<< Предыдущая

стр. 5
(из 14 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

4 См.: Штаерман Е.М. Римская собственность на землю- С. 331, 348 и с
122
сти вещи в коммерческом обороте, основанная на взаимном признании сторон, — usus auctoritas. "С оформлением института владения позиция одной из сторон (приобретателя) получила признание административной власти и стала отличаяъея исключительностью на уровне факта". Более высокая степень индивидуализации привела к образованию абсолютной связи лица с вещью, дающей возможность распоряжения в обороте, — in bonis. Отсюда возникает и бонитарная собственность, защищенная actio Pubbciana и actio Serviana (для залогового кредитора), ориентированная на собственность римских граждан (поскольку только им доступна usucanio) и тем самым соотнесенная' с dominium ex ште Quiruitunr.
Что же касается известной формулировки lexagraria lllr. до н.э., упоминающего habere possidere frui, как будто следующей триаде, то описываемое ею право, равно как и mi frui habere possidere ,"не означая Квиритскую собственность, тождественно фактическому пользованию"2.
Можно, следовательно, сказать, что римское право не передало средневековью ни понятия собственности как набора правомочий, ни тем более (как частный случай) идеи триады. Это всецело продукт европейской средневековойюриспруденции. Говоря об истоках этого феномена, можно указать как социальные, так и формальные культурные причины интерпретации собственности как перечня-правомочий. Средневековье считается "эпохой всеобъемлющего формализма и ритуала", страдающей "страстью к классификации"1. Даже неполное и недостоверное знание обязательно разбивалось на детально разграниченные, иерархически выстроенные части, рубрика, разделы, определения.
"В период господства теологической мысли осознание социальных отношений могло означать только одно: изображение их в соответствии с априорно заданными мифологемами", при этом весьма популярна идея "тройственного расчленения"4:
(Сам прием уходит глубоко в архаику, хорошо известно "обычное утроение, при помощи которого первобытный человек воспринимает единичность"5.)
' См.: Дождев Д.В. Римское частное право. М„ 1996. С. 397—399. 2 Дождев Д.В. Основание защиты владения в римском праве. С. 206—207-* Гуревчч А.Я. Категории средневековой культуры. М.: Искусство, 1984. С. 185.217.
f fypeew А.Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства М.: Искусство, 1990. С. 27, 30.
а Фрейденберг О.ЬЛ. Поэтика сюжета и жанра. С. 140.
123
- В этом смысле-обработка римского права и вообще сущесп вонание юридической мысли не мопздобойтиоь.без градаций;. классификаций, дефиниций и разделений- При. этом абсолют тизнроаались высказывания по частным :случаям классических юристов, им придавалось общее значение, а возникающие в результате этого противоречия, которые классиков, как было показано, нисколько не смущали, были устранены путем казуистики и прекрасно разработанной схоластики. Именно так и возникли пресловутые ^владение, пользование, раепоряже^ ние" (триада) как содержание права собственности, i
• Другая причина идет не от схоластйц^ а имеет социальны* корни. И римское, и варварское общество; поскольку речышга о лицах (субъектах права),'имело в виду равных и свободных, понятие свободы было однозначным (фактическое имущест* венное неравенство никак не сказывалось на содержании свободы гражданина). ЭтаСвобода "заключается в полноправии и поэтому может быть обозначена как позитивная свобода", позитивная свобода является "однозначной"'. Развитие феодализма, как известно, происходило путем дробления статусов свободы. "Средневековое общество — общество, знающее широкий диапазон градаций'свободы и зависимости. Для него не характерно единое и ясно .определенное понятие свободы. Эти понятия относительны, нет ни полной свободы, ни полной несвободы"2. Поскольку в праве собственности в наибольшей', концентрированной форме выражены свойства лица, то совершенно естественно и неизбежно вместе с аналогичным:^ изменениями свободы происходило изменение от "позитивного",, "однозначного" права',собственности, одинакового для всех^ к дробному с множеством градаций и различий, к такому праву, которое "всегда относительно", когда "нет ни полной" собственности, ни подной несобственности. Это бесспорное влияние изменений свободы на содержание собственности технически осуществлялось как предоставление отдельных правомочий (также, как на место однозначной и полной свободы пришли предоставляемые сеньором, сувереном многочислен^-ные "свободы"); чем больше было этих правомочий^ тем "пол^ нее" получалась собственность. .
А.П. Куницын писал: "Когда право владения, право насущность и право пользования принадлежат одному лицу, то пра-
' См.: История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма. Т. 1: Формиро^ вание феодально-зависимого хрсстьянства / Под ред. З.В. Удальцовой и др. М.: Наука, 1985, С. 148, 149 (автор главы -^ А.И. Нсусыхнн).
1 ГуревичА.Я. Категории средневековой культуры. С. 206.
124
во собственности называется совершенным, когда же оное принадлежит разным лицам, то право собственности называется несовершенным"'.
По всей видимости, с этой градацией перекликается и разделение Д.И. Мейером права собственности на "полное и неполное"2.
Но Д.И. Мейер сразу'корректирует это понятие законодательства, определяя "неполное" право как скорее вещное, аде вид собственности. В том, что не только и даже не столько оперирование триадой правомочий, сколько употребление "совершенного" и "несовершенного" модуса (а именно их имплицитно содержит и концепция триацы, всегда сопровождаемая главными, к которым относится обычно распоряжение, и второстепенными правами) всецело принадлежит средневековой системе знания, невозможно усомниться даже при самом поверхностном знакомстве со схоластикой.
В действительности, конечно, сколько бы ни было дано правомочий собственнику,, его право никогда не будет полным. поскольку всегда могут быть измышлены и обоснованы права и возможности, в "перечень" не вошедшие, а реализация собственником своей власти над вещью с тех же позиций всегда может быть квалифицирована как выходящая за рамки перечня и потому неправомерная. Поэтому само определение собственности посредством любого перечня — это знак ограничения права, прямое обнаружение потенциальной, а чаще актуальной ущербности этого права. Тогда именно крушением идеи собственности можно объяснить торжество концепции триады по правилу, великолепно сформулированному Лао Цзы:
"Когда целое распалось— осколки требуют имен". Не случайно критика этой концепции стала заметно нарастать именно на почве возрождения собственности.
А.В. Венедиктов-приводит мнение Пухты, который возражал против перечисления правомочий собственника, поскольку о правомочиях можно говорить лишь постольку, "поскольку собственность подлежит... ограничениям, благодаря которым от нее отделяются известные правомочия". Здесь же приводится и высказывание Вольфа: только ограниченное вещное право "можно описать. Для собственности же нельзя исчерпать перечислениями полноту возможного господства"3,
' Куницын А.П. Право естественное // Русская философия собственности.
СПб.. 1993. С. 69.
) См.: Мейер Д.И. Русское гражданское право. Ч. I. С. 76. 3 Венедиктов А.В. Государственная социалистическая собственность. С. 270,
272.
125
Характерно, что в рассуждениях русских юристов, обсуждавших проект Гражданского уложения, проблематика право-1-мочий и их соотношения с полнотой права собственности вы* ходила на первый план именно в контексте ограничений, имеющих наибольшее значение, как известно, применительно к земельной собственности. При этом, впрочем, подчеркивалось, что "ограничения права собственности ни могут состоять в изъятии из его содержания тех или иных правомочий". Такой подход, конечно, был шагом вперед от прослеживавшегося в Собрании законов Российской империи (т. X) "неполного права собственности, когда некоторые правомочия из него исключались", органически связанного с пониманием собственности "как наиболее полного вещного права**'.
Пожалуй, уместно привести суждение С.Н. Братуся: "Право собственности нельзя отождествлять с суммой правомочий владения, пользования и даже распоряжения"2.
С технической же точки зрения важно то, что исчерпывающего перечня быть не может в принципе3, а когда он все же указан, масса энергии будет тратиться на совершенно бессмысленную борьбу с перечнем, когда конкретные явления жизни по требованиям оборота нужно будет то "подводить" к триаде, то "выводить" из нее или иного перечня. Тем более нет никакого смысла Искать в триаде или другой, более подробной описи правомочий, если такая появится, сущность собственности:
' См.: Кудрявцева Т.Ю. Ограничения права собственности на землю в России // Правоведение. 1997. № 3. С. 58—59.
1 Право собственности в СССР. С. 58.
' В.А. Кикрть излагает взгляды на собственность A.M. Онорс, который выделяет одиннадцать правомочий в составе собственности: право владения (в том числе бестелесной вешью); право пользования; право управления, т.е. решения, как и кем вещь может быть использована; право на доход, те на блага, идущие от предшествующего личного пользования вещью и от разрешения другим лицам пользоваться ею; право на отчуждение, потребление, проматывание, изменение или уничтожение веши; право на безопасность, т.е, иммунитет от экспроприации; право передавать вещь; бессрочность; запрещение вредного использования, т.е. обязанность предотвратить использование веши вредным для других способом; ответственность в виде взыскания, т.е. возможность отобрания веши в уплату долга; остаточный характер, т.е. существование правил, обеспечивающих восстановление нарушенного правомочия (а не права собственности в целом). Л. Беккер, согласный в целом с концепцией А.М. Оноре, приводит подсчеты, которые позволяют указать 1500 вариантов правомочий собственника; (Кикс1ть В.А. Об основных тенденциях развития учения о праве собственности при государственно-монополистическом капитализме // Лазар Я. Собственность в буржуазной правовой теории. М., 1985. С. 20—21. См. также: Советское и иностранное гражданское право (проблемы взаимодействия и развития) / Отв. ред. В.П. Мозолин. М.: Наука, 1989. С. 218-219.)
126
Наибольшим пороком методологии, согласно которой сущность собственности предполагается скрытой,в триаде правомочий, является, пожалуй, тот, что на почвс;"прав владения, пользования, распоряжения" возникает устойчивое впечатление о тождественности этих "прав", где бы они ни обнаруживались. В результате и в нашей теории права, и в практике весьма редко можно, напридхер, встретить понимание того., что владение, осуществляемое собственником, совсем не то, что у арендатора или хранителя, что это совсем разное отношенте-к вещи, совсем разная мотивация и поведение. Если собственник вполне свободен, беспечен, увлечен^вещыо самой по себе, связывает с ней свое будущее, то арендатор стремится извлечь из вещи максимум сиюминутной выгоды, отягощен ответственностью за ухудшение вещи сверх нормального износа, и все улучшения вещи не для него, а для другого; владение же хранителя и вовсе лишено всякого чувства общности, и на первом плане у него постоянно ощущаемая чуждость отданной на хранение вещи, которая сама по себе не содержит для него никакого блага и служит лишь источником тревоги. Между тем с позиций триады здесь везде одно и то же "право владения". Понятно, что истинное постижение права невозможно, пока не станет ясной нетождественность позиций владения (или пользования и т.д.) в разных юридических ситуациях, различающихся степенью близости к вещи, ведь если, как принято считать с позиций теории триады собственник отдает при аренде "право владения", то у арендатора, конечно, возникает совсем не то право, какое было у собственника. С. Франк очень тонко заметил: "Именно потому, что веши и вообще средства существования совсем не только механические средства, безразличные, заменимые части внешнего мира, с которым мы случайно и равнодушно соприкасаемся, а любимые индивидуальности и части или продолжения нашей собственной личности, — именно поэтому нормальное наше отношение к ним не пользование, а "обладание", "владение" — то отношение, при котором вещи поставлены в интимную, внутреннюю, неотъемлемую связь с нашей личностью и подчинены нашей свободной воле"'.
Очевидно, то "владение", "обладание", о котором пишет философ, недоступно никому, кроме собственника, ведь они выражают отношение к вещи как к себе, к "части себя", по
' Франк С.Л. Собственность и социализм // Русская философия собственности. С.319.
127
словам Аристотеля. Конечно, такое отношение возможно только к своему и не может быть передано в принципе.
Не может быть сомнений, что деятельность собственника в принадлежащем ему вещном окружении, какими бы понятиями она ни описывалась, пусть даже это будет владение или пользование, всегда будет качественно, принципиально иной, чем поведение в чужой вещной среде всех прочих лиц. Абсурдом является само предположение, что права, переданные собственником иным лицам, — это те же права, которыми обладал и сам собственник.
Однако весь смысл триады состоит в том- что входящие в эту кассету элементы — "правомочия" — представляются качественно равными себе и не претерпевающими никаких изменений при передаче; соответственно все богатство реальных правоотношений сводится к разным вариантам незатейливой мозаики из трех одинаковых камешков, а гибкость и многозначность жизни подменяется неодушевленными схемами. Но как только, следуя жизни и истине права, мы обнаруживаем нетождественность, пестроту разных владений и пользовании у разных лиц в зависимости от степени присвоения ими вещи, вся ценность триады, конечно, в тот же момент рассылается сама собой и остаются лишь связанные с нею затруднения и неудобства.
* * *
По-видимому, все же нельзя закончить эту главу, если не обратиться вновь к наиболее известной из всей проблематики триады задаче о сохранении собственности при отпадении всех трех элементов: владения, пользования, распоряжения в результате ареста и изъятия вещи.
Во-первых, нужно отметить, что утрата собственником возможности владеть, пользоваться и распоряжаться вещью в этом случае не означает возникновения этих прав у иных лиц; вопрос может возникнуть лишь относительно распоряжения, но он легко устраняется: право продажи вещи с торгов вытекает. конечно, не из ареста, а из судебного решения (или иного акта с исполнительной силой).
Во-вторых, и теперь понятно почему, у органа власти, осуществляющего арест и изъятие вещи, имеются относительно этой вещи полномочия только административного характера, но никак не частные (гражданские) права.
Иными словами, утрата собственником указанных возможностей в полном составе триады не означает приобретения их
128
иными лицами, а это в значительной мере лишает, как уже говорилось, ценности всю концепцию триады, которая, по строгой логике, должна сохранять существование, пока сохраняется и право собственности.
Но мы должны все же решить давно поставленную задачу:
что происходит с собственностью после ареста вещи. Различные ее решения обычно исходили из того, что собственность бралась в отрыве от собственника, сама по себе. Но если мы считаем собственность продолжением личности, рефлексом собственника в материальном мире, то обязаны следовать этой сути собственности и при решении всех-частных задач.
Для права арест вещи, т.е. административное вмешательство, осуществляемое на различных стадиях отправления правосудия, является официальной реакцией публичной власти на предосудительное поведение ответчика, а затем должника.
В римском праве принудительное исполнение судебного решения (bonorum venditio), внешне выступающее как сделка продажи имущества должника в форме публичного аукциона "под копьем", выражало "факт гражданской смерти продавца"'.
Bonorum emptor, выигравший этот аукцион, "становился универсальным правопреемником должника". Это означает, что номинальным собственником считался не должник, a bonorum emptor, соответственно и иски кредиторов предъявлялись ему. Римское право "последовательно воплощало принцип, по которому bonorum emptor замещает в гражданском обороте лицо (persona) экспроприированного"3.
Известные архаичным системам права, не связанные прямо с публичным вмешательством, формы судебного поручительства, основанные в значительной мере на инерции коллективной ответственности, также несли в себе идею замещения, вытеснения личности должника, если в конечном счете отвечал поручитель, вплоть до утраты должником свободы.
Можно указать и на нормы ст. 34 Новгородской Судной грамоты, ст. 203, 204, 206 Соборного уложения 1649 г. (обобщившего право предыдущего периода в этой части), согласно которым должник с помощью власти выдавался головой "до искупу"3.
' ДождевД.В. Римское частное право. С. 218—219.
'Там же. С, 219.
) Российское законодательство Х—ХХ веков: В 9 т. Т. 1: Законодательство Древней Руси / Отв. ред. ВЛ. Янин. М„ 1984. С. 307; Соборное уложение 1649 г. / Ред.кол.:О.И.Вугановидр.Л., 1987. С. 54.
5—3191 129
Во всех этих формах достаточно отчетливо видны архетипы права, согласно которым «"оковы", "сеть", "узы" — это метафоры смерти»'. Возникающее из архаичной обязательственной связанности рабство также устойчиво связано со смертью: "Раб — смерть; поэтому в Риме каждый приговоренный к смерти зачислялся в рабы, и только одних рабов можно было предавать смерти. Но суть в том, что "рабом" первоначально и был умерший — тот, кого убивали в схватке с врагами; раб — это враг"2.
Наконец, и архаичный суд "вовсе не связан с, правом", это поединок, тяжба3, либо дающие жизнь, либо обрекающие на смерть, причем, что важно для нашей т^мы, уже "акт обвинения — тот же акт убийства"4.
Эти архетипы, положенные в основу права, позволяют понять источник и основание устранения на известной стадии — при отказе от защиты (неявке в суд), побеге от судебного преследования и пр. и во всяком случае на этапе принудительного исполнения решения — личности ответчика, вплоть до лишения его всех или основных качеств полноправного члена общества. Хотя современное право, конечно, отказалось от идеи ограничения статусных качеств лица вместе с отказом от идеи различных статусов в целом, суть публичной реакции на нарушение права по-прежнему в значительной мере состоит в лишении нарушителя определенных базовых юридических возможностей, причем формы этой реакции, естественно, сохранили известное сходство со своими архетипами.
Но ведь мы считаем собственность отражением личности собственника. Не может быть, чтобы лишение личности ее основных юридических качеств не сказалось на ее способности влияния, воплощения в принадлежащем ей вещном мире, на ее вещной власти, т.е. на праве собственности. Конечно, в этом случае само право утрачивает свое наполнение, сворачивается
•' Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. С, S3. Эти представления — традиционный материал для анализа древних законов/Они уже упоминались в связи с работой Л. Кофанова.
] Фрейденберг О.М. Указ. соч. С. 85.
Конечно, нельзя не заметить, что мы с другой стороны коснулись проблемы , подробно рассмотренной применительно к дуализму права; здесь крайность дуального противопоставления врагам выражена через оппозицию жизнь—смерть.
3 В известных этимологиях это слово связано только с понятиями силы (тяги, натягивания), но не имеет никаких значений, затрагивающих право, правду (Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. IV. М., 1987. С- 139—140; Черных П,Я, Историке-этимологический словарь современного русского языка. Т. 2- М.. 1994. С. 278).
* Фрейденберг О.М. Указ. соч. С. 89-91.
130
в ожидании возвращения его обладателю утраченных личных качеств.
Именно это и происходит в ситуации ареста. Арест, как и вообще административное вмешательство, направлен, конечно, не против вещи, а против лица, он парализует именно его юридически значимую волю — его главное правовое качество, обрекает его на пассивность в течение всего времени вмешательства и в целом игнорирует волю лица в отношении его имущества, по общему правилу не придавая ей никакого значения — хотя орган власти и не игнорирует интересы должника, только присваивая себе их соблюден*^.
Следовательно, юридическая суть ареста имущества — игнорирование публичной властью, а значит, и обществом основных юридических качеств должника, и прежде всего возможности, пользуясь выражением Гегеля, "помещения своей воли в вещь" или возможности волеизъявления себя в своих вещах, что несколько ближе языку позитивного права. Лицо не может быть лишено воли, это не в силах власти. Но игнорировать эту волю, не замечать ее, лишить ее возможности реализации публичный правопорядок, конечно, может. Именно в эту точку и направляется административное вмешательство, подкрепляемое силой лишь постольку, поскольку должник пытается придать своей воле материальное воплощение собственными действиями.
Итак, разрешая одну из ключевых в теории триады задач — арест вещи, мы приходим к выводу, что при аресте имущества собственник лишается не трех или иного числа возможностей воздействия на вещь. Происходит качественное изменение в его отношениях к вещи, в каких бы количественных показателях эти отношения ни выражались'. С момента ареста воля собственника в отношении вещи игнорируется обществом, лишается всякого эффекта. Поэтому прекращается и реализация собственника в вещи, а возможная реализация веши на торгах — это уже не его реализация3.
До этого момента его связь с вещью не рвется лишь постольку, поскольку в ней еще воплощена его личность, его прежняя деятельность, которая никем иным не может быть заменена, пока вешь не отчуждена.
' Вопрос, стало быть, должен быть поставлен иначе: не что происходит с собственностью при аресте веши, а что происходит с собственником.
1 Поэтому те концепции, которые рассматривают должника как продавца при продаже имущества с торгов, не могут избежать условностей и фикций.
Глава 8
Суть собственности
Если нет смысла искать сущности собственности в правомочиях собственника (триаде), то, значит, следует обратиться к чему-то другому.
Эта ее истинная субстанция должна, по крайней мере, содержать те качества, которые отличают собственность от всех других юридических феноменов, а это, как известно, исключительность. абсолютность, полнота и др.
Подумаем, какой из исходных факторов собственности может иметь эти качества.
Едва ли мы обнаружим их в вещи, ведь она по определению не может быть абсолютно свободной, автономной (в противном случае она не может попасть во владение). И коль скоро наши сегодняшние представления не позволяют говорить о единстве лица и вещи, остается эти качества искать в противостоящем вещи факторе — лице. Именно лицо "помещает свою волю в вещь" и тем самым присваивает ее, превращает в свою собственность. Лицо есть "бесконечное, всеобщее и свободное"1. "Свобода есть основной внутренний признак каждого общества, сотворенного по образу и подобию Божьему"2. Не вижу, по каким причинам можно оспорить это суждение, если, конечно, не иметь в виду, что в историческом плане оно не всегда адекватно описывает состояние человека (на это, однако, можно возразить, что не всегда человеку доводится стать лицом). Поэтому будем исходить из этого суждения. И тогда обнаруживаем, что свойства лица — это и черты собственности.
Собственность, как и личность, "которая везде выступает как вечно деятельная"3, имеет свойства бесконечности во време-
' Гегель Г.В.Ф. Философия qpara. С. 97.
1 Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С-138. } Чичерин Б.Н. Собственность и государство // Русская философия собственности. Спб., 1993. С. 114.
132
ни' (несмотря на конечность, уничтожимость вещи) и пространстве.
Впрочем» в этом отношении замечательны именно те моменты, когда обнаруживается временная собственность. Римской архаике была известна продажа на время, что вполне согласуется с показанными выше личными чертами права из древней купли-продажи; впоследствии у классиков возникали на этой почве трудности в разграничении аренды и купли-продажи.
А.Я. Гуревич отмечает, что, несмотря на провозглашение прав, прежде всего на землю, "навечно" (ad perpetuum), на самом деле они "имели силу только в течение ограниченного срока, не превышавшего длительности человеческой жизни" и требовали "все нового и нового подтверждения" "при каждой смене" сеньора или государя2. Здесь хорошо видно, что ограниченность во времени — прямое следствие личного характера возникшего права; превращение права в вещное делает уже ненужным его "подтверждение" сеньором, поскольку из вещного права, по определению, устраняется всякий след личной зависимости.
Собственность всеобща (абсолютна) и свободна3. "Начало собственности связано с бессмертием человеческого лица, с правами его над материальной природой и после его смерти"4.
Среди явлений права именно в собственности выражены качества личности, "собственность, строго говоря, есть некоторое свойство самой личности"5. Поэтому, надо полагать, она и занимает центральное место среди других правовых категорий.
Сущность собственности — проявление в ней лица, "собственность есть Идеальное продолжение личности в вещах, или ее перенесение на вещи"6, "основание и назначение собственности лежит в отдельной личности"7.
Это не только умозрительное понятие, но и реально наблюдающаяся связь.
) С точки зрения Права, существование собственника не ограничено во времени, или. как говорил Л. Блум в"Уяиссе", "домовладелец бессмертен". 2 См.; Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. С.. 154—155.
* "Свобода и собственность в прошлом — слова одного корня" (Колесов В.В. Мир человека в слове Древней Руси. Л.: Изд-воЛГУ,19»6- С. 106).
/ Бердяев Н.А. Философия неравенства: Письма к недругам по социальной философии// Русская философия собственности. С. 304.
* Алексеев Н.Н. Собственность и социализм // Русская философия собственности. С. 354.
* Соловьев B.C. Оправдание добра / Соч.: В 2 т. Т.!. М., 1988. С- 432. v Чичери^ Б. Н, Собственность и государство // Русская философия собственности. С. 114.
133
По первобытным и не знавшим исключения представлениям, все вещественное окружение человека было продолжением его личности, им самим (по известному выражению, "продолжением его субъективности")'. Например, египтяне обозначали собственность ("дт", "джт") буквально как отнесенное к "плоти", "самости" лица: "дом его плоти", "быки, скот, ослы его плоти" и т.д.2
Замечательно буквальное совпадение в определениях: "Осмысление... объекта владения как личного свойства субъекта, его "плоти", было в определенной степени закономерным, так как отражало реальный факт — владение.я.рлялось важнейшим условием становления (обособления) личности"3.
Папуасы сианс считали, что личная собственность (амфон-ка) так же неразрывно связана с человеком, как его тень4.
"В глазах древневосточного человека веши героя служат прямым продолжением его "я"... В древневосточной модели мира вещь предстает связанной, соединенной с человеком"5.
Подобные представления можно проследить и в других случаях. Очень характерно, например, что материальное возмещение ущерба личности вместо расправы — вергельд — воспринималось как персонификация личности. По "Саксонскому зерцалу" (ст. 65. § 2), "кто жизнь или руку выкупает, если он был приговорен к этому, тот становится лишенным всех прав" (по "Русской Правде", рабы, являвшиеся несвободными, т.е. лишенными юридической личности, не имели вергельда)6. Здесь хорошо видна взаимозаменяемость личности и вещи (вергельда).
' М. Вебер, обсуждая уходящий "своими корнями в самые отдаленные времена" обычай накопления большого богатства для продолжения "дела", отмечает, что речь идет о "как бы расширенной личности" (Вебер А/. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 265).
1 Лерепелкин Ю.Я. Древний Египет // История Древнего Востока. Часть вторая: Передняя Азия, Египет/Отв. ред. Б.Б. Пиотровский. М., 1988. С. 341. Более подробно понятие "собственность" ("джт") изложено в монографии:
Перепелкин Ю.Я. Хозяйство староегипетских вельмож. М.. Наука. 1988. С. 8 и ел.
' Романов В.Н. Древнеиндийские представления о царе и царстве // Вестник древней истории. 1978. № 4. С. 32. Щит. по: Смирин В.М. Римская familia и представления римлян о собственности. С. 23).
* История первобытного общества- Эпоха первобытной родовой общины. С.350.
* Вейнберг И.П. Человек в культуре древнего Ближнего Востока. М.: Наука. 1986. С. 76, 83. Там же И. Всйнбсрг отмечает, что а основе очень важного в древности обычая обмена дарами (товарному хозяйству предшествовала, как считают, "экономика даров") "лежит представление, также обусловленное слитным восприятием человека и веши, что при обмене дарами частица сущности дарителя переходит к получающему дары" (с. 80).
*' Вернадский Г. Киевская Русь. С. 150.
134
Широко известен всеобщий обычай погребения вместе с человеком его личных вещей, невзирая на их ценность. Этот обычай прослеживается и без связи с представлениями о по' тусторонних потребностях (когда, например, вещи уничтожаются после смерти их хозяина, как это было сделано с мечом короля Артура, брошенным в море в момент см&рти хозяина, хотя, и это показательно, сподвижник короля и верный его рыцарь уже испытывал колебания, пленясь рукоятью в драгоценных камнях, и дважды прятал меч "в траве под деревом", пока умирающий король не заставил его похоронить меч в пучине)'. "У
Обычай уничтожения личного имущества со смертью его владельца "имел своей основой глубоко укоренившуюся в сознании людей веру в тесную, до определенной степени сверхъестественную связь владельца со своими вещами"2.
На материале греческой мифологии о том же пишет К. Хюб-нер: "Принадлежащее отдельной личности называлось "ктема" или "ктерия", в то время как имущество клана обозначалось как "патроя". Умершего сопровождала в загробный мир лишь его личная собственность, ктерия, поскольку она непосредственно принадлежала к его прошлому бытию, к самотождественности его истории, к его протекшей жизни,,. Поэтому у Гомера мы находим стереотипный оборот "kterea ktereizein" (возжигать погребальный огонь), что с тем же успехом означает "погребать имущество умершего". Мертвые, лишенные своего имущества, вызывали ужас3. Они не могли по-настоящему умереть до тех пор, пока их частица остается при жизни, и беспокойно блуждали вокруг, досаждая живущим, пока те наконец не отпускали их в подземный мир со всем их имуществом, то есть со всем их прошлым бытием"4.
Обращает на себя внимание как активность имущества (в этом качестве оно не отличается от фамильного), так и очевидные затруднения для введения его в оборот в архаическую
' По дреянеримским обычаям, личные вещи уничтожались со смертью хозяина (см.: Bow П, Очерк истории римского наследственного права с древнейших времен до эпохи Северов // Современные исследоиании римского права: Реферативный сборник / Под ред. B.C. Нерсесянца и др. М-: ИНИОН АН СССР. 1987- С. 123) (реферат О.В. Смыка).
1 История первобытного общества. Эпоха первобытной родовой общины. С. 352.
* Может быть, в этом страхе более, чем в гуманизме (само понятие которого едва ли сочетается с войной), коренится и военный обычай предоставлять противнику возможность захоронения павших.
4 Хюбнер К. Истина мифа. М., 1996. С. 212.
135
эпоху на каком-либо абсолютном, независимом от прежнего обладателя праве, что уже отмечалось.
Очевидно, что устойчивость этих традиций могла бы представлять серьезную угрозу бедному материальными ресурсами обществу, особенно по мере обособления личности и возрастания личного имущества сравнительно с родовым. М. Вебер отмечает, что "из многообразных видов магической практики, связанной с захоронениями, наиболее значительные последствия имело представление, что все личное имущество умершего должно быть погребено вместе с ним. Постепенно это представление сменялось требованием н^ касаться. По крайней мере некоторое время после смерти человека, его имущества. а иногда требованием по возможности сократить пользование и своим достоянием, чтобы не возбуждать зависти умершего". Дальнейшее перемещение общения с умершими в бесплотный мир духов позволило перейти к символам, замещающим веши, например "древнейшие бумажные деньги служили средством платежа не для живых, а для мертвых". Эта практика оказалась и более рациональной'.
А.Я, Гуревич пишет, что "вещи вообще могли воплощать качества их обладателей, это касается не одной лишь земли, но и мечей, коней, кораблей, украшении"2.
Уже после возникновения права представления о единстве лица с вещами3 сохраняли свою силу и оказали несомненное воздействие на основные правовые понятия.
Существенно, что первоначальная функция посредников, которыми были только чужие (гости), — "де персонализировать" вещь, подлежащую продаже4. В самом понятии вещи, которая, в свою очередь воспринималась "как личность в древних и вообще архаичных культурах"5 и понятии лица невозможно разобраться, если не учитывать их изначального единства и только последующего разделения.
На этой стадии рассуждений пора уже привлечь и этимологию, хотя ее непосредственно содержательное значение с того
' См.: Вебер М. Социология религии // Избранное. Образ общества. М., 1994- С. 82-83.
2 Гуреяич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1984. С. 60. ) Это единство следует понимать в отношении не только одного человека, ко и обшины, поскольку она имела юридическую личность. Об этом свидетельствуют, например, очень древние нормы о священности оград и межи (как выражение нспрмкосновенности"тсла" общины). 4 Оссовская А/. Рыцарь и буржуа. М.: Прогресс, 1987. С. 353. 1 Смырин В.М. Патриархальные представления и их роль в общественном сознании римлян // Культура Древнего Рима. Т. II / Отв. ред. Е.С. Голубцова. М.: Наука, 1985. С. 21.
136
момента, когда, по замечанию М. Фуко, "глубокая сопричастность языка и мира оказалась разрушенной", а "вещи и слова — разделены"', в значительной мере оказалось утрачено, некоторые, особенно архаичные, смыслы этим путем все же удается заметить, правда в неявном, "просвечивающем" виде. Следует поэтому согласиться с замечанием Клемента Александрийского: "Ибо всегда следует постигать не слова, а то, что они обозначают", понимая, что доводы от этимологии могут лишь помочь объяснению, но не объяснить.
Если лицо (persona) происходит от маски (личины), то мы вправе за этой маской усмотреть не только некое экзистенциальное "Я" (едва ли известное тому времени не только как проблема, но и как факт), но и прикрываемые маской и получающие от нее имя и существование, вещественное продолжение, вещественные свойства (слово "свой", кстати, однокоренное словам "собственный", "собственность") лица.
По разным данным, этимология "вещи" восходит к греческому "слово", латинскому "голос" (vox) либо "бодрствую", "сила", "бодрый", "живой" (лат., древнеинд. и др.)2.
Обращает на себя внимание, что все этимологии подчеркивают не косность, неподвижность, неодушевленность "вещи", как мы ее знаем сегодня (неодушевленность — главный признак "вещи" как у В. Даля, так и вообще в современном и в обозримом прошлом словоупотреблении), а, напротив, ее динамичный, живой характер, что лишний раз подтверждает изначальное единство действующего субъекта (лица) и его вещей.
Кстати, одно из значений res — "дело". Не только лицо проявлялось в веши, но и вещь в лице.
Может быть, и некоторые юридические (скажем так) качества вещей оказали воздействие на человека? Например, распоряжение собой, выделение себя из общности не следствие ли возможности распоряжения вещами и выделения вещей? И вообще: мог ли отделиться человек раньше, чем это стало происходить с вещами? И могло ли это отделение иметь силу прецедента, силу примера, если бы до этого лицо не было едино с вещами?
Сущность собственности обнаруживает только одну свою сторону, если ограничивать субъект-объектное отношение, возникающее в результате эмансипации человека из архаичной общ-
' Фуко М. Слова и веши. С. 79.
1 Фвсмер М. Этимологический словарь русского языка. М.; Прогресс, 1986. Т. 1.С. 309-310.
137
ности, только задачами и функциями материального производства, как это чаще всего делается. На этой почве может закономерно возникнуть лишь трудовое обоснование собственности, как это было сделано Локком, оказавшим наибольшее влияние на юридическое сознание нового и новейшего времени'.
При этом Локк вынужден помещать свое обоснование собственности, опираясь на то, что человек — "господин, владелец своей собственной личности, ее действий и ее труда" и именно поэтому "труд вначале давал право на собственность... труд вначале послужил источником права собственности"2, в рамки уже сложившегося права, откуда только он и мог позаимствовать саму идею, предполагающую уже наличие высокоразвитого права и изощренной юридической техники, позволяющей во "владении своей личностью" увидеть главное основание собственности на то, что этой личностью произведено, по известному правилу: "Плоды, приносимые вещью, принадлежат собственнику вещи" (хотя и гуманистический ее смысл не вызывает сомнений, но и гуманизм, опирающийся на юридический арсенал, конечно, нуждается в прочной идейной традиции, идущей от классической юриспруденции).
Стало быть. если даже труд был "в начале" права собственности, то трудовая теория не может претендовать на роль первоначального идейного источника права.
Это обоснование, как можно видеть из всего изложения, наряду с весьма характерным осуждением разлагающей роли денег апеллирующее и к видимости владения, благодаря чему споры были исключены, так как "всегда было видно, какой кусок человек себе отрезал"3, черпало свой пафос прежде всего в земельной собственности. Между тем, во-первых, земельные отношения, обладая громадной инерцией, не могут быть модельными для собственности, а во-вторых, уже на самом раннем этапе стремление к накоплению вещей не имело одной только цели увеличения производственных возможностей лица (а часто эта цель была едва ли не последней. Как говорил Анти-сфен, "богатство не относится к числу необходимых вещей"). Например, для первобытных обществ накопление было, как широко известно, "средством повышения репутации"4.
' Подробнее см.: Соловьев Э.Ю. Прошлое толкует нас: Очерки по истории философии и культуры. М., 1991. С. 151 и ел.
э ЛоккДж. Соч.: В 3 т. Т. 3. М„ 1988. С. 288, 290.
'Там же, С. 290-291.
* Артемьева О.Ю. Личность и социальные нормы в раннепервоБытной общине. М., 1987. С. 178.
138
И напротив, когда мы понимаем под собственностью любые формы и способы опредмечивания личности, ее внешнего, материального бытия, то трудовая деятельность, являясь, конечно, одной из наиболее существенных таких форм, оказывается все же не единственной. Тем самым снимаются те трудности, которые, когда абсолютизируется трудовая теория собственности, возникают при попытках обосновать право лица иметь больше собственности, чем он может физически переработать или усвоить иным материальным способом, а сама личность получает правовое признание не только как работник физического труда — в совокупности сворх материальных, физических возможностей, — но и как субъект идеальных отношений и носитель идеальных качеств (в том числе, конечно, творческих, но также и иных социально обусловленных свойств, например уже упомянутого тщеславия', престижа, религиозно или иным образом мотивированной филантропии2 и пр.), которые тоже нуждаются в вещной субстанции. Собственность, выступая частью лица, "немыслимой без него", по выражению Аристотеля, конечно, приобретает и свойства человека. Поэтому мы должны согласиться с тем, что собственность по природе своей есть начало духовное, а не материальное3.
Вл. Соловьев с полным основанием отмечает, что понятие собственности "само по себе более принадлежит к области права, нравственности и психологии, нежели к области отношений хозяйственных... Неотъемлемое основание собственности, как справедливо признают все серьезные философы новых времен, заключается в самом существе человеческой личности"4.
Присвоение предметов внешнего мира ближайшим образом приводило к реализации человека, если мы вспомним, что корень res, образующий слово "реализация", дает ему и значение облечения чего-то идеального в вещную форму. Эта по видимости внешняя, поверхностная экспансия — совершенно не^ обходимый этап формирования рефлексии, ведь нельзя
' Именно отсутствием гордыни объясняли равнодушие "простодушных дикарей" к предметам роскоши.
1 Аристотель указывает на щедрость как достаточное основание для собственности: "При общности имущества для благородной шедрости, очевидно, не будет места, и никто не будет в состоянии проявить ее на деле, так как щедрость сказывается именно при возможности распоряжаться своим добром" (Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 4. С. 411).
) Бердяев Н.Л. Философия неравенства: Письма к недругам по социальной философии // Русская философия собственности. СПб., 1993. С- 304-
< Соловьев В. С. Оправдание добра /Соч.: В2т.Т. 1. С. 429—430..
139
научиться смотреть на себя, если нет возможности увидеть себя в окружающих вещах (понятно, что речь,идет не об оптике). А рефлексия 4- первое условие осознания человеком самого себя, самосознания, причем без самосознания не может быть никаких иных форм сознания. Зависимость человека от своих вещей остается с ним навсегда, определяя возможность (или невозможность) его постоянной, переживаемой каждое мгновение самоидентификации, нахождения себя в мире.
Античному и особенно средневековому сознанию было свойственно ощущение "антропоморфной природы и космического человека... Человек обладал чувствоиСЯналогии, более того, родства структуры космоса и своей собственной структуры "'.
Переживание себя как космоса, т.е. части и отражения всеобщей гармонии и порядка, означало отсутствие границы между личностью и окружающим вещным миром, давало ощущение права на пребывание в этом мире как своем, и хотя его присвоение имело преимущественно чисто спиритуальные формы (праведники и святые держали & руках сферу или посвященный им собор), отчуждение от тварного мира либо ограничение сообщения с ним исключительно целями производства, без сомнения, были бы восприняты как посягательства не только на личность, но и на весь космос, на Божественную гармонию, а главное — как лишение возможности узреть истину; ведь "дух человеческий, утверждали богословы, не в состоянии схватить истину иначе как при посредстве материала ных вещей и изображений"2.
Стремление человека увидеть себя (для средневекового человека это означало узреть в себе Божье подобие) в вещном мире (ведь другого поля зрения нет) непременно приводит к преобразованию этого мира, изменению его по своему подобию, что и является главным основанием и целью его присвоения. Реализация себя в вещном мире — право не только человека, но и самой материи, способ приобщения ее к мировому порядку: "Материя имеет право на свое одухотворение"3.
"Материя имеет право на свое одухотворение ". Давайте остановимся и подумаем над этими словами, полными глубочайшего смысла.
Архаичное сознание было всецело подчинено той пронизывающей все бытие идее, что Бог или боги имеют те же по-
' /уревичА.Я. Категории средневековой культуры. С- 73.
2 Там же. С. 77.
3 Соловьев B.C. Соч. Т. 1, С. 413.
требности, нто и люди, "что нужно человеку, то нужно и Богу"'. Эта идея наиболее наглядным образом проявлена в обычае жертвоприношения — наиболее универсальном и властное обычае, известном человечеству, согласно которому боги и- люди совместно, за одним столом делят добычу н^ всех. Соответственно все вещи, весь материальный мир принадлежали богам.
Известен довольно плоский, на современный вкус, софизм времен эллинизма; все вещи принадлежат богам; философы — друзья богов; у друзей все общее; значит, все вещи принадлежат философам. Для нас здесь интересно, что боги еще мыслятся нуждающимися в вещах, хотя нуж^а эта уже кажется не столь острой, иначе боги бы не допустили такого вывода сил" логизма, в котором они незаметно оказываются лишенными "всех вещей".
Но в то время, когда киники придумали это доказательство, уже появилась религия, в которой Бог мыслился нематериально (строгий запрет на изображение можно понимать как реакцию на инерцию воспринимать Его материально, — реакцию, острота которой свидетельствует о решительности духовного переворота и силе инерционного сопротивления ему). Такой Бог, в конечном счете представший в одной из ипостасей как Дух, конечно, в вещах уже не нуждался. Бог покинул материальный мир2. Вещи остались без связи, смысла, души. Теперь только человек может одухотворить творение, присвоив вещи. Здесь и заключена высшая санкция собственности. Здесь же имеется и источник социального обременения собственности, противостояния ее брутальной материальности.
Видимо, не случайно обострение всей проблематики, связанной с собственностью, идет от эпохи, когда боги ушли из материального мира.
По той же причине, надо полагать, собственность постоянно сопровождается экзистенциальным напряжением, всегда чреватым кровопролитием, которое самым непосредст-
' Фреиденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. С. 58. В этой классической работе имеется обширный материал по теме.
1 Позволю привести слова поэта хотя бы ради явно слышной в них тоски и безысходности: "Он покинул этот дом. Покинул".
А еще прежде он пытался обозначить ту же драму покидания своих ве-шсй тем, "кто внес сюда шкафы и стол и думал,/ что больше не покинет этих стен;/ но должен был уйти... /Ничем уж их нельзя соединить:/ чертой лица, характером, надломом./ Но между ними существует нить,/ обычно именуемая домом".
Это та же. нить, что связывала у Гесиола ц Аристотеля хозяина, жену и быка-землепашца в дом, и та же нить, душа, в которой нуждается материя для обретения смысла.
141
венным образом доказывает тождество человека и его собственности.
По словам Э. Фромма, "вещи могут быть теми же самыми или различными. Однако когда мы говорим о тождественности, мы говорим о качестве, принадлежащем не веши, а человеку". Следует различать Я и ego, говорит далее Фромм. «Переживание моего ego — это переживание себя как вещи, переживание собственного тела, памяти и всего того, что имеется у меня:
деньги, дом, общественное положение, власть, дети. проблемы. Я смотрю на себя как на вещь, а моя социальная роль — еще один атрибут вещности. Разница (Я и ego) основательна и легкоразличима. Переживание ego и чувства тождественности ему основано на представлении об обладании. — Я обладаю "собой" подобно тому, как владею другими вещами. Тождественность "Я", или самотождественность, отсылает нас к категории "быть", а не "иметь"»'. Если Фромм обращает внимание на противоречие лица и личности (противопоставление сверхнапряженного экзистенциального "Я" и едва бодрствующего ego, которое только и в состоянии, что "заниматься бизнесом"2, вполне позволяет нам отождествить это ego с лицом, поскольку "занятие бизнесом" — бесспорный синоним и право-, и дееспособности лица), то в наших целях интереснее подчеркнуть фиксируемое психологией отождествление лица с его вещным окружением, нераздельность лица и вещей, синкре-тичность вещественного человека. Причем устойчивость, воспроизводимость этого состояния — бесспорное доказательство его древности, изначальности3.
Для своей реализации человек нуждается не просто в определенном материальном пространстве, которое — всегда — некоторые вещи, но, главное, в том, чтобы эта вещная сфера была вполне свободна, была своя, ведь стать собой можно только в своем, но не в чужом, "для действительности и полноты бытия недостаточно "себя", а необходимо иметь "свое""4.
Эти положения развивают высказанную Аристотелем мысль:
«"Собственность" нужно понимать в том же смысле, что и "часть". Часть же есть не только часть чего-либо другого, но
' Фромм Э. Психоанализ и этика. М.: Республика, 1993. С. 282.
2 Там же, С. 282
] В данном случае, хотя это и выходит за пределы предмета исследования, как утрата тождественности, по-видимому, переживается обнаружившаяся унифицированность вещественного окружения, вошедшая в противоречие с неповторимостью личности, но не утрата самой вещественности.
4 Соловье» S. С. Указ. соч. С- 430.
142
она вообще немыслима без этого другого»'. Но если собственность — немыслимая без собственника его часть, то собственник только мыслим, но реально (вспомним корень этого слова) невозможен без собственности, без своего,
Именно поэтому все отношение приобретает юридическое напряжение, приводящее к установлению собственности, определяющей как свои те вещи, в которых личность может свободно реализоваться.
Лежащее в основе первичных правовых представлений тождество вещи и личности, оказав свое влияние на сложение фундаментальных правовых понятий, однако, со становлением цивилизации и усложнением самой личности стало преодолеваться, Очевидно, что, по мере того как идея анимизма развилась до возможности абстракции лица как основного субъекта межличностных, в том числе и в первую очередь религиозных, отношений, возникла и идея противопоставления собственно человека, "голого человека" (в пластике классической Греции гармоническая нагота пляшущих, соревнующихся, покоящихся, но всегда обособленных индивидов, не имеющих иного имущества, кроме завороживших Китса тимпанов и флейт, приобретает полемический характер, бросая вызов как идеям нерасчлененного сообщества, так и представлениям о могуществе — в форме вещного богатства, — которые стали с тех пор отождествляться с "восточной дикостью" и "варварской пышностью") его вещному окружению. Эта идея оказалась в центре мировоззрения, открывшего возможность собственного, идеального бытия человека в единстве со всем миром — христианства, но платой стала печать несовершенства и обреченности, наложенная на тленное, куда попали все вещи, даже непотребляемые.
Возможно, если видеть истоки собственности, как мы говорили, в насильственном захвате, то эсхатологическое осуждение ее оправданно.
Но в сознании самого архаичного собственника едва ли мы найдем чувство вины или греха, дающее почву для таких переживаний.
Известно, что для первобытного человека весь окружающий мир таит опасности и заведомо враждебен, это мир чу"
дищ, людей с песьими головами.
А.Я. Гуревич отмечает, что для всех германских народов мир людей — Мидгард (срединная усадьба), а за его пределами — Утгард (то, что за оградой) — хаос, место, где живут "враждебные людям чудовища и великаны"3. Вспомним деление мира
' Аристотель. Соч. Т. 4. С. 381—382. 2 Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. С. 60—61.
на людей и варваров у греков и римлян, на "Срединное царство, Поднебесную", окруженную дикарями, "запахивающими халат на другую сторону", у китайцев и пр.
Для человека1, живущего в таком мире, захват и присвоение вещей из враждебного внешнего окружения, перенесение их по эту сторону ограды — это благое деяние, упорядочивание мира, уменьшение в нем сил хаоса.
Получаемая таким образом собственность не только бесспорная и абсолютная, но и благословенная, богоугодная'. Отталкивание от нее в это время лишено оснований, и действительно, нигде мы не видим такой жадной тяги к вещам, как у народов, разделяющих мир на своих и чужих и не готовых к восприятию слов: "нет больше иудея и эллина, но все едины".
Характерно, что первая резкая рефлексия на это вещное упоение все еще тяготеет к понятиям разделения мира. Например, Плутарх, следуя стоикам, писал, что "начало вражды йе да^табладании своим, а в присвоении чужого и в превращении общего в свое". Если вражда мыслится как основание, а враги — как объекты присвоения, то, конечно, и присвоение, совершенное в отношении "общего", приводит к вражде; отчуждение, с которым научилась справляться, иногда тяготясь им, цивилизация, еще не кажется нормальным и его более естественно заменить понятной враждой, за которой уже чувствуется горячее дыхание "системы ценностей, целиком основанной на стремлении отбирать и раздавать, на насилии и соперничестве"2. Дальнейшее становление собственности находится под постоянным подозрением в разобщении мира — от космоса до крестьянской общины, которая тоже, как известно, мир. Но напряженные поиски другого способа развертывания личности в пространстве, другой формы ее становления и развития, другого поля приложения ее потенциала, другого пути сообщения, коммуникации с людьми закончились, как очень хорошо известно, крахом.
Признание несовершенства мира означает смирение с его материальностью, оно также означает, что собственность на вещи — единственное и главное условие существования человека в этом мире.
' Захват вещей из кромешного мира, мира чужих богов и усвоение их, подчинение своему богу не только уже содержит в себе свою санкцию и создает наиболее прочную почву для права, с которой по силе не сравнится ни труд, ни обмен, но и подготавливает переход уже в условиях другой парадигмы — когда Бог оставил материальный мир — к частному присвоению вещей по их праву быть одухотворенными.
2 Дюби Ж. Европа в средние века- С. 22.
Глава 9
Собственность и справедливость
Собственность стоит в ряду таких ранее возникших понятий, как имущество (имение), богатство (живот), как бы просвечи-ваюших через собственность, и хотя в современном, в том числе юридическом, словоупотреблении они используются нередко как синонимы, архаичные значения более древних понятий сказываются на собственности, и это влияние на ее восприятие особенно важно, поскольку в нем преобладают предрассудки, ощущения, т.е. нерациональные, а значит, и ускользающие от анализа черты.
Исторически первый пласт наиболее важных понятий, которые мы можем отнести к имуществу, связан с распределением и участием в распределении, каковы, например, счастье, доля, подчеркивающие близость к распределяющему источнику.
Распределяющая функция была, безусловно, важнейшей, сохраняющей жизнь, "Славянское Богъ легко может быть выведено из того же значения корня bhag, именно из значения делить"'.
«"Bhaga имеет двойное значение ˜ "распределенного благосостояния" и "бога, который его распределяет"»2. Связь слов "счастье", "доля" со значением участия в распределении, конечно, не вызывает сомнений, как там же указано.
Следующие значения, прежде всего "богатство" (с корнем "бог"), мы поэтому не можем отделить от удачного участия в распределении, а источник богатства, следовательно, не в обмене, а именно в хорошей доле (во всех смыслах этого слова), хотя несомненно, что богатство в известных нам этических
Потебия А.А. Слово и миф, М„ 1989. С. 473. Вернадский Г.В. Киевская Русь. С. 59.
оценках воспринимается как нарушение правильных, справедливых механизмов.
Наиболее серьезным основанием восприятия собственности как источника несправедливости оставалась многие века именно угроза физической гибели социума, существующего на пределе исчерпания жизненных ресурсов, допустившего неравномерное распределение жизненных благ; соответственно и идеология справедливости наиболее комфортно чувствовала себя в^фере распределения.
Но как только богатство вышло за пределы предметов первейшей необходимости, стало выступать, по словам средневекового автора, в совокупности "орудий суетного тщеславия — золота, серебра, чистокровных скакунов, бобрового или куньего меха, тяга к которым доводит нас до безумия"', осуждение собственности утратило свой непосредственно спасительный смысл и стало все чаще отождествляться с идеологией не столько имущественного, сколько социального, юридического равенства, которая в конечном счете привела к внешне парадоксальному выводу равенства (юридического) в неравенстве (имущественном),
На самом деле, конечно, движение идей не было столь однонаправленным. В эпохи кризисов, потрясений мощные атавизмы принудительного распределения всегда неизбежно оживают и без особых усилий сметают хрупкую ограду собственности.
При этом столь же сокрушительный удар (точнее — тот же самый удар) наносится по товарному обороту, в бесстрастном равенстве которого в спокойные времена собственность находила нередко укрытие и оправдание.
Еще меньше от этого удара может защитить отсылка к самоценности и неприкосновенности личности.
Перед лицом натиска, черпающего свой эсхатологический пафос в торжестве разрушения, остаются лишь доводы крайнего, последнего смысла. Русской философией, никогда не чуждой отечественной эсхатологической традиции, они изложены так; "Процесс развития мучительно медленный, и в нем неизбежны стороны, обидные своей прозаичностью и мелочностью", но "должен до конца совершиться нейтральный прогресс очеловечения человечества, элементарного освобожде-
' Дюби Ж. Европа в средние века. С. 35. В известной нам истории богатство чаше всего и выступает как излишества.
ния человеческих сил"; "задача истории — в творческой победе над источником зла, а не в благополучии. Для свободы выбора человечество должно: 1) стать на ноги, укрепить свою человеческую стихию и 2) увидеть царство правды и царство лжи, конечную форму обетовании добра и обетовании зла. Первое условие достигается нейтральным гуманистическим прогрессом, элементарным освобождением человечества"',
Соответственно и "задача права вовсе не в том, чтобы лежащий во зле мир обратился в Царство Божие, а только в том, чтобы он до времени не превратился в ад"2.
Только на этой почве "нейтрального гуманистического прогресса и элементарного освобождения человечества" мы можем уверенно утверждать, что собственность не зло, а если и не конечное добро, то во всяком случае путь к добру и иного пути не найдено.
Нейтральность собственности, играющей, конечно, одну из центральных ролей в становлении человечества на ноги, делает излишним и, пожалуй, неверным всякий пафос при изложении основ ее возникновения и' бытия, но такой пафос становится оправданным, когда речь идет о противостоянии попыткам упразднения собственности и права, значит, попыткам не допустить "элементарного освобождения" человека.
Установленная так самоценность собственности позволяет вернуться к справедливости уже в этих рамках. Многозначность и многофункциональность справедливости, без сомнения, требуют таких уточнений.
Повышенная нагрузка на категорию справедливости собственности возникает на почве неполной урегулированности средствами позитивного права, отягощенной, конечно, и правовым нигилизмом, стремящимся противопоставить справедливость праву даже в собственно юридических рамках. Но если собственность — понятие юридическое, причем самоценное, ' как право, то справедливой будет любая собственность, полученная по праву.
Конструктивность категории "справедливость" применительно к собственности может обнаружиться, следовательно, лишь на почве неурегулированности.
' Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 175—176. Этому подходу очень созвучно высказанное М- Мамардашвили предположение. что, по мысли Канта, в мире вообще не было никогда истинно
морального действия,
2 Соловьев В. С. Оправдание добра. С. 454.
147
В нашем законодательстве о собственности обнаруживается несколько таких не вполне определенных позитивным правом областей, которым и посвящены отдельные главы этой
книги.
Если попытаться обобщить действие проявления справедливости, то можно заметить, например, что является несправедливым отобрание вещи у собственника помимо его воли иначе как по суду; справедливо, что доходы, приносимые вещью, поступают собственнику. Более детальное рассмотрение механизма действия принципа справедливости собственности затрагивает уже суть самой проблемы, оставленной без достаточного внимания позитивным правом.
Глава 10
Понятие собственности
"Теологическая любовь кдефинициям", по выражению Ф. Бро-деля, которой вовсе не чужды и юристы, отводит самое уважаемое место в исследовании определению (дефиниции) понятия. Поискам этого определения нередко предшествуют подразумеваемые упреки или даже прямые сетования в адрес позитивного права, не озаботившегося достаточно исчерпывающими легальными дефинициями. ^
Г.Ф. Шершеневич по этому поводу замечал: "Наш законодатель определяет право собственности", хотя "такие определения бесполезны в законодательстве"'. Трудно, однако, сказать, насколько полезны дефиниции и в науке, во всяком случае, как можно заметить, Г.Ф. Шершеневич ими не увлекался.
В попытках определить собственность через "состояние при-своенности", неявно включающее лицо (через морфему "сво"), можно почувствовать трудное пробивание к идее персонификации этого понятия, которое было бы, вероятно, облегчено, если бы эта постановка была осознана хотя бы путем ссылки на архаичный синкретизм, как это делалось, например, романистами.
Взгляды Гегеля на собственность и договор позволяют говорить об их связи, о взаимопереходе, в известном смысле, следовательно, о тождестве (впрочем, начинает Гегель все же с собственности), однако требования построения системы права заставляют назвать первое право, каким и является собственность хотя бы с точки зрения порядка перечисления.
Но главенство собственности состоит не в том, что это право первое или даже первенствующее, а в том, что именно соб-
' Шершеневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. М.: Спярк, 1995. С. 16.
149
ственность, как это показано выше, является наиболее полным воплощением личности в вещи.
Качества главного, основного в системе права предопределяют подходы к его пониманию.
Неизбежно при этом обнаружение некоторой простоты определений собственности, даже бедности. Нужно отметить, что такая простота совершенно неизбежна, поскольку речь идет о главной, центральной категории права, от которой так или иначе производятся другие правовые отношения. Если, следуя Аристотелю, принять собственность за некоторую сущность, то "сущность по природе первичнее отношения, последнее походит на отросток, на вторичное свойство
сущего".
Отделить все эти иные отношения — значит определить их, ограничить. Всякое определение — это ограничение. (Определить — значит положить предел, границу, т.е. ограничить, точно так же латинский синоним дефиниция (defmitio) буквально переводится как ограничение, установление границ.) О собственности поэтому можно сказать лишь то, что это наиболее полное, неограниченное право, право вообще. Тогда все другие права образуются ограничением права собственности'. Но если ограничение достигается определениями, то наиболее неограниченное право наименее определено. Его сила именно в отсутствии определений, в возможностях, в способности в качестве правового первоначала развернуться в любом направлении и наполниться любым содержанием.
То, что самое сильное право имеет самые малые определения, не должно, следовательно, нас пугать. Напротив, когда собственность определяют чересчур многословно, то это скорее всего означает попытки ее ограничения.
Знаменитая дефиниция французского Гражданского кодекса уже упоминалась: "Собственность есть право пользоваться и
' С технической (но не с исторической) точки зрения буквально так образуются лишь вешкые права (права на чужие веши). А обязательственные права в силу дуализма гражданского права, о котором уже говорилось, могут рассматриваться как производные от собственности только опосредованно.
В то же время "в странах англосаксонской системы права традиционно преобладает другая точка зрения, согласно которой и вещные, и обязательственные права рассматриваются как разновидности права собственности или как различные права собственности, даже если это принадлежащие разным лицам частичные права на один объект. В последние годы эта точка зрения получает широкое распространение и в странах континентальной системы права (в ФРГ, Франции, Италии и др.)" (Лазар Я. Собстнеиность в буржуазной правовой теории. М.. 1985. С- 37).
150
распоряжаться вещами наиболее абсолютным образом, с тем чтобы пользование не являлось таким, которое запрещено законами или регламентами" (ст. 544 ФГК). Если согласиться с А.А, Рубановым в том, что указание на пользование и распоряжение отражало лишь политическую конъюнктуру, а не суть собственности, остается только определение собственности как наиболее абсолютного права на вещь.
Германское гражданское уложение гласит: "Собственник веши может, насколько тому не препятствует закон или права третьих лиц, обращаться с вещью по своему усмотрению и исключать других от всякого воздействия на нее" (§ 903 ГГУ)'.
Японская доктрина определяет право собственности как полное господство над вещью2.
Везде в развитом праве мы найдем весьма простые легальные понятия собственности3- Но это, повторюсь, никак не означает неразвитости, слабости самого права собственности, Видимо, в понятие собственности следует включить и ряд ее свойств4,
Исключительность означает, что никакое иное лицо не может иметь на ту же вещь того же права — права собственно-
' Известны дебаты в рейхстаге по поводу собственности при принятии ГГУ. Если представитель католического центра протестовал против "ложного, негерманского" понимания собственности, утверждая, что "мы не знаем в германском праве подобного абсолютного понятия собственности: оно привнесено из римского права... Юридическое понятие собственности следует формулировать уже... Тот, кому дана собственность, не может распоряжаться ею по своему произволу или усмотрению", то авторы проекта, известные юристы, заявляли:
"Это не римское изобретение, но то понятие собственности, которое лежит в основе всякого права... никакое другое понятие собственности вообще невозможно,.. Свобода собственности необходима для всех нас... Вся наша общественная и нравственная свобода, которой мы обладаем как индивиды, самое драгоценное благо, которое мы все имеем, становится дня нас единственно возможным благодаря праву свободной частной собственности". (Цит. по: Савельев ВА. Германское гражданское уложение. М.: Изд-во ВЮЗИ, 1983. С. 42—43.)
2 Сакаэ Вагаиума, Тору Ариидзуми. Гражданское право Японии: В 2 кн. Книга первая. М-: Прогресс, 1983. С. 163.
3 Что касается наших традиций, то есть смысл напомнить, что Д. И. МеЙ-ер определял право собственности как "полнейшее, сравнительно с другими правами, господство лица над вещью" (Русское гражданское право. Ч. 2. М., 1997. С. 5).
А.В, Венедиктов определял право собственности как право "использовать вещь своей властью и в своем интересе".
У А.В. Бенедиктова мы найдем и определение собственности как "права всеобъемлющего, высшего, наиболее полного, абсолютного, неограниченного, исключительного господства над вещью1', в котором эмпирическое перечисление свойств перерастает уже в обобщение.
А Эти свойства характеризуют также и другие вещные права, поскольку это не входит в противоречие с их смыслом.
151
сти. Собственник всегда исключает всех других от собственности на данную вещь'.
Исключительность характеризует самую суть собственности. Легче всего понять это фундаментальное качество, если вспомнить, что право собственности, как мы уже говорили, раскрывается через договор, в договоре стороны взаимно признают друг друга собственниками, причем это признание наперед в нем содержится. Лицо должно сначала признать другое лицо собственником, чтобы затем присвоить путем обмена его вещь. Если потом окажется, что это другое лицо было не вполне собственником, т.е. имелись и другие собственники на ту же вещь (что означает отсутствие исключительности)2, то, значит, и у приобретателя не возникло полного права на вещь, оно неокончательно, неполноценно. Тогда, очевидно, исключается следующий акт товарного обмена. Но при таких условиях невозможен нормальный оборот. Поэтому в интересах оборота — установление безусловной исключительности, избавляющей стороны от сомнений по поводу полноты и окончательности возникающих у них прав на вещи.
Имея в виду исключительность, следует ожидать, что известная неопределенность понятия собственности в римском праве должна была привести к соответствующим последствиям и в праве договорном.
Действительно, применительно к основному обменному договору — купле-продаже было "достаточным, чтобы вещь перешла в состав имущества покупателя. Нет необходимости устанавливать какое-либо право на купленную вещь, необходимо только предоставление пользования правом". Оспаривая уместность в современном законодательстве этого положения римского права, отстаиваемого Виндшейдом, Г.Ф. Шершене-вич критикует его именно с позиций интересов оборота, подчеркивая, что "обмен допустим при условии, что каждая сторона предоставляет другой возможность полного распоряжения вещами"3. , i

<< Предыдущая

стр. 5
(из 14 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>