, полученное иначе как по воле собственника, не может дать обладателю частного права на вещь (вспомним, что в римском праве завладение вещью помимо воли собственника рассматривалось как кража, furtum).
Но в таком случае возникает сфера отношений, в которой владение осуществляется без воли собственника и потому должно считаться незаконным.
' Гражданский кодекс Российской Федерации. Ч. 1: Научно-практический комментарий / Отв. ред. Т.Е. Абова, А.Ю. Кабалкин, В.П. Мозолин. М., 1996. С. 565.
1 Брагинский М., Витрянский В, Договорное право. С. 446.
1 Суханов Е.А. Лекции о праве собственности. М., 1991. С. 225; Гражданское право. Т. 1 / Под ред. ЕА. Суханова. М., 1993. С. 311.
В предыдущей главе было показано, что имеются случаи возникновения законного владения не по воле собственника, например владение наследственным имуществом до приобретения наследства (сюда же следует отнести владение секвсстрария). Но эти исключения скорее подтверждают правило, ведь здесь собственник заведомо для владельца отсутствует и само впадение осуществляется для будущего собственника.
294
Прежде всего это, конечно, владение для давности (ст. 234 ГК). К нему примыкают владение, осуществляемое вещами, от которых собственник отказался, владение найденной вещью, безнадзорным скотом, кладом, бесхозяйными вещами. Общим для случаев, указанных в п. 2 ст. 225 ГК РФ, является то, что в отличие от законного (титульного) владение здесь везде получено не по воле собственника- Соответственно эти виды владения не могут считаться законным (титульным) владением и в принципе не защищены от виндикационного иска собственника (законного владельца).
.Сложнее решается вопрос с защитой от посягательств третьих лиц. Если бы Гражданский кодекс РФ предусматривал владельческую защиту, то, без сомнения, такое владение защищалось бы именно этими средствами', да и вся острота проблемы разграничения законного и незаконного владения была бы в зна-. чительной мере снята при наличии обычной владельческой защиты.
В отсутствие таких средств могла бы применяться защита в интересах собственника, когда владение (скорее, держание) осуществлялось бы для собственника, например владение находкой, безнадзорными животными или кладом. Но и этих средств мы лишены, так как закон не признает владения для другого (держания), о чем уже говорилось при изложении соответствующих взглядов Ю.К. Толстого.
Теперь, надо полагать, понятно, что проблема удержания не может быть решена вне контекста квалификации владения как такового.
Если кредитор удерживает вешь вопреки воле собственника (должника) и без всякой его санкции, мы лишены права считать такое владение законным в том смысле, как его определяет, например, Е-А. Суханов, несмотря на то что удержание законом разрешено. Действительно, когда вещь выбывает из владения (держания) кредитора, в том числе и попадает к третьим лицам, он не имеет виндикационного иска об истребовании вещи для продолжения удержания или реализации своего
' Здесь весьма затруднена аналогия: ведь трудно квалифицировать ситуацию как пробел- Но если судебная практика все же будет искать пути зашиты такого владения, то допустимо в крайнем случае использование механизма ст. 234 ГК, как об этом говорилось в предыдущей главе. Однако это исключается для случаев владения заведомо чужой вещью, хотя, если зашита осуществляется в интересах собственника (например, для истребования найденной вещи от третьих лиц), возможна аналогия института ведения чужих дел без поручения.
295
права удержания: "Субъект права удержания, в отличие от залогодержателя при закладе, не наделен .правом истребовать предмет удержания у третьих лиц"'. Но ведь законный владелец всегда имеет виндикацнонный иск, в том числе и против собственника вещи (ст. 305 ГК). Значит, по этому главному признаку субъект удержания не может быть отнесен к числу законных владельцев.
Остается, правда, аргумент, приводящий, как может показаться на первый взгляд, к противоположному выводу: собственник вправе истребовать имущество из чужого незаконного владения (ст. 301 ГК), но нет сомнений, что такой иск против кредитора, удерживающего вещь неисправного должника, никак не может быть удовлетворен. Означает ли это, что держание вещи кредитора не является незаконным владением?
Надо полагать, нет. Суть вопроса в том, что здесь винди-кационный иск вообще не имеет места. Можно вспомнить, что именно такой пример (с прекращенным договором аренды и иском об истребовании арендованного имущества) приводил Д.М. Генкин, чтобы показать, как личный иск вытесняет вещный2. Действительно, если между сторонами существовали обязательственные (личные) отношения, то и после утраты кредитором права владеть чужой вещью тип этих отношений не меняется и все требования сторон сохраняют обязательственный, относительный характер. Поэтому вещный иск здесь исключается. Все попытки должника (собственника) истребовать вещь по основаниям ст. 301 ГК будут тщетными, пока не будут удовлетворены претензии кредитора и пока, стало быть, не будет исчерпана личная (относительная) связь сторон.
Значит, и основание зашиты детентора от притязаний на вещь — не в вещном, а в личном, относительном праве.
Едва ли есть основания говорить и о наличии "специфически "вещного" признака" — возможности кредитора удерживать вещь и в том случае, если она становится объектом прав третьего лица, но уже после передачи кредитору", понимая его как право следования3. Ведь пока вещь удерживается кредитором, третьи лица, не получив владения от должника, не могут
' Брагинский М; Витрянскии В. Договорное право. С. 449.
2 ГенкынД.М. Право собственности в СССР. М., 1961. С. 197.
3 Сарбаш С.В. Некоторые аспекты применения права удержания // Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1997. № II. С. 93, 98.
296
стать собственниками (ст. 223 ГК РФ)', а приобретают лишь права требования,.предметом которых является вещь. Поэтому можно говорить скорее о преимуществе относительных прав детентора перед обязательственными правами третьих лиц. Кстати, если выяснится, что третье лицо приобрело вещное (а также, надо полагать, и обязательственное) право на вещь до передачи ее кредитору, последний не приобретает никакой защиты против этого лица, а такая слабость никак не свойственна законному владению и характеризует скорее обязательственное (личное) право с его старшинством требований.
1 Для преодоления этого препятствия, состоящего в необходимости совершения традиции для возникновения собственности у приобретателя, казалось бы, можно употребить известный прием переносить собственность до передачи вещи, когда прежний собственник по соглашению продолжает держать вещь у себя (constitutum possessorium). Но для этого нужно расширить понятие владения, понимая под ним не только физическое обладание вещью, но и вообще власть над материальной субстанцией веши, включая частные права по отношению к лицам, владеющим (держащим) вещью. Об этом, кстати, пишет и С.В. Сарбаш, ограничиваясь, однако, ссылкой на владение через товарораспорядительные документы (коносамент, накладная, складская расписка) (Сарбаш С.В. Указ. соч. С- 99).
До такого изменения и до тех пор, пока владение в нашем праве отождествляется с непосредственным господством, исключая всякое опосредова-ние (держание и т.п.), приходится признать невозможным соглашение об изменении момента переноса собственности, если собственник в момент такого соглашения не имеет непосредственного владения (см. также гл. 14).
Глава 17
Защита владения
Пребывание владения в реальности (мире вещей), на границе права, т.е., в переводе на язык юридических понятий, преимущественно в качестве факта, а не права, проявляется самым наглядным образом в формах защиты владения. Можно считать, что и сама проблема сущности владения — факт это или право — возникла из сложившихся способов его защиты.
Самым простым объяснением феномена владельческой защиты было бы отнесение ее на неразвитость архаичных юридических институтов, если бы, во-первых, не было нелепым само допущение о неразвитости римского права, а во-вторых, владельческая защита не сохранилась бы в современном праве (например, ГТУ). Напротив, отсутствие в нашем праве владельческой защиты требует объяснения и во всяком случае едва ли свидетельствует о его совершенстве.
Суждение Шершеневича: "Чем меньшею определенностью отличается правовой порядок в данное время в данной стране, тем более основания к организации подобной облегченной защиты"1, — казалось бы, должно привести к выводам, что у нас до недавнего времени были основания для развития "облегченных форм". Но более внимательный подход заставляет отказаться от таких взглядов. Наблюдение Шершеневича, видимо, восходит к известному этапу в истории, обязанному рецепции римского права, когда владельческая защита получила широкое распространение и развитие, хотя оснований для утверждения о совершенствовании правовой системы в целом не было. Иными словами, если гражданский оборот не находит достаточно упорядоченного строя вещных отношений, в том числе по причинам слабости публичной власти либо неразви-
Шершеневич Г. Ф. Учебник русского гражданского права. М., 1995. С. 153.
тости правовых инстшутов, неизбежно будут упрощаться формы защиты, "простые и надежные" конструкции будут приспосабливаться к текущей жизни.
Но едва ли предметом обсуждения цивилистики прошлого века могла стать ситуация, когда вытесняется сам гражданский оборот. Конечно, этот процесс не может не сопровождаться упрощением, примитивизацией права, но ведь и давление оборота на право снижается, отпадает необходимость замещения утраченных правовых форм, соответственно ослабевает, сходит на нет поиск в историческом арсенале недостающего инструментария. ,.
'Как бы то ни было, мы видим, что нашим правом утрачена классическая владельческая защита. Конечно, это не значит, что следует вовсе отказаться от ее изучения. Может быть, даже, наоборот, придется уделить ей больше внимания, в противном случае нам будет нелегко понимать систему права, а соответственно разрешать конкретные ситуации, возникающие и в Нашей, и зарубежной практике. Ведь исходя из единства и единственности права однажды возникшие юридические формы, даже после упразднения, продолжают оказывать свое воздействие.
Следует учитывать, что как раньше эта проблема была "совершенно недоступна человеку, не получившему юридического образования"1, так и теперь положение отнюдь не стало лучше, особенно учитывая качество нашего образования.
Суть владельческой защиты состоит в том, что ни истец, ни ответчик не могут ссылаться на свой титул, право собственности либо иное право, дающее владение, равно как и на отсутствие такбго титула у другой стороны. Тем самым защищается фактически существующая принадлежность вещи. Поскольку владение всецело реально, "посюсторонне", постольку его нарушение может произойти только в результате столь же реально ощутимых обстоятельств, т. е. прежде всего насилия (а также кражи и пр.). Из истории владения известны и другие основания защиты, например, угроза, заявление и т.п. Но нужно признать вслед за Савиньи, что и владение, и владельческая защита не приобрели бы известных юридических форм без этого первоначального и всегда сохраняющегося импульса — защиты от насильственного посягательства.
Собственно владельческая защита обычно классифицируется тремя группами интердиктов (в современном, например, германском праве это иски): направленных на удержание су-
Шершеневич Г.Ф. Указ. соч. С. 151.
шествующего владения (interdicta retinendae possessionis); о возвращении насильственно или тайно утраченного владения (interdicta recuperandae possessionis); об установлении владения впервые (interdicta adi piscendae possessionis), причем эти последние считаются квазивладельческими'.
Интердикт uti possidetis включал формулировку: "запрещаю применять силу для того, чтобы вы владели (этой недвижимостью) иначе, чем так, как владеете", а действующий для дви-жимостей интердикт iitribi включал оговорку о том, что защиту имеет владелец, владевший вещью большую часть года;
"запрещаю применять силу ради того, чтобы помешать увести с собой...", поэтому он допускал передачу владения, тем .самым обнаруживается и восстановительная функция интердикта. В позднем праве int. mribi был уравнен с uti possidetis. Владение, добытое от другой стороны насилием, тайно или прекарно (до востребования), не защищалось.
Установленное интердиктами владение имело временный характер и с процессуальной точки зрения определяло положение сторон в титульном иске о праве на вещь, причем пози-дия владельца, полученная в интердиктном производстве, давала преимущества ответчику — им и был владелец, — перелагая бремя доказывания титула на другую сторону — на истца, "ибо гораздо удобнее владеть самому и заставить противника нести тяготы истца, чем предъявлять иск о собственности, когда владеет другой"2.
В средние века эТа защита привела к возникновению ординарного владельческого иска (possessorium ordinarium), который наряду с разрешением вопроса о владении запрещал нарушение на будущее время и предусматривал возмещение убытков, причиненных нарушением владения3.
По рекуператорному (восстановительному) interdictum de vi истцом выступает всякий, кто утратил владение в результате насилия над личностью (изгнание владельца, воспрепятство-вание доступу, но не насилию, вынуждающему к передаче вещи). Ответчиком выступает лицо, совершившее насилие, независимо от владения спорной вещью. Присуждение состоит в восстановлении владения, возврате плодов, возмещений убытков.
Дальнейшие изменения этого средства защиты привели к возникновению в каноническом средневековом праве actio spolii с весьма сильным действием, по которому независимо от на-
' Римское частное право- М-, 1948. С. 185.
^нгесты. VI,1.24. Указ. язд. С. 133.
^Дерчбург f. Пандекты. Т. 1. Ч. 2: Вешпое право. СПб., 1905. С. 45-49.
силия владение должно быть восстановлено, если лишение владения.произошло против воли прежнего владельца. Процес-суальнъйй чШедствием (exceptio spolii) был узаконенный отказ потерпевшего отвечать по всяким искам, пока не будет восстановлено утраченное владение4. .
Весьма близка к интердиктной отмеченная Шершеневичем в русском праве прошлого века полицейская защита: сенатские указы 1820 и 1823 гг. "предписывают полиции немедленно по получении жалобы на несильное завладение приводить в ясность, в чьем владении было имение тогда, когда учинено было насилие, после чего и вррарашать его тому, у кого оно отнято, не входя при этом и рассмотрение представляемых сторонами документов, так как это уже дело суда".
Эта форма уже отмечалась в более древнюю эпоху. Например, Сергеевич выводил из нормы Новгородскойсудной rpa-1 моты "ино судити наперед наезд и грабеж, а о земле после суд" различение посессорной и петитбрной защиты. (Г.Ф; Шер-шеневич считал, что здесь "скорее делается отличие между уголовным ^гражданским делом"2). '
В германском праве Защита владения сохранена в виде тре"-бования владельца о восстановлении утраченного владения от лица, владение которого по отношению к истцу является порочным, а также в виде требования об устранении нарушений владения (§861—862 ГГУ).
Как видно, собственно владельческая защита отличается рядом характерных признаков, не позволяющих спутать ее с другими средствами. Среди них можно отметить насилие как главный повод для вмешательства власти, недопущение спора о праве (титуле), оперативность, предварительный и временный ^о-рактер защищенного положения. "Владелец лишается своего владения, лишь только другое лицо судебным порядком, в форме иска о праве, докажет наличность у него права на владение, возникшего на основании какого-либо титула, и обнаружит отсутствие у наличного владельца такого права на владение"3,
Конечно, серьезным вопросом является объяснение специфической формы защиты владения. Д. Дождев отмечает: "Административный характер защиты владения показывает, что владение — это то вещное право, которое признается за индивидом как членом публичной организации общества и объек-
' Дернбург Г. Указ. соч. С. 50—55.
2 Шершеневин Г.Ф. Учебник русского гражданского права. С- 154, 172.
3 Хвостов B.Af. Система римского права. М.. 1996, С. 272.
том административного управления" (и тем самым это право противопоставляется иным социальный связям, в которые индивид интегрирован в гораздо большей степени). Автор приводит замечание Пухты, который считал владение "особым видом прав личности", и резюмирует: "Атомизированный характер публичного восприятия отношения закономерно придает любой ситуации индивидуальной принадлежности значение владения — подлежащей уважению со стороны всех граждан фактической связи индивида с вещью"'.
Эта логика, подчеркивающая исторические обстоятельства возникновения владельческой защиты, когда выделение индивида из архаичных форм общности происходило прежде всего через публичные отношения, утрачивает свою силу применительно к более поздним стадиям в развитии права, сориентированным на вполне независимое лицо во всех сферах. Остается считать специфику владельческой защиты продуктом исторического развития, необходимость в котором сохраняется потому, что защищаемые ценности сохраняют важность для общества, а средства их защиты не искажают целостности правовой системы.
Известны объяснения такого рода, подчеркивающие эффективность и оперативность посессорной защиты, дающие ей технические преимущества перед петиторной и тем самым имеющие свой источник в нуждах оборота. Отличия тогда кажутся не столько качественными, сколько количественными,
Но в любом случае заметно, что владельческая защита, элиминировав личные связи владельца, И на самом деле исходит из его предельно атомизированного, лишенного качеств (что резонирует с бедным юридическим содержанием владения) положения, так что обнаруживаемая здесь степень изоляции, независимости достигает, пожалуй, крайних значений в праве, приобретающих такую силу, что теперь уже количественные отличия переходят в качественные.
Основные формы владельческой защиты в общем описываются приведенной выше схемой.
Дальнейшие проблемы связаны уже с защитой титульного, законного владения, а такая защита является не владельческой (посессорной), а петиторной, защитой по титулу. Следовательно, мы переходим в иную сферу отношений. Однако необходимо отметить, что хотя и не возникает сомнений в том, что у нас, как замечал А.В. Венедиктов, нет посессорной защиты, а
ДождевД.В. Основания зашиты владения в римском праве. С. 33.
есть только петиторная', нов нашем праве это обстоятельство редко акцентируется, в результате чего, например, виндикация на обыденном уровне рассматривается как владельческая защита, а это влечет за собой не просто неточные формулировки в процессуальных документах, но и неверные представления о системе права в целом. Поэтому если мы вовсе не коснемся здесь виндикации, это никак не сможет помочь прояснению проблемы.
' Первой формой в истории виндикации должен быть признан legis actio sacramento in rem2. Согласно этой древнейшей форме спора о вещи, представляемой как "примитивная драма"3, по словам Д. Диошди, каждая из спорящих сторон вин-дицировала, заявив, что вещь принадлежит ей "по праву квиритов", и вносила специальную сумму как заклад — sacramentum (размер суммы соответствовал размеру большой или малой жертвы храму в зависимости от ценности спорной зещи). Заклад проигравшей стороны становился sacramentum iniustum и утрачивался в пользу государства, заклад выигравшей стороны возвращался ей. Как бы побочным следствием этого процесса была передача вещи победителю.
Основа всей процедуры выражена в словах: "Виндикация не творит право, но совершение ее неправомочным лицом составляет деликт"4.
Для современного юриста структура этого иска может показаться странной. Неизбежно возникает вопрос, что произой-
' Венедиктов А.В. Государственная социалистическая собственность. М.^ Л., 1948. С, 564—565. Конечно, речь идет об активной, исковой защите. Пассивная зашита на стороне ответчика в случаях, предусмотренных, например, ст. 302 ГК РФ, имеется. Соответственно когда речь идет об ограничении виндикации, непосредственно затрагивается проблема владельческой защиты — об этом приходится специально говорить потому, что все шире распространяются взгляды, согласно которым устройство виндикации обременено "изъянами", позволяющими "безосновательное приобретение права собственности"; при этом, кажется, не замечают и не пытаются понять ни вековой истории "изъянов" виндикации, ни самой проблемы владельческой зашиты.
Поскольку вместе с утратой посессорной зашиты исчезла и нужда в ее отграничении от петиторной, сам этот термин стал малоизвестным. Поэтому есть смысл напомнить определение Гая: "Петиторная формула та, в которой истей утверждает, что вещь его" (Гдо. Институции. 4, 92. С. 297).
1 См. также гл. 4.
' В первобытном обществе состязание, суд и драма практически не различались, выполняя одни и те же задачи.
4 ДождевД.В. Основание зашиты владения в римском праве. С- 75.
303
дет, если ни одна из сторон не сможет доказать право собственности и если выяснится, что вещи не принадлежит ни одной из них1. Существуют различные попытки разрешить эти трудности. Наиболее известна теория относительной собственности М. Казера: поскольку судья в любом случае обязан принять решение, он должен присудить объект одной из сторон, даже если ей не удалось доказать "полную собственность". Вследствие этого процесс выигрывала сторона, доказавшая лучшее право, поэтому древнее право еще не было абсолютным, а только "лучшим правом владения сравнительно с данным противником"2.
Диошди выдвигает свое объяснение иска, полагая, что спор лишь сначала разворачивается как симметричный и двусторонний, а затем сводится к выяснению права на вещь ответчика, поскольку в архаичном праве защита собственности первоначально была связана с подозрением в краже и сам иск сохранял еще характер обвинения3. Отвергая в целом теорию М. Казера, Диошди подчеркивает существенное обстоятельство, которое сохраняет силу и длясовременного права (на него обращает внимание и Я. Шапп): относительность судебного решения не определяет сущность права собственности. И современное судебное решение также относительно в том смысле, что оно относится лишь к сторонам. Присуждение вещи истцу не исключает того, что она на самом деле принадлежит третьему лицу, не участвовавшему в процессе4. Этот не лишенный тривиальности довод в конечном счете восходит к несовпадению идеальной и действительной сторон собственности: абсолютный характер этого права может быть нарушен лишь единичным актом и актуально (обратим внимание на перекличку с actio), процессуально приводит лишь к отдельным, единичным притязаниям, каждое из которых имеет относительный характер, поскольку затронуто владение. Естественно, что при слабой расчлененности владения и собственности появление теории об относительном характере права вполне понятно.
Следующим и наиболее известным средством защиты стал rei vindicatio, от которого произошел и наш виндикационный иск,
1 Diosdi G. Ownership in ancient and preclassical Roman law. Budapest, 1970. P. 94.
2 Внесенные в эту теорию коррективы состояли в том, что в некоторых случаях существовала и абсолютная собственность (Ibid. Р.95—96). Moid. Р. 96-103. 4 Ibid. P. 105.
304
т.е. иск невладеющего собственника к владельцу вещи, если последний не выдает cei Главный вопрос, подлежащий выяснению, состоит в проверке права собственности истца. Таким образом, налицо два важнейших качества иска — его вещный, т.е. он предъявляется вслед за вещью, а не в силу личной юридической связанности истца и владельца, И петиторный характер, т.е. обсуждается не факт владения, а право на вещь.
Если собственник не утратил вещь, он не имеет данного средства: спор о титуле сам по себе не мог привести к иску. Ответчиком является любой владелец вещи, а также и невла-делец', если он умышленно избавился от владения до начала процесса либо ложно выдавал себя за владельца и спровоцировал иск.
Бремя доказывай ия лежит на истце, который должен доказать право собственности путем обоснования способа его приобретения. Если само приобретение было производным, приходилось доказывать право предшественников. Доказательство считалось выполненным, если доходило до первоначального приобретателя или охватывало переходы вещи за срок приоб-ретательной давности.
Ответчик имел право продолжать удерживать вещь, если имел белее сильное право на владение или держание (залог, узуфрукт), а также если имел право на возмещение издержек (отдельного иска по компенсации издержек у ответчика не было, поскольку в момент их совершения у него не было намерения обязать истца).
Присуждение по иску состояло в выдаче веши истцу. В зависимости от добросовестности ответчика решался вопрос о последствиях случайной гибели вещи и о выдаче плодов.
Отказ в выдаче веши (в классическую эпоху принудительно вещь не могла быть исторгнута) приводит к присуждению интереса, размер которого истец заявляет под присягой (выплата этой суммы с точки зрения правопорядка расценивалась как выплата покупной цены и порождала тем самым право на вещь ответчика)2.
Традиционно этот иск считался сложным средством защиты из-за трудностей в доказывании (в средние века доказыва-ние титула собственности по виндикации получило наименование "дьявольского", хотя, как считает Диошди, нет доста-
' Это возможно, потому что присуждение могло состоять в денежной сумме.
3 Хвостов ВМ. Указ. соч. С- 259-262; Дернбург Г. Указ. соч. С. 144-158.
305
точных оснований утверждать, что в римском праве были столь же сложные и жесткие правила доказывання)'.: ." ••;•-.••
Виндикация продолжает защиту средствами ius civile и потому должна считаться следующей формой за legre actio sacra-mento in rem, однако между ними трудно заметить преемственность, что вообще нехарактерно для консервативного римского права. Диошди объясняет это обстоятельство тем, что существовало промежуточное средство защиты — agere in rem per sponsionem, так же, как и legis actio Sacramento in rem, имеющее форму пари, однако уже переносящее бремя доказы-вания права на истца. Этот переворот автор объясняет тем, что с возникновением посессорной преторской защиты владелец уже определенным образом обосновал свое владение, по крайней мере, снял обвинение в краже. Теперь при повторном рассмотрении спора исковыми (а не интердиктными) средствами вновь возлагать бремя доказывания на ответчика было бы уже неуместно. Поэтому именно истец должен был обосновать свое притязание доказательствами своего права на вещь. Так "процесс per sponsionem совместно с владельческими интердиктами вымостил путь" для виндикации2.
Важнейшим (и весьма усложняющим картину) обстоятельством было то, что "развитие юридических средств зашиты собственности следовало двумя параллельными путями"3. На этом втором пути важнейшей вехой стало появление actio PubHciana. Его параллельность можно понимать почти буквально, если согласиться с мнением М. Казера, что это преторское средство было "смоделировано в соответствии с петиторньгм иском собственника"'1.
Основой и причиной этого иска была неформальная передача вещи (традиция), а фикция usucapio одновременно отражала и первоначальное применение средства именно для владения до истечения срока приобретательной давности5.
Публицианов иск возвращает потерянное владение добросовестному титулованному приобретателю. По этому иску истец должен иметь добросовестное владение, которое отвечает
' Diosdi G. Ownership in ancient and prcclassical Roman law. P. 160—163.
4bid,P. 150-153.
1 Ibid. P. 149. Непосредственной причиной этого было, конечно, известное несовпадение ius civile и ius honorarium, но нельзя игнорировать и выражение тем самым некоторого параллелизма, или, точнее, несовпадения владения и собственности.
4 Diosdi С. Ownership in ancient and preclassical Roman law. P. 156.
3 Ibid. P. 158-160.
306
всем требованиям, необходимым для приобретения по давности (usucapio). В саму формулу иска претор ввел фикцию, что давностный срок уже истек, и предписал оказать такую защиту, какую получил бы в данном случае собственник.
По условиям иска истед должен был владеть вещью и затем утратить ее. В отличие от виндикации вещь возвращается не от каждого иного лица, а только от менее управомоченного владельца. Например, actio Publiciana не дается против собственника, кроме случая, когда последний продал вещь и передал по неформальной traditio. Право публициановского владельца может быть названо "относительным вещным правом". Ответчик присуждается так же, как по иску о праве собственности, но также и вправе выдвинуть те же встречные притязания.
Этим иском может воспользоваться и собственник, учитывая. что доказывание по нему гораздо проще, чем по виндика-ционному" (в связи с чем существует теория, объясняющая происхождение самой этой формы необходимостью преодолеть сложности доказывания).
Существующий в нашем праве вйндикационный иск, имея черты как rei vindicatio, так и actio Publiciana, правда, без присущей классическому праву формальной строгости, обычно трактуется как способ защиты владения, хотя, как мы видим, речь идет не о владельческой, а о петиторной защите, основанной не на факте владения, а на определенном праве, предусматривающем владение вещью.
•к * *
Установленная ГК РСФСР 1922 г. виндикационная защита имела, впрочем, заметные отклонения от известной модели. Особое внимание привлекает не привилегированная защита государственной собственности, уже получившая всестороннюю оценку, а отсутствие в ГК РСФСР 1922 г. (как и в сменившем его гражданском законодательстве 60-х гг.) приобретательной давности2. Возникшая брешь не могла не сказаться на всей системе вещных прав. Главным следствием стала ситуация, когда вещь, своевременно не истребованная от незаконного владельца, оставалась в его владении без определенного основания.
Д.М. Генкин полагал, что в случае пропуска срока исковой давности для виндикации имущество следует считать бесхозяй-
' Хвостов ВЛ1, Указ. соч. С. 296-298; Дерибург Г. Указ, соч. С. 158-162. 1 См. также гл.15.
ным по основаниям ст. 68 ГК РСФСР 1922 г.' Едва ли, однако, такое решение можно считать корректном, поскольку, в силу этой нормы бесхозяйным считалось имущество, собственник которого неизвестен или которое не имеет собственника. Ближе к смыслу закона была позиция Б.Б. Черепахина, считавшего, что пропуск давности лишает собственника не права собственности, а только исковой защиты (практически это означало, что добровольное возвращение вещи собственнику являлось правомерным),
;. Не случайно поэтому судебная практика искала выход на пути продления срока исковой давности2.
Выходом из этой ситуации стало предложение об установлении приобретательной давности3, которое было реализовано лишь в новейшем законодательстве.
Впрочем, и в этом случае проблема полностью не разрешилась. Во-первых, поскольку срок приобретательной давности превышает срок давности исковой, постольку возникает разрыв во времени, когда собственником считается одно лицо, а владение и некоторую защиту этого владения имеет другое. Естественно, что в этот период вещь практически непригодна к нормальному обороту.
Во-вторых, ограничение узукапии только добросовестным владением, которое само подлежит еще доказыванию, осгав' ляет без какого-либо регулирования всякое прочее владение, которое могло за пределами виндикации получить хотя бы предварительную защиту''посессорными средствами, если бы они допускались нашим законодательством.
Можно предположить, что в результате такой частичной урегулированное™ трудности будут нарастать по мере вовлечения пока еще в основном косного имущества в гражданский оборот, когда кроме необходимости пассивной защиты наличного владения станет ощущаться потребность и в активной защите, т.е. в отсуждении вещей от иных незаконных владельцев и отчуждении этих вещей.
Такое уже происходит, например, с виндикацией. Практика показывает, что на периферии хорошо разработанного и традиционно широко применяемого виндикационного иска появляются и довольно сложные вопросы, которые требуют специального рассмотрения.
' ГенкинД.М. Право собственности в СССР. М„ 1961. С. 210—211
! Там же. С. 210—211.
^Тамжс.С.2\5.
Оживление оборота, постепенное вовлечение в него значн-тельного^имущества приводит к тому, что бесспорные, казалось бы, истины оборачиваются неожиданными следствиями.
В литературе приведен такой пример: до приватизации иму-* щество находилось в хозяйственном ведении госпредприятия. Оно не было включено в уставный капитал и оказалось во владении третьих лиц. Вправе ли приватизированное предприятие (АО) теперь заявить виндикационный иск? Автор отвечает отрицательно".
Действительно, если для простой-владельческой защиты достаточно доказать предыдущее фактическое владение и его нарушение, то для виндикации нужно еще иметь и титул, право. Собственность здесь отсутствует, так как нет приема-передачи (т.е. включения в уставный капитал путем утверждения акта оценки имущества), без которой собственность не возникает (ст. 223 ГК РФ). Ранее установленное право хозяйственного ведения, даже как право, лишенное владения, не может сохраниться, так как такого права нет у негосударственных организаций в силу, Гражданского кодекса РФ. Но если нет титула, нет и виндикации.
Другой аспект этой проблемы виден из такого.дела. Часть здания» принадлежавшая AQ "Востоккурортпроект", была продана в порядке реализации залога, выданного в обеспечение кредита, с публичных торгов, проведенных народным судом, и приобретена ТОО "ДальФЭК-АКОН". Покупатель предъявил иск к должнику, продолжавшему занимать здание, о выселении, т.е. о передаче владения, сославшись- на ст. 151 ГК РСФСР (ст. 301 ГКРФ).
Возникает вопрос о применимости виндикации. Тот факт, что ранее истец не являлся владельцем спорной вещи, сам по себе не препятствует виндикации, поскольку ст. 301 ГК не содержит такого предварительного условия (в этом отношении иск сходен с известным из римского права квазивладельческим интердиктом о введении во владение). Проблема в другом. Истец не является не только владельцем, но и собственником, поскольку собственность возникает в момент передачи вещи, а после торгов такой передачи не последовало2. Суд предложил
' Савкин С. Ф. Споры, возникающие из правоотношений собственности и аренды (судебно-арбитражная практика) // Государство и право. 1997. № 2. С. 72.
1 Ср.: "Если поле принадлежит кому-либо на основании покупки, то покупатель не может обоснованно предъявить <виндикацио1жый> иск, пока поле не передано ему и затем владение не утрачено" (Дигссты. VI. 1.50. Указ. им. С. 135).
309
решить спор в зависимости от того, является ли истец "добросовестным приобретателем" имущества',. (Применение судом понятия из сферы вещного права, каким, несомненно, является "добросовестный приобретатель"3, позволяет предположить, что тем самым признана все асе возможность виндикации, а не обязательственного иска из купли-продажи. Стало быть, по логике суда залогодатель, хотя он и остается собственником, не является продавцом в договоре купли-продажи, заключенном по результатам торгов3. Эта позиция должна быть признана верной, и, учитывая сложность вопроса, ее нужно специально выделить.
Но вот в части признания возможности вещного требования покупателя к залогодателю решение суда вызывает сомнения. Такое требование лишь тогда .возможно, когда в силу самого договора купли-продажи или, скорее, в силу оплаты купленной вещи право собственности переходит ipso iure покупателю без передачи вещи. Понятно, что изменить момент перехода собственности соглашением здесь стороны не могут:
ведь если продавец не владеет вещью, то он и не вправе вступить в соглашение по поводу владения.
Значит, остается лишь один выход: установить законодательным образом переход собственности в момент оплаты вещи, купленной с торгов. Тогда в этот же момент прежний собственник утрачивает основание владения и превращается в незаконного владельца, а покупатель, став собственником, получает виндикационный иск. Но наше право не допускает такого решения. Попробуем разобраться почему.
До реализации залога вопрос о владении регулируется на основании соглашения между кредитором и залогодателем; соответственно обеспечение возможности владения вещью и ее передачи покупателю при продаже находится во власти кредитора. Он несет и риск утраты владения, С реализацией залога в отношения вступает уже публичная власть.
Понятно, что ситуация охватывает не только реализацию залога, но и продажу вещи с торгов в порядке исполнения судебного решения. Во всех этих случаях в процедуре участвует судебный пристав, который, как орган публичной власти, имеет возможность изъятия веши у любого лица административным
' См.: Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1996. № 10. С. 53-54. ' Понятие добросовестности, как уже говорилось в гл. 5, рождено оборотом. Его использование в вещном праве привело к созданию фигуры добросовестного приобретателя (владельца).
3 Иного мнения, как известно, придерживался Д.И. Мейер.
310
порядком (что, впрочем, не исключает владельческой защиты в интересах третьих диц)1.- Соответственно обеспечивается владение реал-ийуемой вещью в руках продавца в момент проведения тортов, а Значит, создается возможность передачи вещи по договору купли-продажи, заключенному по результатам торгов.
Таким образом, публичные средства исключают применение частноправовых способов для изъятия вещи. Действительно, вмешательство публичной власти на стадии реализации заложенного или арестованного имущества необходимо прежде всего для обеспечения владения организатору торгов, поскольку эта задача предполагает возможность насилия (все другие цели — установление начальной цены, ведение аукциона и пр. — достигаются ненасильственными средствами).
Можно указать иной вариант решения сходной коллизии, которая все же тяготеет к прежнему правовому укладу с его нестрогим разграничением различных прав принадлежности:
если состоялось решение компетентного органа о передаче имущества, то при отсутствии у сторон документов о передаче нет оснований считать, что право собственности возникло. В ТО же время имеется право требовать от другрй стороны передачи имущества2, причем основанием такого требования, надо полагать, должен считаться указанный акт компетентного органа, а не нарушение владения, а значит, и само требование не должно считаться виндикацией, а скорее тяготеет К требованию относительного (личного) характера.
Есть и довольно серьезные проблемы, на которые давно обращали внимание цивилисты, но до недавних пор они были практически малозаметны и только сейчас начинают ощущаться .
Например, при рассмотрении иска комитета по управлению имуществом о признании сделки приватизации недействительной было установлено, что приватизированный объект был впоследствии отчужден третьим лицам, которые также были привлечены в процесс. Признав недействительной сделку приватизации, а также последующую сделку по отчуждению имущества, суд встал перед вопросом: вправе ли истец истребо-
' Поэтому публичное вмешательство по поводу владения должно предшествовать торгам, а не следовать за ними (в форме, например, исполнения решения об изъятии купленной вещи в пользу покупателя, выигравшего торги). Ведь владелец может заявить свои возражения против изъятия, основанные на отношениях с должником, только до продажи веши на торгах; после продажи покупатель уже никак не связан этими отношениями. Отсюда и известное правило: иск владельца против изъятия приостанавливает торги.
2 Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1993, № 9. С. 102—103.
311
вать спорный объект по ст. 167 ГК, т.е. в порядке реституции, либо должен применяться виндикацнонный иск? . . .
На поверхности лежат отличия этих средств: при виндикации не встает вопрос о возврате выплаченных за истребуемую вещь покупных сумм, но возможно возражение о добросовестности приобретения; нормы о возврате всего полученного по сделке и возвращении сторон в первоначальное положение (реституции) о добросовестности не упоминают, но предусматривают встречные денежные расчеты при аннулировании купли-продажи. Различны и сроки исковой давности: три года для виндикации и десять лет — для реституции по ничтожным сделкам.
Здесь, пожалуй, необходимо несколько отвлечься и обсудить уместность рассмотрения механизма реституции в связи с проблематикой защиты владения.
Думаю, что особенности нашего законодательства, в котором много лет не находится места владельческой (посессор-ной) защите, не ,могут не привести к тому, что вызываемая нуждами хозяйственной жизни настойчивая потребность стремится пробиться в других сферах. Одной из таких сфер наряду с приобретательной давностью (об этом уже говорилось) как раз и оказалась реституция'.
Очевидно,, что недействительная сделка по приобретению вещи всегда порождает на стороне приобретателя фактическое незаконное владение. При наличии владельческой защиты все отношения приобретателя с собственником регулировались бы в рамках именно таких средств, но их отсутствие неизбежно приводит к перемещению проблем в смежные юридические сферы; видимо, отсутствие полноценной владельческой защиты не может не приводить к такого рода компенсациям.
По этим причинам обсуждение любого вопроса, связанного с возможностью истребования вещи от стороны недействительной сделки, неизбежно приводит нас в сферу посессорноЙ защиты, а то, что она почти не урегулирована позитивным правом, конечно, никак не облегчает ориентации в этой области. Более того, одной из ^первейших задач кажется простое распознавание ситуации2 — по крайней мере, трудности, воз-
' Можно допустить, что и своеобразие нашей реституции в определенной мере обязало наличной ситуации с владельческой зашитой.
2 К примеру, нередко приходится сталкиваться с суждением (обоснованном ссылкой на ст. 305 ГК РФ (ст. 157 ГК РСФСР 1964 г.»), что владельческая зашита не исчезала из отечественного права. Если учесть, что эта норма имеет в виду только законных владельцев,'а о владельческой защите, равно как о ее отсутствии мы вправе говорить только применительно к фактическому, незаконному владению, можно понять, какие еше трудности предстоит нам преодолеть, пока будет осознан хотя бы сам факт проблемы.
312
н икающие при рассмотрении споров об истребовании имущества при отпадении-основания его получения» почти никем не квалифицируются как проблемы именно защиты владения.
Поэтому материал главы, посвященной защите владения, оказался в значительной мере сосредоточенным вокруг последствий недействительной сделки', а то, что эти проблемы кажутся иногда почти неразрешимыми, можно видеть, например, из такого дела.
В. Борисов приватизировал свою квартиру и продал ее АО "Огни Арбата", которое в свою очередь обменяло приобретенную квартиру на коммунальную квартиру с гражданами Дьяченко, Жуковскими, Абрамовыми, причем в обмен были вовлечены и иные жилые помещения. В бывшую квартиру Борисова вселилась В. Жуковская. Коммунальная квартира, в свою очередь, была продана агентству "Контакт".
Суд, установив, что при приватизации квартиры В. Борисовым были нарушены права недееспособного И. Борисова, на этом основании признал недействительными договор приватизации квартиры и договор мены, а также выселил из квартиры Борисовых В. Жуковскую без предоставления иного жилого помещения.
Отменяя это решение, президиум Московского горсуда сослался на то, что при применении последствий недействительности сделки стороны возвратили не все, что ими получено по сделкам, в результате чего участники спора не приведены в первоначальное положение, причем "суд не обсудил вопрос о возможности признания недействительным договора мены только в части мены жилых помещений с Жуковскими"2.
Проблема состоит в том, что если признание недействительной сделки влечет за собой аннулирование всех основанных на ней последующих сделок, то это само по себе еще не означает, что тем самым производится реституция всех их участников и в любом случае предусмотренное реституцией перемещение имущества не может происходить между лицами, не вступавшими непосредственно в договор друг с другом- Поэтому трудно согласиться с таким подходом, который настойчиво предлагают некоторые авторы, когда истец стремится, ссылаясь на нормы о реституции, получить утраченную им в резуль-
' Некоторые другие аспекты защиты владения по соображениям удобства размещения материала рассмотрены в следующих главах.
3 Бюллетень Верховного Суда РФ. 1996. № 4. С. 9—10. Сходные проблемы возникли и при рассмотрении другого жилищного дела. См.: Бюллетень Верховного Суда РФ. 1997. № 4. С. 19—20.
313
тате недействительной сделки вещь не от другой стороны сделки, а от третьих лиц только потому, что они оказались ответчиками в сложносоставном процессе о недействительности цепи сделок, связанных одной вещью.
Конечно, нельзя исключить вероятности, что истца можно вернуть в первоначальное положение, затронув не всех ответчиков (в данном случае этот подход прослеживается в рекомендации суда обсудить возможность только частичного аннулирования договора мены). Но это, конечно, вопрос удачи. Кроме того, такая избирательная отмена приводит к принципиальному противоречию: ведь если отпало исходное основание — приватизация квартиры, то и все вытекающие из этой сделки следующие акты утрачивают силу, или, как это афористически сформулировано Верховным Судом РФ применительно к другому жилищному делу, "отношения собственности, основанные на недействительной сделке, также являются недействительными'".
Л. Эннекцерус отмечает, что если иск о возмещении вреда из порочного договора является личным, то "действие оспари-вания сделки, напротив, распространяется на всякое третье лицо"2.
Нетрудно представить себе, что при определенном умножении числа сделок, вытекающих из недействительной сделки, их цепь может настолько увеличиться, что реституция становится практически невозможной. В данном деле уже сложилась именно такая ситуация, и этим объясняются как отмененное решение, выборочно затронувшее только часть из цепи сделок, так и рекомендации надзорной инстанции, не вполне последовательно предлагающей выбрать для реституции другие, более приемлемые с точки зрения исполнимости объекты3.
' Бюллетень Верховного Суда РФ. 1995. № 8. С. 1-
2 Эннекцерус Л. Курс германского гражданского права Т. 1. Полутом 2. М., 1950. С- 212, 223—224. Отли4ис германского права заключается в том, что при отсутствии общего правила о последствиях недействительности сделки в зависимости от конкретного основания применяются нормы о возмещении вреда из леликта, о неосновательном обогащении и др.
1 Характерные колебания судов разных инстанций, очевидно избегающих возвращать уже переехавшие семьи в прежние квартиры, хорошо заметные и в другом жилищном деле, возбужденном по требованию о применении последствий ничтожной сделки о распоряжении жилыми помещениями, чаше объясняются именно упрощенным толкованием реституции в практике, неизбежно приводящим к несбалансированным решениям, нежели не столь уж сложным вопросом о повторной приватизации жилья, на котором в конечном счете "упокоилось" это конкретное дело (см.: Бюллетень. Верховного Суда РФ. 1998. № 4. С. 5-6).
314
Проблему, по-видимому, можно решить, если сначала ввести реституцию в число известных праву явлений. Иными словами, нужно квалифицировать обязанность участников недействительной сделки по возврату имущества. Исходя из основного деления всех прав на вещные и личные (относительные, обязательственные), эта связь может быть либо вещной, либо личной. Основываясь на содержании ст. 167 ГК РФ, прямо указывающей на "каждую из сторон" как обязанное лицо, следует прийти к выводу, что, хотя сделка и падает, ее стороны все же остаются не в вещной, а в-относительной связи, принципиально не отличающейся от связи по поводу расторжения договора. Д.М. Генкин писал, что "требование реституции вытекает из недействительности сделки, а не из субъективного права собственности, как это имеет место при виндикации" и потому и сама "реституция является своеобразным институтом"'.
Определение Д.М. Генкиным реституции как "своеобразного института", весьма важное само по себе, приобретает дополнительный смысл, если учесть особенности, приданные эта-? му институту нашим правом.
В римском праве restitutio in integrum — восстановление в первоначальном состоянии — являлось чрезвычайным средством, применяемым претором по своему усмотрению. (Эти черты публичности можно проследить и в нашем праве, но сильно ослабленными.) Со времени включения условий реституции в преторский эдикт у заинтересованных граждан появилось право просить о применении этого средства защиты.
Основанием применения rcstitutio in integrum являлась прежде всего помощь несовершеннолетним, которые причиняли себе убыток по недостатку жизненного опыта, ибо, как говорил Гай, "претор приходил на помощь лицам моложе двадцати пяти лет, чтобы они не терпели убыток по причине ошибки"2.
' Генкин Д.М. Право собственности в СССР. С, 193, 194,
Противоположное мнение было высказано Ю-К. Толстым, считавшим, что требования о возврате полученного по недействительной сделке либо являются виндикационными, либо предъявляются из причинения вреда или ire-основательного обогащения (Толстой Ю.К. Содержание и гражданско-правовая зашита права собственности в СССР. Л.: Иад-во ЛГУ. 1955.С. 115).
В современной литературе требование из реституции чаще квалифицируется именно как "обязательственно-правовой способ" зашиты права в противоположность вещным способам (см., напр.: Юддашбаева Л. Правовая природа бездокументариых ценных бумаг // Хозяйство и право. 1997, № 10. С. 46).
2/оу. Институции. 4, 53, 57. С. 279, 281.
315
Помогая взрослым, претор признавая основанием вмешательства в форме restitutio in integrum такие причины, -как мошенничество, особенно во вред кредиторам, принуждение, извинительная ошибка, отсутствие по уважительной причине. Причем restitutio применялась, если исковые средства, например actio doli (vis, metus), т.е. иски (или исковые возражения), направленные на защиту против обмана, насилия, принуждения, оказывались недостаточными'.
' Очевидно, что такое содержание реституции не позволяет рассматривать ее как универсальное или тем более само собой возникающее следствие сделки, имеющей пороки. Видно также, что реституция как обший инструмент2 сопровождается частными средствами защиты, имеющими приоритет как любое частное средство перед общим.
В английском праве под реституцией понимается инструмент, определяемый как "квазидоговор" и применяемый "в отношении недолжно полученных неуплаченных денежных сумм", основанный на "принципе неосновательно полученной выгоды или неосновательного обогащения"3, который, конечно, мы должны сблизить с одноименным внедоговор-ным обязательством, а не с институтом последствий недействительности сделки.
Германское право реституцию как общее основание ничтожной (недействительной) сделки также не указывает.
Давая оценку' реституции как чрезвычайному средству защиты, означающему произвольное вмешательство публичной власти для восстановления справедливости, "устранения ущерба, происшедшего от применения права"4, К. Сальковский заключает, что, "чем больше развивается само положительное ораво, чем больше оно начинает воспринимать принципов справедливости в твердых нормах для отдельных случаев, тем менее оно нуждается в чрезвычайных средствах охраны"5.
1 Бартошек М. Римское право-Понятия, термины, определения. С. 278.
2 Такое определение применительно к римскому праву может рассматриваться как модернизация. В этом плане можно отметить, что Д. Дожаев при изложении римского права не рассматривает отдельно restitutio in integrum, упоминая это средство как дополнительное при обсуждении конкретных материальных и процессуальных аспектов зашиты права (Дождев Д.В. Римское частное право. С. 126, 127, 142, 189, 194, 200, 221, 227, 456),
' Ансон В. Договорное право. С- 405.
* Ульпиан определял цель эдикта о реституции как "исправление ущерба в праве" (Дигссты. Указ- над- С. 96. Там же приводится замечание Каллистрата о том, что эдикт применяется не часто и только в чрезвычайном порядке).
5 Сальковский К. Основы системы и истории римского гражданского права. Киев, 1910. С. 111.
316
На этом историческом фоне чрезвычайности и "устранения ущерба,, причиненного правом" (!)', толкование нормы ст. 167 ГК РФ, конечно, требует повышенной осторожности, заставляя При всех сомнениях опираться прежде всего и главным образом на ее буквальное содержание.
Если теперь вернуться к спору о юридической природе требования о реституции, то появляются основания точнее определить его своеобразие: не являясь ни вещным, ни обязательственным, оно имеет сильный публлчноправовой элемент —- это, конечно, не чистое частноправовое средство (не случайно п. 2 ст. 166 ГК РФ дает требование реституции не только обладателю субъективного права, но и любому заинтересованному лицу; применить реституцию может и суд по своей инициативе). Публичные (претор-ские) черты реституции проявляются, в частности, в том, что она увязывается только с внешним положением вещей и направлена на внешнее восстановление прежнего положения, защищает не столько права, сколько именно фактическую принадлежность имущества (сближаясь тем самым с посессорной зашитой). Сходство реституции с личным правоотношением также объясняется наличествующей в ней публичной составляющей, ведь публичная власть — это власть к лицу, a ud к имуществу.
Едва ли нужно доказывать то обстоятельство, что широко употребляемое в учебной литературе правило: при признании сделки недействительной следует считать, что ее как будто не было, не имеет буквального смысла и распространяется лишь на те последствия, которые имел ив виду стороны при заключении договора. Недействительная сделка порождает свои собственные последствия (прежде всего реституцию), не входившие в намерения сторон.
Обязанность по реституции не поставлена в зависимость от фактического, наличного владения вещью или иным имуществом, полученным по сделке, что характерно именно для личной, а не вещной связи. Это нужно особенно подчеркнуть, учитывая и то, что в римском праве restitutio in integrum действовала чаще in rem2, a in personam — в порядке исключения3.
' Здесь можно заметить проблему; ведь незаконная сделка сама по с»бе ничтожна по воззрениям действующего гражданского законодательства, стало быть, реституция не противостоит праву. Но такой подход, когда неправовой сделка становится в результате нарушения законного запрета, уже содержит в себе отождествление права и закона, а это в сфере частного права далеко не бесспорно.
' Действительно, при утрате вещи отношения явно нуждаются в цивильной (исковой), а не преторской защите- Здесь в очередной раз обнаруживается генетическая чуждость, глубинная неродствен! юсть реституции цивильным средствам.
} Картотек М. Указ. соч. С. 278.
317
Но даже и при действии in rcm это вещное притязание принадлежало и предоставлялось исключительно потерпевшему, что видно из самих оснований реституции; они все касаются только его личности (этот характер защиты лица» а не имущества, уже отмеченный применительно к посессорной защите, вообще характеризует преторские средства). Следовательно, когда из реституции возникало вещное требование, оно принадлежало исключительно той стороне сделки, которая потерпела от ошибки, обмана, насилия и пр., но никак не третьим лицам, даже и понесшим убытки от сделки, ставшей поводом для вмешательства претора.
Кроме того, и это, конечно, важнее с позиций позитивного права, формулировка ст. 167 ГК не оставляет никаких сомнений в ее личном, а не вещном действии. Поэтому требования, заявляемые непосредственными участниками сделки, должны иметь строго личный характер. Следовательно, здесь виндикация должна уступить личному иску'.
Но если из нормы п. 2 ст. 167 ГК следует, что обязанность возврата полученного по сделке (и соответственно право требования) возникает лишь в отношении другой стороны сделки, т.е. является, безусловно, личной, то. значит, она не распространяется на отношения с третьими лицами. (Закон не позволяет распространить силу обязательства из реституции на третье лицо аналогично, например, интересной норме § 822 ГГУ, согласно которой, если получатель безвозмездно предоставит полученное третьему лицу и вследствие этого прекращается обязанность получателя к возврату неосновательного обогащения, то третье лицо обязано возвратить полученное на тех же основаниях, как если бы оно получило исполнение от кредитора без правового основания.)
Это обстоятельство является ключевым для всей проблемы. Как видно из приведенных примеров, в практике постоянно возникает стремление распространить реституцию за пределы отношений между сторонами в сделке и вести ее по требованию истца или по собственной инициативе далее, пока не будет отыокяи предмет сделки, если он, конечно, представляет собой индивидуально определенную вещь (в противном случае реституция, бесспорно, завершается на другой стороне, обязанной вернуть имущество, поскольку в отношении вещей, определенных родовыми признаками, невозможность исполнения, по классическому правилу genera поп pereunt — "род не погибает", никогда не наступает).
Попутно нужно ответить на другой вопрос: нельзя ли толковать невозможность'возвратить полученное в натуре не только в смысле утраты (в том числе переработки и тому подобной утра-[' ты тождественности) вещи, но и в смысле дальнейшей передачи вещи третьим лицам? Это предположение подтверждается, например, если считать приобретение вещи по давности третьим лицом первоначальным; тогда оно должно означать утрату вещи собственником. Если, опираясь на сходство юридической связи из реституции с личным (обязательственным) требованием, допустить применение аналогии, то можно сделать вывод, что утрата индивидуально определенной вещи приводит к прекращению этой связи в натуре (как в норме ст. 416 ГК) и замене ее денежной, как это прямо и указано в ст. 167 ГК.
При возмездной сделке, однако, денежная компенсация не всегда имеет смысл, так как собственник обязан будет также вернуть покупную цену вещи, которая предполагается равной стоимости (здесь возможно, видимо, только субсидиарное Применение норм о неосновательном обогащении, если покупная цена не совпадает со стоимостью)'.
Что касается лиц, не вступавших в договоры друг с другом (в этом случае имеется в виду и истец, Предъявивший иск обеим сторонам договора о признании сделки недействительной), а оказавшихся в одном процессе лишь вследствие приобретения имущества, ставшего предметом недействительной сделки, то их связь ограничена только принадлежностью спорной вещи и может иметь, следовательно, качество только вещной связи. В этих рамках и возникает возможность виндикационно-го иска взамен исключенной для собственника реституции.
Например, АО "Сельстройкомплект" обратилось в суд с иском о признании недействительным договора купли-продажи пирса, заключенного между ПКФ "Гемма" (продавцом) и предпринимателем Стариковым (покупателем). До вынесения решения истец дополнил иск требованием об истребовании указанного имущества из владения покупателя. В судебном заседании было установлено, что продавец не был собст-
' Я. Шапп говорит о применении в аналогичном случае "сальдо-теории", в соответствии с которой "если кредитор уже не имеет того, что он получил от должника, должник должен возвратить приобретенное лишь в ответ на возмещение кредитором стоимости встречного исполнения", при этом требования вследствие ничтожного договора "зависят друг от друга в той же степени, что и направленные на исполнение договорные притязания" {Шапп Я. Указ. соч. С- 105). Еще раз подчеркнем, что в части последствий недействительной сделки нормативные заимствования из германского права затруднены; можно говорить о применимости отдельных идей.
319
венником пирса и не имел права его продавать, причем спорное имущество приватизировано истцом. Дело было прекращено со ссылкой на то обстоятельство, что ничтожная сделка является таковой сама по себе и в оспариваний не нуждается. Отменяя это решение. Президиум ВАС РФ указал, что суд вправе применить реституцию в силу п. 2 ст. 166 ГК. РФ по своей инициативе, а рассматривая в индикационны и иск, должен обсудить, является ли покупатель Стариков добросовестным приобретателем'.
Очевидно, что постановление Президиума Высшего Арбитражного Суда РФ оставляет суду право определиться с тем, возвращать ли вещь продавцу в порядке реституции (при этом подчеркивается, что в применении реституции суд не связан исковыми требованиями) или вернуть вещь собственнику по виндикационному иску. Для нас здесь важно определенное разграничение этих форм защиты права, что до недавнего времени не всегда встречалось в судебной практике. О субординации способов защиты можно, видимо, судить по тому, что сначала говорится о реституции, а затем о виндикации. Применительно к данному делу крайне интересным представляется такой вопрос: если покупатель Стариков является добросовестным приобретателем, а продавец ПКФ "Гемма" действовал недобросовестно, то как расценивать присуждение сначала спорной вещи (пирса) в пользу продавца по реституции с последующим виндицированием ее уже от него? Очевидно, такой подход имел бы большой интерес для истца, так как в любом случае, пока спорная вещь находится у стороны недействительной сделки, требование о реституции может быть заявлено, а если не заявлено, то реституция может быть произведена и судом по своей инициативе2, независимо от выяснившихся при рассмотрении дела обстоятельств, в том числе и свидетельствующих об отсутствии у продавца прав на вещь (в любом случае у покупателя таких прав не может быть больше, пока не существует нормы о приобретении собственности добросовестным покупателем, но в отношении недвижимости, каковой является пирс, эта норма в любом случае неприменима).
' Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1997. № 9, С. 28—29. * Эта весьма существенная черта реституции приобретает особое значение, если согласиться с резонным суждением, ограничивающим способы защиты права "лишь теми, которые применяются по инициативе лица, права которого нарушены" (см- Ведяхин В.М., И/убчиа Т.Б. Защита права как правовая категория // Правоведение. 1998. № I. С. 71). В этом случае мы получаем еще один аргумент, что ценности, защищаемые реституцией, не являются субъективным правом.
320
Однако виндикация возможна лишь по отношению к владельцу вещи и пока он владеет вещью. Следовательно, если состоялось присуждение по реституции в пользу стороны по сделке, то, независимо от мотивов такого присуждения, она может и не вступить во владение имуществом и тем самым исключить применение к ней виндикации. По классическому праву, если владелец избавлялся от владения с целью избежать виндикации, он считался пассивно управомоченным по этому иску и нес ответственность как действительный владелец. Это правило не может быть прямо применено, если лицо уклоняется от вступления во владение, но, видимо, возможна ответственность лица, если оно иным образом извлекает выгоду из присуждения по реституции, например уступает требование по исполнительному листу в порядке цессии или отчуждает вещь, поручив другой стороне недействительной сделки, обязанной к возврату вещи решением суда, передать владение приобретателю.
У этого вопроса есть и процессуальный аспект: у кого имеется право требовать реституции от суда (от предъявления иска до исполнения решения) — у любого заинтересованного лица либо только у сторон в сделке? Наличие черт публичности в применении реституции, позволяющих суду по своей инициативе' принять решение в этой части, заставляет признать вопрос непростым. Но, определившись с тем, что права, вытекающие из ст. 167 ГК, являются по форме личными и во всяком случае невещными, мы должны сделать из этого и единственно возможный вывод: право на иск и тем более право на исполнение, взыскание имущества принадлежит только стороне в сделке, по которой перешло имущество.
Взаимный характер реституции и наличие в ней некоторых черт обязательства заставляют также обсудить вопрос, имеют ли стороны недействительной сделки право удерживать вещь против исполнения своих обязательств по двусторонней реституции другим участником сделки.
С одной стороны, мы имеем аналоги как в римском праве, которое позволяло ответчику, проигравшему процесс виндикации, удерживать вещь до возмещения собственником расхо-
' Есть все основания считать, что указанные в п. 2 ст. 166 ГК "любые заинтересованные лица" не приобретают права на присуждение имущества по реституции. Достаточно лишь представить себе, что таких лиц с разными позициями несколько. Тем более это становится ясным, если иметь в виду, что по тем же основаниям вопрос о реституции решается по инициативе суда-
дов, так и б современном, дающем кредитору право удерживать вещь должника до исполнения'им'своих обязательств. С другой стороны, удерживать можно лишь вещь, принадлежащую должнику, а ст. 167 ГК, как уже говорилось, не увязывает механизм возврата имущества с наличием права на него. Понятно, что отсутствие у другой стороны права собственности на вещь исключает реализацию веши как залога — в этом и состоит сила удержания. А реституция охватывает возврат вещи по любому титулу, в том числе и не связанному с собственностью, и вообще без титула, что характерно именно для реституции. Если принять во внимание эти доводы, то удержание, пожалуй, утрачивает основания.
Окончательный ответ на вопрос о возможности удержания вещи, подлежащей передаче по реституции, против неисполнения встречной обязанности другой стороной сделки, вероятно, будет дан судебной практикой.
- ' • • -' • . • * » *
Выход за пределы отношений сторон по сделке, который, стало быть, я выход за рамки отношений по реституции, осуществляется в силу той истины, что если владение вещью оказывается незаконным (фактическим), то тем самым предполагается существование где-то законного собственника, а значит, сохраняется и возможность виндикации.
Виндикация, естественно, всегда может натолкнуться на заявление о добросовестности ответчика: "если, в случае ничтожности отчуждения, непосредственный участник сделки совершит дальнейшее отчуждение, то, конечно, добросовестные приобретатели могут воспользоваться для своей защиты известными нормами"'.
Поэтому реальный потенциал виндикации, как может показаться, не слишком велик, ведь собственник, передавший вещь по своей воле, не имеет права истребовать ее от добросовестного приобретателя по возмездной сделке (ст. 302 ГК РФ), а когда речь идет о недействительных сделках, тем самым предполагается и передача вещи по воле собственника. Но если виндикация и невозможна, то тем не менее вследствие недействительности сделки не возникает права собственности у добросовестного владельца. Таким образом, возникает, кажется, понятная, но не всегда верно квалифицируемая ситуация раз
' Эннекцерус Л. Указ. соч. С. 307.
ведения собственности и владения вещью. Например, Г. Макаров, описывая аналогичные нашему жилищные дела, замечает, что "в итоге коллизии прав судом принимается компромиссное решение: собственником жилого помещения признается его первоначальный владелец, лица, поселившиеся в этом жилье, получают право пользования этим помещением или статус нанимателей"'. Понятно, что такая оценка решения лишает его ценности. ведь если это не законный выход из ситуации, а только частный компромисс, то и все вытекающие из этой ситуации следствия также оказываются лишены возможности урегулирования. Это суждение о компромиссном характере решения, извиняемого только "коллизией прав" (т.е., надо понимать, их несогласованностью, противоречием), позволяет убедиться как в остроте проблемы, так и в степени ее освоения. Очевидно, что, пока не будет полностью осознан механизм действия рес-титуции и виндикации при недействительности сделок, выйти за круг чисто эмпирических поисков "компромиссов" и решительно овладеть ситуацией будет невозможно. Только тогда станет вполне юридически освоенным хорошо известное классическому праву положение, когда собственник и владелец вещи разведены и возможность возврата вещи частноправовыми средствами утрачена.
Это, однако, не означает, что между собственником и владельцем не могут возникнуть отношения и помимо виндикации. Например, у незаконного добросовестного владельца квартиры налицо сбережение средств за счет собственника в размере стоимости пользования жилым помещением. Ближайшей проблемой должен стать вопрос о возможности предъявления требования из неосновательного обогащения. Применительно к приведенному выше делу предположим, что суд мог бы, отказав по основаниям ст. 302 ГК в выселении Жуковской, рассмотреть вопрос о взыскании с нее в пользу истца Борисова сумм неосновательного сбережения в размере стоимости аренды помещения2.

<< Предыдущая

стр. 10
(из 14 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>