<< Предыдущая

стр. 7
(из 14 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Фиктивность юридического лица состоит не в том, что, как говорится в классическом решении Верховного Суда США, "корпорация — это искусственное образование, невидимое, неосязаемое и существующее только с точки зрения закона"1. В этом смысле и обязательство, и собственность, и другие юридические явления должны быть охарактеризованы как неосязаемые2. Суть фикции состоит в том, что юридическое лицо ^ рассматривается как квазифизическое лицо, квазиперсона,. причем и последнее также неосязаемо, несмотря на упомина— ние физичности, хотя, безусловно, первично, имеет реальной;
юридическое бытие (в противоположность искусственности' фикции). Путем этой фикции, с одной стороны, известные из J хозяйственной практики отношения разом вводятся в юридическую сферу, а с другой ˜ возникает целый шлейф не всегда предсказуемых последствий, связанный с автоматическим распространением признаков лица (которое с этого момента приоб-
' См.: Платонова И. О правовом положении предпринимательской корпорации в США // Хозяйство и право. 1997. № 1. С. 134.
д Именно этот аспект подчеркивает И. Покровский, отмечая, что "понятие субъекта прав есть вообшс некоторое техническое, условное понятие,
ретает также новое значение "лица вообще") на вновь появившееся "лицо юридическое".
Нужно подчеркнуть, однако, что обнаружение фикции отнюдь не означает, что соответствующая юридическая форма позволяет не считаться с собой. Применительно к юридическому лицу это следует понимать и в том смысле, что оно полностью вытесняет и заменяет собой всех стоящих за ним иных лиц.
Кажется, например, что этому противоречит утверждение Г. Шершеневича о том, что "акционеры являются предпринимателями, действующими в обороте именем юридического лица"'. Но в действительности этим подчеркивается именно то, что в акционерных обществах "личному элементу мало места"2, т.е. участие сводится к функции персонификации капитала. Если перенести эту проблему в иное русло, можно отметить проводимое современной судебной практикой разграничение участия физических лиц в обороте с потребительскими и иными целями, причем иные цели — это прежде всего получение прибыли. Например, Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда РФ указала, что договор, по которому истец вкладывал деньги в игру с целью получения дохода в виде выигрыша, не является потребительским3,
При этом, как можно видеть, речь не идет о приобретении статуса предпринимателя, а значит, и определение акционеров как предпринимателей не следует толковать в специально юридическом смысле,
Любое общество переживает обязательный начальный момент, момент своего рождения, который состоит в наделении его тем или иным имуществом4, хотя формально оно возникает с его регистрацией.
Наделение имуществом в какой-либо форме (пусть не в виде вещей) — обязательное условие. Например, при рассмотрении одного из дел Пленум Высшего Арбитражного Суда РФ указал, что "предприятие не может быть признано юридическим лицом без наличия у него обособленного имущества"5.
Шершеиееич Г.Ф. Учебник торгового права. С. 162-
1 Там же.
3 Бюллетень Верховного Суда РФ. 1997. № 2. С. 6.
* Наделение имуществом — это акт собственника (учредителя), следовательно, сделка (двух- или многосторонняя (учредительный договор) или односторонняя). В качестве сделки этот акт может быть оспорен по обшим основаниям, в том числе по мотиву пороков воли (обман, заблуждение и др.). Именно договорная природа учредительства допускает возможность "исключения" учредителя, которой, однако, противится вся всшная сторона
'?n*Y ivrii/nn»"i*e
В этот момент наделения имуществом между обществом и учредившим его собственником возникают правовые отношения, которые нуждаются в подробном рассмотрении.
В принципе здесь возможны два варианта: в первом случае собственник, создавая общество, не выпускает его из своей имущественной сферы и тем самым расширяет свою экспансию; во втором — собственник отсекает от себя часть имущества, отдает его полностью и получает взамен определенные права в отношении отделенного имущества.
Практически между этими двумя способами создания юридических лиц возможны и необходимы переходы, однако в силу дуализма права, строгого деления его на вещные и обязательственные права указанные два варианта приобрели полярный, взаимоисключающий' характер.
В первом случае возникает тотальный собственник, объединяющий созданные им общества. Поскольку отделения собственника от включенного им в оборот имущества не произошло, постольку собственник отвечает по обязательствам общества сам. При достаточно большом количестве действующих обществ собственник, естественно, уже не в состоянии своей волей охватывать все принимаемые решения и вследствие этого его ответственность по долгам созданных им юридических лиц теряет основания, ведь имущество -— это только база ответственности, а основание — это поведение, акт собственника. Эта коллизия искажает механизмы оборота и, создавая угрозы праву, требует разрешения.
В силу упомянутого дуализма права разрешение коллизии приобретает крайний характер: имущество общества признается его собственностью, что означает отделение общества от учредившего его собственника. "
Дело представляется так, будто собственник, как это происходит при договоре, обменивает свое имущество, передаваемое обществу, на получаемое в результате этого право по отношению к этому предприятию.
Аналогия с договором вполне оправданная, но все же неточная.
Во-первых, права учредителя по своему объему и содержанию неэквивалентны отданному имуществу; более того, эквивалентность из отношений учреждения вообще устранена.
' Здесь кажется уместным высказывание М, Фуко по поводу форм мышления: "Вследствие принципиального разрыва внутри западного мира вопрос стоит уже не о подобиях, а только о тождествах и различиях" (Фуко М. Слова и вещи. С. 85). Вытекающие из основ права ^продукта прежде всего западной цивилизации) неустранимая дискретность, разрыв вместо перехода предопределяют все дальнейшие трудности.
1S6
Конечно, ряд правомочий (права на дивиденд, права на участие в управлении и др.) носит количественный характер, но выражен не в эквиваленте, а в пропорции. Можно, кажется, считать это частным случаем приравнивания. Но здесь — и это главное — приравниваются не противостоящие лица — учредитель и общество, а учредители между собой.
А вот отношения учредителя с обществом вообще не могут приравниваться. Может случиться, что учредитель отдал гораздо больше, чем получил от общества, может быть наоборот, причем и то и другое в равной мере правомерно. Это весьма далеко от обмена, если только не толковать обмен крайне широко.
• Тогда можно обнаружить, что в обмен на выделенное обществу имущество собствеяник на столько же уменьшает свой риск. Так как риск в любом случае не может быть представлен как вещь, то и возникают, собственно, трудности квалификации прав учредителя.
Во-вторых, собственнику (учредителю) в момент учреждения общества противостоит не такое же лицо, т.е. обладающий своей волей субъект, а нечто, получающее свою волю извне, и прежде всего от самого учредителя. Более того, как правило, само это лицо еще не существует в момент учреждения. Между тем обычный юридический источник получения прав из договора — воля противной стороны. Поэтому, например, посредством стипуляции', или односторонней сделки, можно лишь обязаться передать что-то, но не получить прав.
Видно, что возникающие у собственника (учредителя) права хотя и имеют относительный2 характер, но не могут быть без всяких сомнений отнесены к обязательствам3. Эти сомнения
' Стипуляция в классическом праве — устное заявление (обычно в форме ответа на вопрос, т.е. обещание), порождающее строго одностороннее и абстрактное обязательство.
] То есть относятся к конкретному обществу (юридическому лицу), а не к неопределенному кругу лиц, что присуще абсолютным правам.
3" Особый характер учредительного договора о создании предприятия подчеркивает О.Н. Садиков, утверждая, что "ввиду особенностей учредительного договора безоговорочно переносить на него традиционные общие циви-лнстические понятия нельзя" (Садиков О.Н. Учредительный договор и его правовые особенности // Государство и право. 1994- № 6. С. 90).
Колер относил права участия акционеров, членов горных предприятий и обществ к "правам на ценность", которые он рассматривал как разновидность вещных прав (другая форма вещных прав — "права на субстанцию", предусматривающие пользование, — суперфиций (право застройки) и т.п.). (см.: Эннекцерус Л. Курс германского гражданского права. Т. 1. Полутом 1. С. 266). Сам Эннекцерус говорил о "правах участия" в отличие от обязательственных прав.
Ср. также с высказанным в связи с проблемой разграничения собственности и контроля мнением Берли и Минса, считающих, что "акционеры выступают как носители права собственности" (см.: Рубанов А.Л. Указ- соч. С. 112).
187
должны быть, конечно, отнесены всецело на счет системы права, не допускающей иных прав, кроме вещных и обязательственных.
Примером немедленно возникающих теоретических осложнений при попытке решения такой известной практической проблемы, как внесение государственного имущества в уставный капитал коммерческих организаций (помимо приватизации), когда учредитель не теряет права государственной собственности, могут послужить высказанные предложения считать, что вкладом в этом случае следует считать "право пользования как способ реализации права собственности на стоимостное выражение эксплуатации объекта"'.
Хорошо видно, как это решение колеблется между признанием "права пользования" самостоятельным правом (что приводит к одному из вариантов расщепленной собственности) и приравниванием "стоимостного выражения эксплуатации объекта" к объекту права, своего рода "бестелесной вещи" (res incorporates). Эти трудности носят, конечно, системный характер и лишний раз показывают глубинный характер коллизии, на которой выстроена вся конструкция прав учредителя.
Сама идея передачи права пользования и владения в качестве вклада в уставный капитал — это не результат авторской импровизаций. Почвой для нее, надо полагать, стал л. 17 постановления № Vg Пленума Верховного Суда РФ и Пленума Высшего Арбитражей) Суда РФ от 1 июля 1996 г. "О некоторых вопросах, связанных с применением части первой Гражданского кодекса РФ"2, что, однако, не проясняет юридической природы возникших отношений.
' Зинченко С., Забелин О., Волошин А, Государственные и муниципальные органы — соучредители коммерческих организаций: проблемы, решения // Хозяйство и право. 1997. № 10. С. 28.
Можно также отметить смысловую и терминологическую связь с приведенными суждениями Колера о праве "на ценность" и "на субстанцию", что в ешс большей степени относится к формулировкам обсуждаемого здесь постановления № ''/„ Пленума Верховного Суда РФ и Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ от 1 июля 1996 г. "О некоторых вопросах, связанных с применением части первой Гражданского кодекса РФ".
2 "Следует исходить из того, что имущество в натуре, внесенное учредителем в уставный капитал хозяйственного товарищества или общества, принадлежит последним на праве собственности. Исключение составляют лишь случаи, когда в учредительных документах хозяйственного товарищества (хозяйственного общества) содержатся положения, свидетельствующие о том, что в уставный (складочный) капитал учредителем передавалось не имущество в натуре, а лишь права владения н (или) пользования соответствующим имуществом" (Бюллетень Верховного Суда РФ. 1996. № 9. С. 4).
188
Трудность их квалификации вызвана не только тем, что здесь проявляется уже отмеченное нами сопротивление, вызванное необходимостью разграничения вещных и обязательственных прав учредителя, но и известной неточностью, произвольностью определения собственности через пресловутую триаду правомочий, которой следует постановление высших судебных инстанций и терминологически, и логически. Действительно, какое право получает учрежденное общество, если ему передаются лишь "права владения и (или) пользования"? Это право не может быть вещным по той причине, что такие вещные права неизвестны Гражданскому кодексу РФ,(еспи искать аналог среди классических типов, то им был бы, видимо, узуфрукт),
Следовательно, это право обязательственное, а не вполне понятное противопоставление "имущества в натуре" и прав владения и пользования тогда объясняется из нормы п. 6 ст. 66 ГК РФ, в которой разделяются такие способы вклада, как вещи и права, и тогда вкладом следует признать именно права, но не вещь, а слова "в натуре" нужно понимать как указание на вещественную, т.е. натуральную, форму вклада. Теперь встает вопрос о дальнейшей квалификации возникшего у общества в результате совершенного таким образом вклада обязательственного права. Оно достаточно близко к праву на вещь арендатора, отличаясь от него бессрочным характером (если общество, как обычно, создано без ограничения сроком), что скорее характерно для купли вещи. Здесь полезно напомнить о том, что в истории права грань между куплей-продажей и арендой была некогда довольно хрупкой', и обнаружение в нашей пограничной ситуации таких первичных качеств нельзя считать неожиданным. Сама же нетипичность обязательственного права в отличие от вещного не выводит его за пределы права.
Из природы возникшего права следует, что отчуждение вещи (ведь распорядительная власть остается у собственника) и перемена собственника2 не влекут изъятия имущества у общества, т.е. прекращения "прав владения и пользования", однако
' В римском праве имеется достаточно свидетельств этого рода. На слабое разграничение аренды и купли-продажи в русском крестьянском быту обращал внимание Г.Ф. Шершепевич. Он отмечал также "смешение понятий" в римском и следовавшим за ним французском праве путем допущения при продаже не установления какого-либо права на купленную всшь, а тольхо 'предоставления пользования правом" (Шершенееич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. С. 318).
2 Здесь, впрочем, возникает известная и не всегда имеющая решение проблема передачи собственности при отсутствии владения и,значит. невозможности совершить традицию.
189
при этом прежний собственник сохраняет свои права учредителя, например акционера, если только по условиям договора об отчуждении веши не предусматривалась передача всех акций. Если иметь в виду эту ситуацию, то иным смыслом наполняется правило: при ликвидации общества' имущество передается собственнику (а им может уже быть и не учредитель, а другое лицо).
Конечно, общество следует признать законным владельцем, располагающим наряду с собственником вещной защитой в отношении переданного имущества. Как законный владелец, общество не может приобрести полученное имущество по давности, ведь такое приобретение доступно только незаконному владельцу.
Что касается возможности "выхода" учредителя вместе с имуществом из общества, то с известными оговорками она может быть признана лишь в обществах с ограниченной ответственностью, а природа акционерных обществ едва ли допускает такую постановку вопроса, ведь выход из акционерного ' общества осуществляется только путем продажи акций.
Рассмотренная частная проблема, вызванная практически- :
ми нуждами, позволяет еще раз убедиться, сколько сложно- :
стей фундаментального плана таят в себе отношения между учредителем и обществом. Понятно, что принятая большинст- , вом юристов квалификация прав учредителя по отношению к | предприятию как обязательственных, хотя и наиболее близка ? к сути дела, все же не может исчерпать всех проблем. 1
Нельзя поэтому считать простым недоразумением известное логическое противоречие между нормами ныне отмененных ст. 14 Закона РФ "О собственности" и ст. 11 Закона РФ "О предприятиях и предпринимательской деятельности", которые вызвали в свое время множество откликов.
В первой норме было сформулировано общее правило: пред- \ приятия обладают правом собственности на имущество, переданное им в форме вкладов и других взносов участниками, а также полученное в результате предпринимательской деятель-1 ности.
А в п. 3 ст. 11 Закона РФ "О предприятиях и предпринимательской деятельности" указывалось, что имущество товарищества с ограниченной ответственностью (акционерного об-
' Ситуация банкротства не столь однозначна и. кажется, может повлечь' за собой обрашение взыскания на имущество, если, например, встает во-, прос об ответственности учредителя или даже и по иным соображениям.
190
щества закрытого типа) принадлежит его участникам на праве общей долевой собственности.
Очень показательно, что русское дореволюционное законодательство также "смешивало общую собственность с правом акционерной компании на имущество"', и это тогда также вызывало критику с известных нам сегодня позиций. Устойчивость этого взгляда затрудняет квалификацию его как простого недоразумения и заставляет дать ему все же иную оценку, суть которой должна сводиться к признанию наличия в отношениях учредителя с обществом внушительного массива качеств, роднящих их с вещными правами .'Среди этих качеств следует, конечно, отметить право на получение стоимости части имущества при выходе из общества с ограниченной ответственностью, преимущественное право покупки доли (акции) в обществе с ограниченной ответственностью и закрытом акционерном обществе, принятие некоторых наиболее важных решений в обществе с ограниченной ответственностью при условии единогласия.
Близкое сходство мы легко находим в праве общей собственности.
Весьма определенная позиция законодателя, продемонстрированная в ст. 48 ГК, отдающая приоритет цельности системы права, не может, конечно, сама по себе устранить проблему, имеющую историческое происхождение и коренящуюся в несовпадении оснований и разных источниках происхождения таких глубинных явлений права, как его разделение на вещные и обязательственные права, с одной стороны, общую собственность (саму по себе, как известно, аномальную) — с другой, и, наконец, феномен юридического лица. Именно невозможность совместить все эти явления на одном основании и привела к возникновению проблемы природы имущественных прав учредителя.
Хотя решение, предложенное в ст. 48 ГК, критикуется2 и, видимо, будет критиковаться, решение проблемы следует все же искать не на пути противопоставления этой общей нормы иной, а на пути детализации, более тонкого регулирования всего комплекса отношений, допуская в его рамках известную дифференциацию.
Едва ли при этом можно вообще рассчитывать, что данный вопрос может быть решен только законодательными средства-
' Шершеневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. С. 213. ) См., напр. Андреев В. К. Гражданский кодекс Российской Федерации и новейшее законодательство// Государство и право. 1996. № 4- С. 115—116.
191
ми. Реальным, практически значимым выводом из обсуждаемой проблемы должно быть осознание того обстоятельства, что при разрешении конфликтов, возникающих в сфере отношений учредителя с обществом, безоговорочное применение норм обязательственного права (как, впрочем, и вещного) не всегда приводит к успеху,
Закон позволяет сформулировать общий подход, который состоит в том, что права учредителя в отношении созданного им общества — обязательственные, но это нетипичное обязательство как по способу возникновения, так и по содержанию.
Например, в судебной практике возникла такая проблема. Общим собранием акционеров было принято решение о выплате дивидендов. Однако для исполнения этого решения не хватило средств. В результате дивиденды были выплачены только некоторым акционерам, причем с большой просрочкой. Этим же акционерам были одновременно выплачены и проценты по основаниям ст. 395 ГКза время просрочки. Те акционеры, которым не были выплачены ни дивиденды, ни проценты, оспорили выплаты в суде*.
Перед судом встал вопрос о квалификации возникших отношений.
Ст. 48 ГК не допускает иной их природы, кроме обязательства. В силу денежной формы дивиденда это обязательство денежное. И тем не менее проблемы его идентификации этим еще не исчерпаны^ -
Прежде всего трудно определиться -- договорное или вне-договорное это обязательство; ведь против каждого из этих предположений имеются веские доводы.
Непосредственно договорную природу отношения учредителей с обществом носят лишь на стадии создания общества, причем этот договор применительно к акционерным обществам квалифицирован как договор о совместной деятельности по учреждению общества2.
Значит, действие этого договора исчерпывается созданием общества, и с моментом создания договор прекращается достижением цели (исполнением).
' Как можно судить, применимость начисления процентов за просрочку выплаты дивидендов не вызывает сомнений у большинства специалистов. См., напр.: Кравченко М. Выплата дивидендов, или Когда право становится обязанностью; Клименко А. Объявил—плати // Экономика и жизнь. 1997. № 43-
1 См. п. 3 постановления Пленума Верховного Суда РФ и Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ от 2 апреля 1997 г. № V, "О некоторых вопросах применения Федерального закона "Об акционерных обшсствах" // Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1997. № 6. С. 13.
192
Кроме того, сам договор совместной деятельности не имеет характера денежного обязательства по своей природе. То же можно сказать и об учредительном договоре общества -с ограниченной ответственностью, который также не создает денежных требований для учредителей. Его действие после создания общества столь же сомнительно, и изменение состава учредителей в процессе деятельности общества никак не может быть увязано с изменением учредительного договора, а распространение силы договора на лиц, в нем не указанных и его не заключавших, едва ли возможно.
Мало оснований конструировать и воображаемый договор, заключаемый акционером с обществом в силу приобретения им акции. Кроме очевидной искусственности такой конструкции, само общество никак не может участвовать в таком договоре, поскольку акции на фондовом рынке приобретаются у другого акционера, и при этом взаимоотношения с обществом не обсуждаются. С содержательной точки зрения трудно считать имеющими договорное происхождение те права, суть которых не зависит от воли обоих участников, а определяется главным образом законом.
Легкоуязвим и противоположный подход, если считать денежное обязательство общества перед учредителем внедоговор-ным, ведь нормальное основание этого обязательства все же включает сделку (обычно наряду с другими фактами), совершаемую участником с целью получить конкретные права по отношению к обществу.
Мы имеем, если позволительно так сказать, обязательство слабоартикулированной принадлежности и можем более или менее уверенно опираться только на общие нормы об обязательствах.
Если в нашем деле оставаться на этой на почве, то для выплаты процентов по ст. 395 ГК потребуется доказать факт использования обществом денежных средств акционера, что само по себе и было почвой возникшего конфликта, ведь в отношениях общества с акционером отсутствует, как говорилось, эквивалентность, и здесь возникновение обязательства должника отнюдь не всегда означает "умаление" имущества кредитора даже при самом широком толковании.
В известной мере эти рассуждения, питаемые ощущением несправедливости выплаты процентов как таковой, подтверждаются и правилом ст. 96 ГК о распространении на акционеров риска убытков (в пределах стоимости акций), связанных с деятельностью общества. Это несение риска, т.е. сохранение
7—3191 J93
связи учредителей с обществом, затрудняющее использование оппозиции свое—чужое', необходимое для уверенного применения механизма ст. 395 ГК РФ, и создает препятствия, как представляется, при отнесении на общество обязанности выплаты процентов по этим основаниям.
Отсюда можно вывести и иное следствие: при выходе учредителя из общества его права преобразуются, поскольку он больше не участвует в прибылях и не несет вместе с обществом его рисков. Соответственно исчезает специфика учредительских отношений, И возникшие в связи с выходом из общества обязательства подчиняются уже общим правилам, в соответствии с которыми стороны выступают в стандартных ролях кредитора и должника.
По своему содержанию права учредителя в отношении общества выступают как набор правомочий по контролю за обществом, в Том числе участие в его управлении и решении важнейших вопросов деятельности общества, и правомочий имущественного характера (получение части прибыли, в том числе дивидендов, право на отчуждение своих прав (продажа акции, уступка доли (пая), право на часть имущества при ликвидации).
Проблема нетождественности учредительских прав обязательственным обнаруживается не только в части имущественных отношений, но и в сфере управления обществом. Это можно заметить в такидьочень типичных делах,
Н.П. Поклад, С^А. Кильченко, Г.А. Кузьмин являлись учре-дителями созданного ими в 1993 г. АОЗТ "Дельта". Одним из главных направлений деятельности АОЗТ "Дельта" являлось приобретение ценных бумаг, для чего использовались главным образом личные средства учредителей, внесенные ими в установленном законом порядке.
Ценные бумаги приобретались для участия в управлении соответствующими предприятиями — эмитентами приобретаемых акций. Иных целей, в том числе и перепродажи акций, учредители не ставили.
8 февраля 1995 г. генеральный директор Степыкин В.А. продал ТОО "Руслан-2" (покупателю) все принадлежащие АОЗТ "Дельта" акции АО "Элеватормельмаш" в количестве 16 452 штуки, которые являлись основным активом общества, по их балансовой цене — 27 968 400 руб.
' Впрочем, в обществах с большим количеством акционеров, где выше степень отчуждения, применение ст. 395 ГК РФ оказывается проше.
194
Учредители АОЗТ "Дельта" оспорили эту сделку, так как она была непосредственно направлена не на извлечение прибыли, а на передачу контроля над АО м Элеватормельмаш" ТОО "Руслан-2", учредители которого были тесно связаны лично со Степыкиным. В связи о этим Степыкин при совершении этой сделки не стал согласовывать ее с иными учредителями, а поступил вопреки их правам и интересам.
Ленинский райсуд г. Ставрополя решением от 7 февраля 1996 г. иск удовлетворил и вынес решение о возврате сторон в первоначальное положение. Суд исходил из того, что истцы имели право общей долевой собственности на имущество АОЗТ "Дельта", в том числе на имеющиеся на балансе акции, и без их согласия нельзя было распорядиться этим имуществом. При этом суд учитывал не только организационно-правовую форму предприятия, но и условия соглашения о его создании.
Президиум краевого суда отменил это решение по протесту зам. председателя Верховного Суда РФ и указал, что с принятием Гражданского кодекса РФ в силу ст. 48, бб ГК все имущество хозяйственных обществ принадлежит им на праве собственности и тем самым учредители не имеют права на это имущество. А поскольку сделка была совершена в период действия ГК РФ, постольку доводы истцов, основанные на праве общей собственности, лишены оснований.
* Истцы оспаривали это решение по следующим причинам. В соответствии со ст. 5 Закона РФ "О введении в действие части первой Гражданского кодекса Российской Федерации" по гражданским правоотношениям, возникшим после введения ее в действие, часть первая Кодекса применяется к тем правам и обязанностям, которые возникнут после введения ее в действие.
У сторон по делу возникла общая долевая собственность на имущество АОЗТ "Дельта" в силу п. 3 ст. 11 Закона РФ "О предприятиях и предпринимательской деятельности".
При этом, как установлено судом, а президиум признал, что фактические обстоятельства судом установлены верно, в намерения сторон действительно входило создание общей собственности. Следовательно, общая собственность возникнув в 1993 г., в момент приобретения спорных акций (которое имело место также до принятия нового Гражданского кодекса РФ) уже не могла исчезнуть в силу одного только принятия Кодекса.
Думается, однако, что основа конфликта даже не в расхождении между старым и новым законодательством о правах на
195
имущество хозяйственного общества. Едва ли ситуация, суть которой в том, что директор общества, созданного для управления другими обществами, распродал все инструменты для управления, будет менее острой, если все описанные события произошли на почве только Гражданского кодекса РФ.
Аналогичным можно считать такое дело. Т. и Р. были учредителями в равных долях общества с ограниченной ответственностью "ВиА", которое в основном занималось предоставлением транспортных услуг. Директором общества являлся- Р. Между учредителями возник конфликтов процессе которого Р. как директор заключил договор с К. (своей родной сестрой) о продаже ей объекта недвижимости — производственного здания стоимостью более 300 млн. руб., которое было единственным реальным активом, но деньги от покупателя в общество не поступили.
Договор был оспорен в суде как незаконный и притворный^ в том числе и по тому мотиву, что директор вышел за пределы своей компетенции,
Еще более характерным можно считать другое дело, неоднократно рассматривавшееся судами, которые давали спору различную оценку.
Муниципальное предприятие "Радуга" перечислило РСУ без оснований денежную сумму 93 млн, руб. Затем директор предприятия "Радуга" О. лично явилась в РСУ и часть этой суммы получила наличными, а часть по ее указанию была перечислена двум работникам, предприятия, которые, как они заявили суду, вручили полученные ими в банке средства в руки О. Все эти средства также не поступили в кассу МП "Радуга". После увольнения О. МП "Радуга" предъявило иск РСУ о возврате неосновательно полученных средств, указывая, что произведенные РСУ выплаты нарушают установленный порядок исполнения денежных обязательств и, как ненадлежаще исполненное, обязательство не прекращено. Ответчик возражал против иска, ссылаясь на то, что любые действия директора независимо от их правомерности — это действия самого предприятия, а значит, и вручение денежных средств директору в любом случае — надлежащее исполнение обязательств перед предприятием.
Во всех этих делах возникал один и тот же вопрос: вправе ли орган юридического лица совершать любые действия, кроме прямо ему запрещенных, или распорядительные акты органа ограничены целью деятельности хозяйственного общества? Если иметь в виду, что в цели деятельности воплощен интерес
196
учредителей, то конфликт предстает как уже знакомая нам проблема формы и объема прав учредителя по отношению к обществу, которое, когда речь идет о сделках, сосредоточено в лице своего органа управления.
Применительно к акционерным обществам проявление вещной природы прав учредителя выражено прежде всего в его участии в совершаемых обществом крупных сделках (а также в праве требовать выкупа акций в указанных в ст. 75 Закона РФ "Об акционерных обществах" случаях). Обсуждая практику применения этой нормы, Пленум Верховного Суда РФ и Пленум Высшего Арбитражного Суда РФ? опираясь на п. 1 ст. 78 названного Закона, указали, что нормы, определяющие порядок заключения акционерным обществом крупных сделок, не распространяются на сделки, совершаемые обществом в процессе осуществления обычной хозяйственной деятельности независимо от стоимости имущества, приобретаемого или отчуждаемого по такой сделке (п. 14 постановления Пленума Верховного Суда РФ и Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ от 2 апреля 1997 г. № Уд "О некоторых вопросах применения Федерального закона "Об акционерных обществах"^. -
Из этой нормы вытекает следствие, которое мы уже могли заметить в приведенных выше делах: поводом для столкновения интересов учредителя и общества является не столько размер сделки (он предопределяет лишь остроту конфликта), сколько ее направленность на возрастание или уменьшение реальных активов общества, которые, несмотря на ст. 48 ГК РФ, продолжают восприниматься учредителями как свои. Это реальное столкновение интересов приобрело весьма острый характер, о чем свидетельствует не только количество возникающих споров о недействительности сделок, совершенных директорами (при значительной латентности этого явления), но и большое число распавшихся и прекративших работу коммерческих организаций, учредители которых не смогли найти удовлетворительные формы текущего контроля за управлением своим обществом, не желая согласиться с преобладающим сегодня постулатом о том, что директор может все.
Складывается убеждение, что здесь коренится одна из наиболее серьезных угроз хозяйственному развитию. Трафаретную реакцию на обнаружение серьезной проблемы — предложения об изменении закона — едва ли можно считать верной, и в любом случае необходим предварительный анализ имеющихся средств.
Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1997. № 6. С. 18.
Прямо введенные в закон инструменты — взыскание убытков, причиненных обществу, акционерами, владеющими не менее чем 1% акций, с директора, управляющего (п. 5 ст. 71 Закона РФ "Об акционерных обществах"), досрочное смешение директора и др. — не имеют вещного эффекта, т.е. не в состоянии вернуть имущество, которое уже отчуждено.
То, что имеющиеся в законе механизмы неадекватны ситуации, можно видеть из постановления Правительства РФ № 1373 от 30.10.97 г. "О реформе предприятий и коммерческих организаций", утвердившего "Концепцию реформирования предприятий и иных коммерческих организаций", где проблема сформулирована следующим образом: "Низкий уровень*от-ветственностн руководителей предприятий перед участниками (учредителями) за последствия принимаемых решений, сохранность и эффективность использования имущества предприятия, а также финансово-хозяйственные результаты деятельности предприятия. Несмотря на наличие в законодательных и иных правовых актах ряда положений, дозволяющих акционерам (участникам) контролировать деятельность исполнительных органов предприятий, действенный механизм разграничения функций, полномочий и ответственности между акционерами (участниками) и управляющими еще не отлажен"3.
Слабая эффективность тех мер воздействия, которые сводятся к личной ответственности руководителя (и в общем базируются на hopmwi. 3 ст. 53 ГК РФ), состоит в том, что в этих случаях реальноедаоякещение убытков в наших условиях обычно невозможно и потому остается говорить лишь о превентивном, а не восстановительном характере этой ответственности2. Между тем гражданский оборот требует именно полного восстановления утраченного и, столкнувшись с отсутствием адекватных средств, реагирует, как известно, отрицательно, вплоть до сворачивания соответствующих сегментов рынка (а когда речь идет об управлении организациями — это. конечно, то-
' Экономика и жизнь. 1997. № 46. С. 12.
2 В. Ярков справедливо замечает, что "вряд ли при значительном размере убытков можно говорить о компенсационном характере ответственности управляющего" (Яркое В. Зашита прав акционеров по Закону РФ "Об акционерных обществах" с помощью косвенных исков // Хозяйство и право. 1997. № 12. С. 50). Соответственно рекомендация О.Н. Сыропосвой о "целесообразности установить систему ответственности директоров более жесткую по сравнению с американской" (Сыродоева О.Н. Ответственность управляющих компаниями (сравнительной анализ законодательства США и России // Государство и право. 1995. № 10. С. 77) не может достичь цели при наличном легальном имущественном состоянии отечественных управляющих.
198
тальная проблема). Поэтому мы имеем все основания говорить о достаточно остром кризисе в сфере управления, одним из источников которого является юридическая неотрегулированность (если считать другой причиной отсутствие у управляющих средств, достаточных для'возмещения причиненных убытков).
Этот фактор общей несостоятельности руководителей нельзя игнорировать, тем более что в силу своего объективного характера он воздействует не только на экономику, но и на пра-BOi Вспомним, что архаичный институт перенесения силы обязательства должника на поручителей объяснялся наряду с прочими причинами и тем, что" у большинства нет имущественной обеспеченности"'.
В наших условиях отсутствие "имущественной обеспеченности" руководителей с учетом недобросовестности третьих лиц должно приводить к освобождению общества от последствий действий такого необеспеченного руководителя.
Задача состоит в поиске тех средств» которые позволят наряду с персональной ответственностью руководителя компенсировать потери и путем применения механизмов с прямым вещным действием. Такой эффект может возникнуть лишь с признанием заключенных директором (иным органом общества) сделок недействительными.
| Надо полагать, вопрос не решается посредством механизма ст. 173 ГК РФ, регулирующего последствия сделки юридического лица, выходящей за пределы его правоспособности, так как конфликт разворачивается в иной сфере — между органом и юридическим лицом- Стало быть, обсуждаться должна норма ст. 174 ГК РФ, регулирующая ситуацию выхода органа юридического лица за пределы своих полномочий. По смыслу этой нормы приоритет имеет определение полномочий, установленное в учредительных документах, перед таким их объемом, который вытекает из внешне обнаруживаемого уполномочия, адресованного третьим лицам. Аналогичная проблема известна и представительству, что позволило распространить содержание ст. 174 ГК и на представителей.
Сделка по основаниям ст. 174 ГК может быть оспорена лицами, в чьих интересах ограничены полномочия органа общества, значит, такой иск доступен учредителям, поскольку речь идет об учредительных документах.
Теперь нужно определиться с пониманием оснований ос-паривания. Конечно, здесь мы сталкиваемся с двумя возмож-
1 Шершеневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. С. 271.
иыми способами толкования определения полномочий. Первый тяготеет к формальным перечням запретов или дозволений и предполагает выяснение объема полномочий путем сравнения оспариваемой сделки с этим перечнем. По этому пути чаще всего идет практика'. При достоинстве, состоящем в определенности, очевидны пороки этого пути — опасность либо чрезмерного связывания органа, а значит, и юридического лица, либо утраты контроля за его действиями. Нужно учесть и то, что в силу п. 3 ст. 48 Закона РФ "Об акционерных обществах*1, запрещающего расширение компетенции общего собрания акционеров по сравнению с законом, ограничение полномочий директора путем введения процедуры согласования тех или иных сделок с акционерами — приема технически очень неудобного и обычно имевшего смысл лишь дополнительного, "запасного" основания для оспаривания сделки (довольно распространенное до недавнего времени) — теперь стало юридически невозможным, по крайней мере для акционерных обществ.
Другой способ толкования объема полномочий директора в отличие от формального предстает как анализ направленности сделки и исходит из содержания полномочий не просто как переданной компетенции, допускающей только количественные сопоставления, но как юридического основания действий в чужом интересе. В этом отношении обнаруживается родство с деятельностью агента в широком смысле этого слова, что в данном контексте оправдано объединением в одной норме органа и представителй.юридического лица2. В этом случае противоречие чужому интересу, т.е. интересу учредителей, влечет исчезновение самого основания сделки, т.е. полномочия, причем полномочие исчезает не вовсе, а только применительно к сделке, совершенной вопреки той цели, для которой дано правомочие. Проблема полномочия разрабатывается (но далека от окончательного решения) главным образом в теории представительства. Поэтому есть смысл привести суждение из этой области: "Если представитель не превысил своего права на представительство (в особенности полномочия), но злоупотребил этим правом, т.е. сознательно использовал это право вопреки его целям или указаниям доверителя, причем контрагент знал о злоупотреблении или должен был о нем знать, то
' См., напр.: Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1997. № 2. С. 63—64. 2 С.В. Сарбащ говорит о применимости аналогии норм о представительстве к деятельности органа юридического лица (Сарбаш С.В. Ограничение полномочий органов юридических лиц // Журнал российского права. 1998. №6.007-108).
200
сделка не считается заключенной на основании полномочия. Следовательно, в этом случае имеет место представительство без уполномочия, которое нужно обсуждать по правилам § 177 ГГУ'".
Весьма важен хороши видный здесь принцип: полномочие существует лишь постольку, поскольку оно осуществляется в чу-жом интересе (принципала, доверителя, учредителя и пр.). Очевидно, что этот принцип равно применим к действиям как представителя, так и руководителя.
Здесь вполне применима аналогия с шиканой, когда одна только направленность намерен ^превращает формальное пра-вовделикт: "...права предоставляются... не для причинения зла другим. Намерение причинить зло, animus nocendi, является поэтому непременным и единственно надежным критерием шиканы"2.
Такой подход мог бы стать средством разрешения рассматриваемых проблем. Очевидно, однако, что в каждом случае вопрос выхода за пределы полномочий с точки зрения соответствия интересам учредителей, которые в этом смысле тождественны интересам общества, и наоборот становится, конечно, вопросом факта, а поэтому полностью относится к сфере судебной практики. Проведенное в п. 1 ст. 78 Закона РФ "06 акционерных обществах" разделение сделок не только по количественному критерию, но и по направленности применительно к действиям органа общества — это серьезное основание, позволяющее судам давать оценку направленности сделки и с этих позиций судить о превышении полномочий не только применительно к акционерным обществам. Ведь проблема совершенно очевидно связана с деятельностью любой коммерческой, да и некоммерческой организации.
Наконец, для признания сделки, совершенной с выходом за пределы полномочий органа юридического лица, недействительной по основаниям ст. 174 ПС необходимо доказать недобросовестность третьего лица. При формальном подходе, ограниченном, как уже говорилось, количественным сопоставлением имевшихся и предъявленных третьему лицу полномочий, именно это обстоятельство почти недоказуемо, кроме случаев уста-
' Эннекцерус Л. Курс германского гражданского права. Т. 1. Полутом 2- М., 1950- С. 247. § 177 ГГУ говорит о представительстве без полномочия, следовательно. здесь нет почвы предполагать, что речь идет о злонамеренном соглашении представителя с третьим лицом или об иной форме обмана, хотя и такая аналогия не лишена смысла.
1 Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. С. 118.
201
новления полномочий публичным актом'. Простое опубликование учредительных документов не может отождествляться с публичностью в смысле презумпции известности третьим лицам ограничений полномочий руководителя2.
Впрочем, можно встретить и такой подход, согласно которому наличие в договоре ссылки на то, что полномочия директора основаны на уставе, вводит презумпцию ознакомления третьего лица с уставом и следовательно, с действительным объемом полномочий. Этот подход критикуется, например, с тех позиций, что он "противоречит деловым обыкновениям, принятым в России, где не принято при заключении договора требовать устав контрагента и анализировать компетенцию его руководителя"3.
' Такая практика применялась по отношению к сделкам, совершенным руководителями акционерных обшеств, созданных в процессе приватизации и подчиненных типовому уставу (см.: Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1996. № 2, С. 93—94). В других аналогичных случаях сделки признавались, впрочем, незаконными (ст. 168 ГК, РФ), (см.: Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1996. №9. С. 104-105; 1996. № i0. С. 106-107; 1996.№ 11.С. 72-74;
1997. № 1, С, 62—63). Такое изменение позиции, видимо, объясняется тем. что можно говорить, как об отсутствии полномочия, заведомо известном третьему лицу, так и о нарушении правового акта, установившего ограничения полномочий руководителя. '
Комментируя это различие в подходах, М, Брагинский и В. Витрянский справедливо отмечают, что возможна аргументация в пользу применения как ст. 168, так и ст. 174 ГК РФ, но "с точки зрения признания роли договора и обеспечения стабильности договорных отношений последний вариант <т,е. по норме ст. 174 ГК> бцп бы предпочтительнее" {Брагинский М., Витрянский В. Договорное право. С. 6^7).
Большое количество споров, возникших на этой почве, свидетельствует, как представляется, об остроте проблемы, которая ищет выхода там, где может найти.
2 Ср. с положением французского корпоративного права: "В отношениях с третьими лицами общество связывается также сделками президента административного совета, которые н6 входят в предмет деятельности общества. если оно только не докажет, что третье лицо знало, что сделка выхолит за рамки этого предмета, или что названное третье лицо с учетом обстоятельств не могло этого не знать; при атом одно лишь опубликование устава не считается достаточным тому доказательством" (Гражданское, торговое и семейное право капиталистических стран: Сборник нормативных актов / Под ред. В.К. Пучинского, М.И. Кулагина. М., 1987. С. 28).
3 Каган Е. Сделки, совершенные от имени акционерного общества с превышением полномочий // ЭЖ-Юрист. 1997. № 2. С. 5. Аналогичную позицию занимает С.А. Денисов. См.: Заключение договора неуполномоченным лицом (обзор судебно-арбитражной практики) // Комментарий судсбно-арбитраж-ной практики. Вып. 4/Отв. ред. В.Ф. Яковлев-М.. 1997, С. 133—134.
Оценивая эту аргументацию, нужно учесть, что принятые в России деловые обыкновения не предусматривают получения от руководителей реальных гарантий возмещения причиненного ими обществу вреда и вследствие этого все механизмы компенсации убытков за счет руководителей оказываются бездейственными- Этот последний обычай хорошо известен судам, как и всем практикующим юристам.
202
Это, надо полагать, один из наиболее далеко идущих способов решения проблемы, возможных на почве формального толкования полномочия. Он свидетельствует о наличии в судебной практике тенденции поиска выхода из кризиса, но в то же время показывает и ограниченность формального подхода к определению полномочия. Достаточно задаться вопросом: как быть, если третье лицо по обстоятельствам сделки видело, что она клонится к получению личной выгоды руководителем, но при этом формального выхода за пределы полномочий нет?
Только содержательный подход, сосредоточенный на анализе соответствия сделки общему интересу учредителей, позволяет и даже заставляет одновременно решать и вопрос о добросовестности третьего лица. Чтобы убедиться в этом, обратимся вновь к приведенным выше делам.
В первом случае, когда речь шла о продаже акций третьему лицу вопреки интересам учредителей, истцы доказывали, что покупатель тесно связан с директором и их совместные действия направлены на получение контроля над АО "Элеватбрмель-маш", акции которого стали предметом спорной сделки. Очевидно, что доказательство того обстоятельства, что сделка была совершена именно с такой целью, будет означать и доказательство недобросовестности покупателя.
В том деле, где спор шел о получении директором муниципального предприятия "Радуга" наличных средств у должника в обход установленного порядка, истец доказывал, что должник имел все возможности исполнить свое денежное обязательство надлежащим образом, т.е. путем платежа через банк, и умышленно пошел на нарушение, чтобы содействовать директору в незаконном получении средств. И здесь доказательство того, что директор действовал вопреки интересу учредителя, одновременно повлечет признание недобросовестности третьего лица.
Наконец, когда учредитель Т. оспаривал сделку директора Р. по продаже недвижимости К. — родной сестре Р., он не только ссылался на то, что имущество продано в 10 раз дешевле его стоимости, но и на то, что даже эта заниженная сумма на счет общества не поступила. Нет сомнений, что и в этом случае доказывание факта выхода директора за пределы своих полномочий, которые состоят в деятельности в интересах общества, в то же время — доказывание недобросовестности другой стороны оспариваемой сделки.
Можно заметить, что все дела могли бы быть разрешены прямо на основании ст. 174 ГК (при обсуждении полномочия с
203
точки зрения его содержания) и именно в этом случае возникшие конфликты получили бы наиболее точную квалификацию. Однако такой путь, требующий от суда сойти с почвы формального понимания полномочия, пока остается проблематичным, так как встречает препятствия, обычно основанные на том, что такого понимания полномочия нет в Гражданском кодексе РФ (как будто ГК РФ вообще определяет, что такое полномочие руководителя)'. В практических целях приходится искать другие основания, которые и были указаны вначале, при изложении сути судебных споров.
Конечно, внутренняя логика закона, требующая его непротиворечивости, позволяет обычно найти иные доводы, ведущие к тем же следствиям, но они менее адекватны, в известной мере случайны, поскольку не описывают саму суть спора — действие органа вопреки интересам учредителей (общества). До сих пор суды крайне неохотно идут на аннулирование сделок, совершенных органами юридического лица, хотя вся описываемая проблематика обычно неплохо чувствуется в суде. Объясняется это тем, что суд опасается вторгнуться в сферу права, полагая, что аннулирование сделки по основанию направленности вопреки интересам общества одновременно означает ревизию общих норм, согласно которым вся дееспособность юридического лица воплощена в его органе и, следовательно, орган тем самым может все, что может и юридическое лицо. Из этого вытекает впечатление опасности лишения юридического лица дееспособности. На самом деле такая опасность только видимая, мнимая. Суть проблемы в том, что каждый раз, аннулируя сделку по мотиву совершения ее вопреки интересам общества, суд остается на почве факта и ни в коем случае не предрешает вопросов права: если точно такая же сделка в иных обстоятельствах окажется направленной к выгоде общества, то и оснований ее аннулировать не окажется. Эти трудности, как во многих других сходных случаях, проистекают не столько из сложности вопроса, сколько из его упрощения.
Остается лишь привлечь внимание к этой проблеме, которая может быть разрешена и без изменения закона, но требует достаточно решительного разворота судебной практики.
1 Норма п. 3 ст. 53 ГК РФ, обязывающая руководителя действовать "в интересах представляемого им юридического лица добросовестно к разумно" (подразумевая, конечно, полномочие), прямо указывает только одно последствие нарушения указанной обязанности — возмещение причиненных убытков.
Глава 14
Переход права собственности и передача вещи
Следуя известной истине экзистенциализма, любое явление обнаруживает высшее напряжение в своем бытии в пограничных, крайних состояниях, которые одновременно, конечно, и являются переходами в другое качество. Соответствуя этой логике, и собственность, и владение демонстрируют самые существенные свои черты в моменты перехода. Конечно, не случайно процедура перехода вещи из одного царства этого мира (а значит, и мира вещей) в другое — мытарство, всегда выступавшая как допрос и испытание (и до сих пор таможенный досмотр сохраняет это, пусть ослабленное, качество), была использована для описания самых драматичных переживаний возносящейся души во время пребывания ее в переходном между вещественным и духовным миром состоянии. Переход вещи — пересечение лично-вешественной границы, возмущение самодостаточного атома субъекта собственности — всегда значил больше самого себя и нес повышенное смысловое значение, получаемое извне. Это постоянно ускользающее от внимания несовпадение знакового (сначала воплощенного в ритуале) и непосредственного, очевидного смысла акта передачи составляет одну из основных трудностей.
В соответствии со ст. 223 ГК РФ право собственности у приобретателя вещи по договору возникает с момента ее передачи, если иное не предусмотрено законом или договором.
- Следовательно, передача вещи приобретает особое значение не только в смысле установления момента возникновения собственности, но и в смысле самого способа ее перехода, ведь увязывание момента перехода права применительно к процедуре передачи вещи позволяет считать, что не что иное, как сама эта передача, и есть переход собственности.
То место, которое передача вещи заняла с формированием системы традиции в праве, нельзя объяснить только здравым
205
смыслом (наоборот, скорее отсюда могут последовать уводящие от правильных решений догадки). Здесь заключено уже завершенное историческое развитие, и в видимом результате, как это всегда бывает, отзываются едва ощущаемые предшествующие явления.
Попробуем бегло коснуться наиболее известного из них — манципации. Согласно описанию Гая, манципация (воображаемая продажа) состояла в следующем: в присутствии не менее чем пяти свидетелей и несодержателя ириобретатель схватывал рукой приобретаемую вещь, держа в другой медь (aes), и произносил формулу покупки (nuncupatio): "Утверждаю, что этот раб по праву квиритов принадлежит мне и что он должен считаться купленным за этот металл и посредством этой меди и этих весов"1.
Д. Дождев обращает внимание на то, что в этой формуле, если использовать ретроспекцию, присутствуют как реальный (вещноправовой) эффект, выраженный в словах "meum esse aio" (мой), так и "обязательственноправовой", которому соответствует "mihi emptus esto" (куплен). При этом, по свидетельству Феста, в древности елпеге (покупать) означало accipiere (приобретать) с "ограниченным реальным эффектом" (по словам Ульпиана, "взять — и в том случае, если кто-то приобретает не так, чтобы получить в собственность"),
Тем самым римская купля-продажа не имела реального эффекта, как и не выло обязанности dare (передать в собственность) у продавца2.-
Хотя уже Гай понимал манципацию как абстрактную сделку, создающую реальный эффект независимо от правового основания (causa) (imaginaria venditio — воображаемая продажа), существует устойчивое мнение, считающее такое понимание вторичным, а первоначальную манципацию, — куплей-продажей за наличные с реальным эффектом.
Представлен и взгляд на манципацию как на ритуал символического исполнения договора о возмездием отчуждении вещи3.
Широко распространенные представления о манципации как о воображаемой продаже опираются главным образом на доказательства условности взвешивания меди.
' Гай. Институции. С. 57; см. также: Покровский. И, История римского права. Пг„ 1918. С. 253.
1 Дождев Д. В. Основание зашиты владения в римском праве. М., 1996. С. 105—106- Автор приводит суждение Ф. Мэйлана, пришедшего к выводу о вторичности "реальной" формулы meum esse aio в nuncupatio покупателя.
^амжс.С. 107.
206
Возражения против такого подхода состоят в том, что если манципация — воображаемая продажа, то, значит, предполагается и невоображаемая — консенсуальная сделка продажи, и юридическое значение должно придаваться-и мен но предшествующему неформальному соглашению, а это предвосхищает и опережает реальное историческое развитие. Поэтому манципация сама по себе должна быть продажей'.
Другой подход демонстрирует Казер, который вслед за Ие-рингом выводит первоначальное значение манципации (manu сареге) из акта одностороннего присвоения2, даже открытого заквата; затем прибавлением процедуры взвешивания меди этот акт становится продажей и, наконец, приобретает качества акта переноса права.
Эта позиция оспаривается Диошди, который считает малоубедительным предположение, что грабитель после похищения вещи стал бы прибегать к ритуалу для укрепления своего права. Не больше оснований увязывать манципацию с оккупацией, которая вовсе была лишена формы, а также с выкупом захваченного трофея и др. В итоге он считает манципацию в ее первоначальной форме продажей товара за металл. В своих существенных чертах (присутствие свидетелей, использование сырых металлов, подлежащих взвешиванию, односторонняя активность покупателя) первоначальная манципация, как считает автор, была аналогична продаже в вавилонском, еврейском, греческом, вообще средиземноморском праве3.
Различия стали обнаруживаться позже, с появлением манципации nummo uno (одной монетой), т.е. с выплатой символической цены. Тем самым акт утратил характер продажи и
' Diosdi G. Ownership in ancient and preclassical Roman law. Budapest. 1970. P. 66-67.
2 При манципации активной и говоряшей — объявляющей о присвоении — стороной был только покупатель, что наряду с этимологией и дает иногда повод выводить манципацию из одностороннего (и даже насильственного) присвоения (хотя, как подчеркивает Диошди, пассивность продавца присуща вообще неразвитым правовым системам). Однако, по классическим представлениям, активность говорящего лица должна быть истолкована иначе, если учесть, что слово обязывает говорящего, а не другого: "Мы можем улучшить положение другого лица даже без его ведома и волн, но не можем ухудшить его" (Дигесты. Указ. изд. С. 79). Конечно, здесь продавец присутствует, тем самым предполагается и его воля, но аргументация, подчеркивающая пассивность продавца, идет дальше в архаику, когда "слово говорится для говорения, но не для слушания" (Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. С. 166).
Впрочем, эти доводы непосредственно затрагивают только обязательственный, а не всшный эффект манципашш-
) Diosdi G. Op, cil. Р. 68-72.
207
стал актом передачи права на вещь, ведь он больше не зависел от уплаты цены.Получаемое право (сначала mancipium, затем dominium) теперь опиралось не на оплату, а на сам акт манци-пации.
Если "в греческом и семитском праве собственность переходила к покупателю только после уплаты цены' и тем самым переход собственности и передача веши были разделены, то в Риме переход права и продажа были разграничены в ранний период с созданием mancipatio nummo uno, Т.е.путем уплаты символической цены. Как следствие акт постепенно утратил природу продажи и стал актом передачи права"2. Тем самым был устранен характер mancipatio как продажи и она стала пригодной для других юридических целей. "Этот шаг оказался событием громадного исторического значения. Отважные понтифики, конечно несознательно, создали первый тип акта пе-jNfaaeH права, независимый от договорного обязательства"3.
''Пафос Диошди будет иметь меньше оснований, впрочем, если не считать первоначальную манципацию куплей-продажей без предшествующей causa (небезынтересно также, что и после возникновения mancipatio nummo uno медный брусок как элемент процедуры сохранялся)4. Ведь в этом случае ман-ципация и раньше имела абстрактные, отвлеченные черты и переворот, стало быть, не был столь радикальным,
Д. Дождев связывает использование меди не с замещением цены, а с установлением личной связи (auctoritas) посредством манципации. Тем самым проблема приобретает заметно большую сложность, не сводясь только к выделению абстрактного акта передачи права из архаичной продажи. Возникает и второй план развития — вытеснение личного характера отно-
' Д. Дождев приводит классическое обоснование: "Проданная же и переданная вешь приобретается покупателем только в том случае, если он уплатит продавцу иену или удовлетворит его каким-либо иным образом, например предоставив поручителя или залог. Это предусматривается даже Законом XII таблиц, однако правильно говорится, что этого требует и всеобщее, т.е-естественное, право". Далее автор подчеркивает, что и купля-продажа (emp-tio venditio) — институт права народов, а не специфически римский (поэтому ссылку на Закон XII таблиц в указанной цитате многие считают ложной) {Дождев Д.В. Основание зашиты владения в римском праве. С. 111—112).
Соответственно и "утверждение в посткласснческувд эпоху правила об уплате цены как условии перехода собственности", являясь проявлением вульгаризации римского права (Дождев Д. В. Указ. соч. С. 114), свидетельствует о том. что этот широко распространенный взгляд вообще присущ менее развитому (т.е.вульгарному) правовому сознанию.
1 Diosdi G. Op.cil. P. 73.
' Ibid. P. 74.
* Дождев Д. Основание защиты владения в римском праве. С- 111.
208
шений при архаичной продаже вещным — тогда оригинальная манципация не могла иметь вещно правового эффекта раньше, чем возникли вещные права.
Но здесь важно, что результатом этого сложного развития стала концентрация различных способов передачи права на вещь в одном: "При манципации в классическую эпоху собственность переходит независимо от causa"'. "Манципация используется для исполнения обязательства, установленного предшествующей сделкой или иным юридическим событием (например, решением суда), но стороны в любом случае вынуждены имитировать исполнение договорЗ купли-продажи. Иными словами, манципация в классическую эпоху обладает causa для самой себя и переносит право собственности независимо от действительности основания. Ее реальный эффект опирается на древнюю силу ритуала, синкретичность которого со временем дифференцировалась на способ .производного приобретения права собственности (когда результирующее право приобретателя зависит от юридической позиции отчуждателя)2 и источник штрафной ответственности неправомерного отчуждателя перед утратившим вещь приобретателем"3.
Тем самым была создана почва для дальнейшего развития, в котором на первое место выходит традиция.
Поскольку traditio в это время4 имела и не могла не иметь подчеркнутое качество нелегитимности, постольку ее значение было чисто негативным — это была неманципация, но, подчеркнем, это уже было значение, а не еще более ранние пустота, "бесцветность".Речь идет о сравнительно позднем периоде, когда, по крайней мере, произошли описанные изменения манципации. Соответственно можно говорить об известном проти-
' В этом смысле манципация была сильнее традиции, для которой наличие соглашения, т.е. основание, "существенно" {Дождев Д.В. Основание защиты владения в римском праве. С. 116).
2 В древности "ритуальный характер акта per aes el tibram приводил к тому, что даже при манципации вещи несобствснником по прошествии года или двух истинный собственник утрачивал свое право и не мог истребовать вещь у приобретателя" {Дождев Д.В. Римское частное право. С. 387).
3 Дождев Д.В. Римское частное право. С- 388—389. Под штрафной ответственностью имеется в виду ответственность в двойном размере покупной цены за эвикцию.
4 "Несомненно, что традиция как факт, — пишет Диошди, — существовала всегда" (как и владение, добавим мы). Отсюда высказанное Гаем представление о принадлежности традиции к праву народов и ее соответствии "естественной справедливости" {Дождев Д.В. Римское частное право. С. 380). Но "в древнем праве традиция еще не была актом, обеспечивающим юридический эффект... Традиция была, пользуясь выражением Казсра. "бесцветной фазой" {Dtosdi G. Ор. сЧ. Р. 140).
209
востоянии манципации и традиции, которые привели к возникновению бонитарной собственности в отличие от квирит-ской. Само по себе проводимое, например. Гаем противопоставление традиции как отчуждения "по естественному праву" и манципацин — по цивильному праву' означает приобретение традицией значения, указывая также и ту сферу, в которой ей суждено развиваться, — вытеснение и замещение манципации.
Затем, как указывает Диошди, под влиянием негативного примера греческого права, не признававшего передачу как независимый юридический акт, значение традиции начинает возрастать.
Автор относит этот период к III—II вв. до н.э.: "Очевидно, что traditio может быть признана как юридический акт, только если оборот достиг того пункта, когда договор о продаже и момент его исполнения уже не должны обязательно совпадать. Такое положение, несомненно, уже существовало в последние века Римской республики". Варрон, писавший в I в. до н.э., объяснял, что договор продажи стада позволяет покупателю требовать по суду передачи животных, а продавцу — покупной цены. Стипуляция, выплата цены еще не приводят к получению собственности — нужен и акт передачи2.
Итак, когда под давлением экономики был настоятельно поставлен вопрос, какой из трех актов — договор продажи, выплата цены или передача вещи — передает собственность, выбор был сделан в^дользу третьего, поскольку этот путь уже был показан манцилацией nummo uno3.
В конечном счете манципация была поглощена традицией, и уже "по Юстинианову праву передача есть общая и необходимая форма добровольного отчуждения телесных вещей". Всеобщность и необходимость традиции Дернбург объясняет тем, что, во-первых, "нормальным считается, чтобы собственник владел своей вещью" и, во-вторых, при этом обеспечивается и гласность, важная для отношения, обычно затрагивающего и третьих лиц4.
Установление системы традиции, стало быть, означает, что весь гражданский оборот сориентирован на фактическую принадлежность вещей и исходит из законного предположения, что владелец вещи является ее собственником,
' Гай. Институции. 2,65. С. 103.
1 Комментируя этот текст, Д. Дождев обращает внимание на то, что традиция производит реальный эффект после установления causa — покупки (Дождев Д.В. Основание зашиты владения в римском праве. С. 113).
* Divsdi С. Ор. cit. P. 141—143.
< См.: Дернбург Г. Пандекты. Т. I. Ч- 2: Вещное право. СПб., 1905. С. ]09— 110; Хвостов В.М. Указ. соч. С. 238.
210
Всеобщность традиции, концентрация в ней всех до тех пор возможных путей переноса собственности заставили выделить традицию из целостного но своей природе взаимоотношения отдающего и получающего вещь лиц, оставив содержательному, отражающему все стороны волеизъявления сторон, предшествующему процессу значение предваряющего основания, а самой традиции — качество знакового "реального" действия:
"те сделки, в которых стороны только выражают свое намерение перенести право собственности, сами по себе собственности не переносят"'; "договору, по существу его, чуждо установление вещной связи — он создает лишь право требования и таким путем подготовляет вещное право"2.
Следствием этого стало известное однообразие, стандартизи-рованность, содержания (впрочем, небогатого) традиции, конечно, отличное от той ее архаичной "бесцветности",, которая была результатом сосредоточения всего правового эффекта в форме и ритуале, прежде всего — манципации. Теперь допущение в традицию минимального волевого содержания (только о передаче собственности вообще) — это способ сохранить ее универсальность, ее надежный механизм, который придает устойчивость всему раз-нонаправпенному и пестрому обороту вещей. Но традиция не утратила совсем и качеств ритуала, состоящих в том, что он всегда направлен на "поддержание в дееспособном состоянии, а если потребуется, то в периодическом "возрождении" структуры. Иными словами, дело идет о мерах антиэнтропийного характера, пересекающих накопление неблагоприятных факторов, возникших вследствие "износа", стирания сущности явления3.
Павлов-Сильванский пишет об известных древнему русскому праву (и имеюших аналоги в иных системах права) символических действиях, сопровождавших передачу вещи. Например, передача собственности на землю (а также установление межи) требовала передавать или удерживать комок земли, дерн. Отсюда возникло выражение "продать одерень" как обозначение права высшей юридической силы.
Был известен также обряд передачи вещи из рук в руки, тождественный передаче из полы в полу (иногда заменялся обер-тыванием вещи тканью, что впоследствии, видимо, привело к переносу символического значения на перчатку)4. Эти наблю-
' Хвостов В.М. Система римского права. С. 238.
3 Шершеневич Г.Ф, Учебник русского гражданского права. С. 183.
* КуббельЛ.Е. Очерки потестарно-полнтической этнографии. М-, 1988. С. 95.
4 Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в России. М., 1988- С, 486—496. Аналогичные сведения приводятся Д.И. Мейером, полагавшим значение юридической символики в необходимости "сохранить след" произведенного юридического действия (МейерД.И. Русское гражданское право-Ч. 1. С. 253).
211
дения, конечно, подтверждают наделение передачи вещи дополнительной, знаковой силой.
Со временем традиция почти утратила внешние признаки ритуала, которые теперь стали вытесняться на ее периферию (например, записи в поземельных книгах, совершение нотариальных актов, заявления перед судом и пр.), где, кстати, обнаруживалась живучесть форм архаичных ритуалов, предшествовавших традиции, но, видимо, это всегда питавшее традицию противостояние и не позволило ей приобрести вновь эти формы. Однако суть ритуала, возвращение с его помощью первоначального смысла и содержания всему явлению — а здесь речь идет о собственности, которая между передачами обычйо выбывает из юридического оборота и действительно может утратить определенность, подвергнуться энтропии — остается, поскольку остается и сам переход. Главное состоит в том, что знаковые, как у любого ритуала, функции традиции приводят к получению ею дополнительного содержания системного значения.
Обсуждая "вступление во владение посредством обозначения"', Гегель заметил, что хотя "это вступление во владение очень неопределенно по предметному объему и значению", оно "есть наиболее совершенное из всех, ибо и другие виды вступления во владение содержат в себе в большей или меньшей степени действие знака"2.
Понимание традиции в качестве знака позволяет увязать ее действие с основанием (предшествующим или предполагаем
: ' Эта форма, несомненно, достаточно древняя, так как личные печати, накладывавшиеся на имущество, находятся при раскопках в значительных количествах и относятся к глубокой древности. Как отмечает Л. Вулли, печати для обозначения собственности появились раньше письменности (Вулли Л. Забытое царство. М., 1986. С. 23). Трудно не заметить связь таких печатей (клейм) с еще более древним обычаем татуировки как способом обозначения принадлежности человека к определенной обшности-
Интересно, что по вавилонским, сравнительно более поздним правилам клеймение раба влекло за собой запрет на его последующее отчуждение- Если эта норма имеет рациональное объяснение, оно, видимо, состоит в том, что наличие более чем одной печати (клейма) не укрепляет, а запутывает вопрос о принадлежности.
Этот обычай хорошо прослеживался еще в начале века у русских поморов. Различались клейма семейные, деревенские, артельные. "Клеймение вещей и продуктов промысла было в Поморье чрезвычайно развито: неклсймс-ная вещь все равно, что не твоя". При этом самая богатая добыча, брошенная где-нибудь на берегу или в промысловой избушке, если только она имела метку, знак собственности, была "более безопасна от вора, чем за десятью замками" (Бернштам Т.А. Русская народная культура Поморья в XIX — начале XX в. Л.: Наука, 1983. С. 83).
2 Гегель Г.В.Ф. Философия права. С. 115.
212
мым); такое основание тогда выступает в значении контекста, который, как известно, и придает смысл знаку; отсутствие контекста лишает и знак всякой силы (не будем здесь касаться любимой культурологами темы инверсин),˜тем самым вполне объясняется и утрата эффекта "голой" традицией.
То, что содержание традиции всегда одно и то же, позволяет задаться вопросом: получается ли оно из самой системы права и, в частности, из системы традиции, или из конкретного основания традиции (договора и др.), поскольку оно всегда затрагивает переход собственности? В ответе на этот вопрос не исключены колебания, поэтому не исключены колебания в оценке силы ** голой" традиции, как это будет видно.
Передача требует следующего: правомочия передающего (традента) на перенесение права собственности; совпадения воли традента и получателя относительно перехода господства над вещью; переноса владения". "Под именем передачи понимается вручение одним лицом другому вещи с намерением перенести право собственности"2.
Несобственник не может передать собственность, самое большее, что от него может приобрести получатель, — это фактическую позицию владения для давности. Впрочем, в силу § 932 ГГУ добросовестный приобретатель движимого имущества становится собственником, даже получив вещь от несобственника, (Как известно, в ст. 183 ГК РСФСР 1922 г. имелся аналог этой нормы.)
В отличие от германского права установленный п. 3 ст. 302 ГК РФ запрет на виндикацию от добросовестного приобретателя денег и ценных бумаг на предъявителя не может быть в буквальном смысле истолкован как возникновение собственности на эти вещи у приобретателя, хотя в практическом плане есть основания приравнять в этом случае позицию приобретателя с положением собственника. (Нужно заметить, что многие отечественные цивилисты до введения института приобретательной давности прямо говорили о возникновении права собственности у добросовестного приобретателя при отсутствии оснований для отсуждения веши по ви иди кацион ному иску.)
Что касается иного движимого имущества, то по прямому смыслу нашего закона добросовестный приобретатель тем более не может получить на него собственность, если получил вещь от несобственника.
' Дернбург Г. Указ. соч. С. III. 2 Шершеневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. С. 183.
В отношении традиции можно сказать то же, что часто говорят и о владении, обсуждая, является ли оно правом: в традиции воля выражена, но в незначительной мере. "Для перенесения права собственности путем передачи требуется, с одной стороны, воля традента передать господство над вещью, с другой — воля получающего приобрести это господство — взаимное соглашение о перенесении права собственности"'. Воля должна совпасть по трем пунктам: передается право собственности; данному лицу; на данную вещь2.
Передача сначала считалась односторонней (для передающего), а затем двусторонней сделкой, вещным договором, однако "спорно, зависит ли переход собственности через передачу от действительности вызвавшего эту передачу основания, например от действительности купли, или же достаточно воли контрагентов перенести право собственности, хотя бы основание ее было недостаточно или просто в действительности не существовало, другими словами, спорно, должно ли основание передачи обладать объективной реальностью (действительно существовать) или достаточно субъективного мнения, что оно существует. Сторонники последнего взгляда любят называть традицию абстрактным вещным договором"3. Абстрактности не мешает то, что традиция имеет в виду определенные условия, поскольку эти условия относятся к будущему. В то же время "большие трудности" представляет вопрос: "достаточно ли для перехода права собственности по традиции, чтобы стороны согласились о том, что^путем передачи владения вещью переносится именно право собственности на нее, или же следует требовать еще, чтобы были согласны относительно той causa, той цели, для которой право собственности переносится?" Юлиан приводит пример, когда вещь передается с целью дарения, а принимающий считает, получая деньги, что устанавливается заем. Поскольку в этом случае собственность переходит в любом случае — и при дарении, и при займе, — постольку независимо от разногласий по causa традиция приобретает силу абстрактного договора: получатель становится собственником, а зашита прежнего собственника вещи осуществляется обязательственными средствами (кондикцией). Правда, в любом случае
' Дернбург Г. Указ, соч. С. 112. Автор здесь же уточняет, что относительно именно титула собственности воля может иметь и незначительные отклонения, например, приобретатель имел в виду получить суперфиции, а оказалось, что налицо собственность. Обобщая, можно говорить о намерении "получить возможно неограниченное господство над вещью".
; Хвостов В.М. Указ. соч. С. 239.
3 Дернбург Г. Указ. соч. С. 112—114.
214
цель должна быть законной (justa causa traditionis), иначе собственность не возникает'.
Впрочем, классики в основном разделяли позицию Уль-пиана: "Никогда голая передача не переносит собственности, но только в тех случаях," когда ей предшествует продажа или иное какое-либо основание, в силу которого последовала передача"2. При таком подходе, приемлемым и современным правом, традиция утрачивает качества абстрактной сделки.
Дернбург полагает, что передача "считается абстрактной тогда, когда она совершается во исполнение сделки, заключенной в прошлом или относимой к прошедшему. Вследствие этого ошибочная уплата несуществующего долга не дает права на виндикацию, которую можно было бы предъявить и против третьих приобретателей, а только на кондикцию, по которой отвечает лишь получатель"3. Утрата виндикации означает то, что собственность на переданное имущество перешла, хотя основания в действительности и не было.
Нужно отметить, что в любом случае признание традиции сделкой не означает, что передаваемое по традиции владение вещью тем самым становится правом, раз любая сделка направлена на возникновение (прекращение) права. Из приве-» денных рассуждений классиков видно, что традиция считается сделкой постольку, поскольку влечет переход собственности, а не владения. Понятно, что трудность связана с отпадением или просто сомнительностью основания, в котором на самом деле и коренится источник собственности. Но в этом случае после весьма характерных колебаний был сделан вывод в пользу перехода собственности и по голой традиции (nuda traditio, по выражению Ульпиана), не лишенный, впрочем, проблематичности. Представить же дело так, что традиция переносит владение, которое при наличии основания становится собственностью, что, например, на первый взгляд следует из такого вполне обычного рассуждения: "Передача права собственности состоит как бы из двух частей — из передачи владения на вещь и из соглашения о переходе права собственности"4, можно, лишь если исходить иЗ искаженного понимания смысла "триады" правомочий собственника, которая и сама по себе, как известно, неадекватно отражает содержание собственности, и, кстати говоря, неизвестна и германскому праву, т.е. из
' Хвостов В.М. Указ. соч. С. 240—241.
г Римское частное право. М., 1948- С. 204.
^ДернбургГ. Указ. соч. С. 114.
4 Шапп Я. Основы гражданского права Германии. М., 1996. С. 66.
понимания, допускающего возможность изолированного бытия "правомочия владения", которое путем добавлений других правомочий может превратиться в "полную" собственность". "Лишь передача владения как фактическое действие и соглашение о переходе права собственности как договор вместе обусловливают наступление правового последствия перехода собственности"*.
Передача вещи "как фактическое действие", как "непосредственный физический захват"2 (по выражению Гегеля) без соглашения о собственности не порождает никакого юридического эффекта, в том числе и возникновения эффекта на стороне получателя владения, в том смысле, в каком с ним связываются какие бы то ни было юридические последствия.
Традиция, стало быть, является сделкой постольку, поскольку она направлена на вещный результат, условия которого определяются за пределами традиции и всегда предполагаются, раз традиция состоялась, ведь не может иметь юридических последствий передача вещи "просто так" — такую ситуацию нужно еще измыслить. На этой почве возникла имеющая сильный казуистический оттенок тема передачи без вещного эффекта, находящая свое оправдание в том, что возвращает нас к происхождению традиции и особенно к тому обстоятельству, что своё волевое содержание, пусть незначительное и всегда одно и то же, традиция получает извне — из иных отношений сторон, обычнсьпредваряющих ее, иногда следующих или предполагаемых (в этом случае у предполагаемого основания больше причин считать внешним источником содержания традиции саму систему права).
Известна классическая задача, когда собственник кольца передал его другу, но не для Оценки (оценка или осмотр имели юридическое содержание) или иного юридически значимого действия и без намерения передать в собственность, а друг уронил кольцо в реку. Возникает вопрос о последствиях, который в то же время есть вопрос о вещном результате такой передачи, ведь риск случайной гибели вещи следует за правом на вещь.
' Шапп Я. Указ. соч. С. 66. В приведенном высказывании нужно подчеркнуть "фактический" характер действия.
1 Захват (или завладсннс) в некоторых случаях имеет технический смысл и отождествляется с оккупацией. В то же время в любом акте получения владения вещи нередко приходится выделять активные действия владельца по установлению господства над вещью без участия или без учета воли предшественника, которые также обозначаются как завладенне. Но в этом обычно теоретическом контексте это выражение, конечно, не приобретает технического характера. -
216
На современном материале можно привести такой пример. Владелец автомашины, припарковав ее перед складом, передает ключи (а значит, и саму автомашину) хозяину склада с тем, чтобы он мог при необходимости въезда и выезда отогнать автомобиль и затем- снова вернуть его на место стоянки. При этом на хозяина склада не возлагается обязанность охранять автомашину. Понятно, что, несмотря на передачу автомобиля, у хозяина склада никаких прав на эту вещь из такой передачи не возникнет. Если же машина окажется поврежденной в результате его действий, то возникнет не вещное правоотношение, а обязательственное — иэ"причинения вреда, суть которого не изменится, причинен ли вред во время управления автомобилем или иным способом.
Известная сотворенность традиции, ее неравность самой себе, когда она выступает и как передача вещи, и как знак перехода собственности, порождает ряд неразрешимых или трудноразрешимых вопросов, расположенных на ее периферии и нуждающихся в прямом указании закона. К таким, например, относится вопрос: почему право собственности на вещь, переданную комиссионеру, наступает непосредственно у комитента? Этот вопрос Г.Ф. Шершеневич считал не имеющим удовлетворительного решения'. Сюда же можно зачислить и трудности с передачей права на акции2 или непосредственное возникновение права (общей) собственности у участников товарищества в силу одного только образования имущества в сфере действия этого договора.
Является ли традиция сделкой и какого рода эта сделка — серьезные вопросы, влекущие вполне очевидные практические следствия — возможность отдельного оспаривания передачи как сделки, если традиция оказалась противопоставленной своему основанию или лишенной его.

<< Предыдущая

стр. 7
(из 14 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>