<< Предыдущая

стр. 8
(из 14 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Например, в судебной практике достаточно прочно утвердился подход, согласно которому за акцепт принимаются действия получившей оферту стороны, свидетельствующие о согласии с предложенными условиями: совершение платежей» отгрузка продукции или передача имущества и др. При этом нередко возникает спор о соответствий воле юридического лица действий его работников по передаче вещей, когда такие действия выходят за рамки обычных должностных обязанностей, например передача транспорта, оборудования, недвижимости.
' Шершеиевин Г.Ф. Торговое право- С. 208. 2 Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1994. № 11. С. 75.
Если такие действия сами по себе имеют смысл абстрактного вещного договора, как это следует из приведенных выше доводов, то допустимо их оспаривание по нормам о недействительности сделок. Эффект такой недействительности двоякий: в отношении фактически переданных вещей возникают права по реституции, а применительно к реакции на оферту можно говорить, что акцепт не состоялся.
В принципе таким же образом может быть оспорена и передача вещи в порядке исполнения договора (поскольку, конечно, исполнение может быть противопоставлено договору), тем более что эти действия сами по себе многими учеными рассматриваются как односторонние сделки.
Если традиция является сделкой, то она может быть совершена под условием. Например, если договор купли-продажи включает известное условие: вещь не считается перешедшей, пока цена не будет уплачена, то и традиция совершается "как бы под суспензивным условием уплаты цены"1,
Универсальное и необходимое значение традиции, естественно, привело к тому, что переход собственности без передачи вещи должен быть специально оговорен. В этом смысле можно указать на constitutum poSsessorium (когда прежний собственник по соглашению продолжает держать вещь у себя) и traditio brevi manu (когда приобретатель уже владеет вещью)2, а также на вручение документа.
Владелец долж^ быть собственником (или иметь полномочия от собственника), чтобы совершить передачу.
Но способен ли невладеющий собственник к традиции? Дернбург пишет, что "отчуждение возможно, только или если отчуждатель сам владеет, или если он может обязать третье лицо к совершению передачи. При отсутствии этих условий отчуж-дателю только остается уступить приобретателю свои иски, в частности виндикацию. Если вследствие такой уступки исков цессионарий делается владельцем вещи, то это равносильно традиции"3.
Цессия права на виндикацию по Гражданскому кодексу РФ, напротив, невозможна, поскольку по смыслу ст. 382 ГК цессия
' Хвостов В.М. Указ. срч. С. 241.
1 Г.Ф. Шершеневич объединяет эти формы тем общим, что здесь "передача представляется излишней" (Шершеневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. С. 184).
3 Дернбург Г. Указ. соч. С. 115. Ср. с § 931 ГГУ: " Если вещью владеет третье лицо, то ее передача может быть заменена соглашением, по которому собственник уступает приобретателю свое требование о выдаче веши".
218
ограничена сферой обязательств и, следовательно, неприменима к вещным правам.
Здесь нужно обсудить вопрос, который при сравнительно неразвитом обороте сохраняет, пожалуй, лишь академический интерес: вправе ли покупатель вещи, владение которой до передачи утрачено продавцом, виндицировать вещь от третьего лица? Конечно, если собственность переходит в момент передачи вещи, то покупатель, не получив вещи хотя бы на миг, не стал собственником и, значит, не получил виндикацион-ного иска, который имеет только собственник (или законный владелец). Ситуация может бь^ть, однако, усложнена. Например, стороны могут оговорить, что собственность перешла к покупателю до передачи, в момент заключения договора, а вещь затем оказалась утраченной продавцом. Если на то не было воли покупателя, то виндикация у него, стало быть, не только возникла, но и имеет хорошие перспективы. И в этом случае необходимо, однако, чтобы вещь имелась у продавца в момент заключения договора.
Нужды оборота требуют ограничить возможности отчуждения наличием владения у собственника. Это может быть сформулировано, как уже и говорилось, следующим образом: отчуждение возможно, поскольку возможна передача. Действительно, утрата владения до приобретения владельцем собственности по приоб-ретательной давности не означает прекращения собственности. Номинальный (или голый) собственник сохраняет титул, а публичным (в том числе и налоговым) правом скорее рассматривается как собственник без оговорок. Если он любым образом добывает владение, то его право, поскольку иное не вытекает из нашего законодательства, приобретает прежнее наполнение без каких-либо дополнительных юридических актов. Серьезной, важной для оборота проблемой остается возможность распоряжения правом собственности при утрате владения.
Принципиальным является вопрос о праве продать вещь без передачи владения, тем более что это связано и с правом передачи в залог. Ведь залог, имея возможность следования, сохраняется и при передаче вещи третьим лицам. Здесь можно опереться на положение Дигест: "Что может быть предметом купли и продажи, то может быть и предметом залога"', поскольку продажа — способ реализации залога. Недавно это правило получило прямое подтверждение в постановлении Президиума Высшего Арбитражного Суда РФ, указавшего, что
' Дигесты. XX. 1.9. Указ. изд. С. 329.
219
i одним из существенных признаков договора о залоге является возможность реализации предмета залога", которая "осуществляется путем продажи заложенного имущества с публичных торгов"'.
Если совершена купля-продажа, то, кажется, прямых оснований считать ее ничтожной, как это допустимо, если у продавца нет собственности, не имеется (если продавцом скрыто отсутствие владения, то покупатель имеет соответствующий иск, а сделка только оспорима; здесь невозможно и условие о переходе собственности к покупателю до передачи вещи, так как это условие допустимо, лишь пока владение сохраняет продавец).
Однако, не получив владения, покупатель приобретает не собственность, а титул покупателя, обязательственное право, которое позволяет ему заявлять требования лишь к продавцу2. (Конечно, проблемы совсем не будет, если продажа совершена под отлагательным условием передачи утраченного владения.)
Судебная практика дает характерный пример этого правила.
АОЗТ «ТПК "Российское пиво"& поставило ИЧП "Дорога в жизнь" оборудование мини-пивоварни стоимостью 30 млн. руб., а последнее приняло его, в дальнейшем стороны составили акт приема-передачи имущества. Не имея средств на оплату оборудования, покупатель заключил договор о сотрудничестве с ТОО "Геба". По условиям этого договора стороны договорились о создании товарищества с ограниченной ответственностью, причем ТОО "Геба" принимало на себя права и обязанности по договору поставки мини-пекарни, в том числе и по оплате, от ИЧП "Дорога в жизнь", ТОО "Геба" перечислило сумму поставщику, но, убедившись, что оборудование не передано, предъявило иск об истребовании имущества.
Судом иск был удовлетворен. Решение было отменено, и Президиум Высшего Арбитражного Суда указал, что суд ошибочно считал собственником спорного имущества ТОО "Геба", которое уплатило за него обусловленную цену. Кроме того, следовало учесть, что в судебном заседании виндикационный иск
' Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1996. № 10. С. 69. Впрочем, по мнению А.Рубанова, такое ограничение, как возможность реализации с публичных торгов, из закона не вытекает; предметом залога могут быть веши (и не могут быть деньги в безналичной форме) или права. (Рубанов А. Залог и банковский счет в договорной практике // Хозяйство и право. 1997. №9-С- 117).
э Рассматривая иск лица, купившего квартиру на торгах, о выселении лица, занимавшего купленную квартиру, суд обоснованно не признал покупателя собственником, поскольку после купли-продажи он не получил владения, "квартира никогда ему не передавалась" (Бюллетень Верховного Суда РФ. 1998. №6. С. 7-8).
220
был изменен на требование об определении доли в общей долевой собственности, возникшей в результате совместного приобретения спорного имущества'. Конечно, замена на стороне покупателя в договоре купли-продажи сама,по себе никак не может повлечь возникновения собственности, если новый покупатель не получил имущества. Здесь главный и наиболее практически существенный мотив отмены решения. Но сомнительно также, что возникла и общая долевая собственность. В товариществе с ограниченной ответственностью такого рода прав у учредителей, как известно, не наступает. Возможно только требование о внесении вступительного взноса (вклада) от имени товарищества (общества), но оно не является иском о признании общей (долевой) собственности. Общая собственность, впрочем, может возникнуть при солидарности на стороне покупателя, и тогда действительно получение имущества одним из соучастников на стороне покупателя порождает собственность у всех, но в данном случае действия сторон были направлены, как можно судить, не на установление такой солидарности, а именно на замену стороны в договоре; ведь если следовать буквальному смыслу заявленного истцом требования, то его доля должна быть определена пропорционально его имущественному участию, а оно составляло 100% покупной цены, в этом случае общая собственность никак не получается.
Покупатель, не получивший владения, не становится собственником из договора купли-продажи не только если не получит владения, но и если завладеет вещью иначе чем получив ее от продавца (или от третьих лиц по указанию и поручению продавца). Поэтому насильственное или иное получение вещи от третьих лиц помимо воли собственника, даже если эта вещь стала предметом купли-продажи, но не была передана, не может привести к возникновению собственности у покупателя, который становится владельцем, причем всегда недобросовестным — ведь он заведомо знал о действительном собственнике, — а с точки зрения публичного права такое завладение является присвоением чужой вещи.
Римскому праву было известно положение, как будто вступающее в противоречие с таким пониманием ст. 223 ГК. В книге Дигест, посвященной иску из купли-продажи и возражению (эксцепции) против него, известного как "вещь продана и передана", указывалось, что "если кто-либо купит вещь, но она не будет ему передана и тем не менее он приобретает вла-
Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1998- № 5- С. 21—22.
денне, не имеющее порока, то он имеет эксцепцию против продавца"'.
Оценивая эту ситуацию, мы должны учесть, что пороками владения являлось получение вещи силой, тайно или прекарно (до востребования). Только при отсутствии этих пороков владение (причем не всякая фактическая власть над вещью признавалась владением) считалось беспорочным и могло быть защищено на основании купли при отсутствии традиции. Но здесь оказывается практически невозможной ситуация получения вещи вопреки воле продавца (реально можно представить лишь допускаемое законом получение вещи от третьего лица, к которому она, однако, должна также попасть по воле собственника и обязательно при отсутствии злонамеренного сговора и других подобных обстоятельств, превращающих владение в порочное).
С учетом всего сказанного сама по себе купля-продажа без передачи владения, поскольку это обстоятельство входит в намерения сторон, не может считаться недопустимой2; и во всяком случае при универсальном правопреемстве голая собственность, конечно, переходит. Вариантом такой купли-продажи может считаться случай, когда продавец не знает об утрате владения в момент заключения договора — судьба такого договора ставится в зависимость от исполнения. Что касается залога, то приемлемым кажется решение, допускающее залог, при котором заложенной ценностью будет обязательственное право покупателя, которое может передаваться и в порядке цессии.
Подчинение вещного права системе традиции неизбежно приводит к возможности несовпадения в одном лице собственника и владельца. Применительно к движимым вещам, как мы видим, и континентальное, и общее право во избежание этой ситуации допустило возникновение в лице добросовест-
' Дигесты. XXI. 3.1. Указ, изд. С. 356.
2 С. Сарбаш приводит такой' пример: "находящаяся у паймодателя в обеспечение его требований вещь нанимателя продается последним третьему лицу", причем "ретентор (наймодатель) может противопоставить требованию этого третьего лица об истребовании вещи право удержания и удовлетворить свои требования к нанимателю из стоимости веши <ст. 360 ГК), несмотря на имеющиеся в отношении вещи права третьего лица" (Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1997. № 11. С. 98). Хотя автор,» не уточняет, к кому именно и на каком основании заявляется требование покупателя "об истребовании веши", трудно увидеть в этом требовании что-либо иное, кроме обязательственного права, равно как и "права третьего лица" в смысле ст. 359 ГК едва ли могут отождествляться только с всшнымн правами (в этом случае не находится ответа на вопрос, почему законодатель не употребил прямо это понятие, известное из ст. 216 ГК).
222
ного приобретателя сразу собственника (хотя для других случаев в германском праве, например, действует десятилетняя лри-обретательная давность), а наше право остановилось на пятилетнем сроке приобретательной давности.. В определенном смысле можно считать германскую модель (как и модели других европейских стран) для движимостей условным сокращением приобретательной давности до мига'. В том же плане высказываются японские авторы. Обсуждая содержание ст. 192 ГК Японии, аналогичной § 932 ГГУ, в силу которой добросовестный приобретатель движимости сразу становится собственником, они отмечают, что в этом^случае ему "не придется ждать 10 лет (как для недвижимости) и право собственности он приобретет немедленно"2.
Касаясь содержания ст. 183 ГК РСФСР 1922 г., закреплявшей право собственности за добросовестным покупателем вещи от неуправомоченного отчуждателя, Б,Б. Черепахнн квалифицирует этот институт как "сходный" с лриобретательной давностью3, говорит о "родстве" институтов4, а приобретение добросовестным приобретателем права — первоначальным, а не производным5. Такой подход, в том числе и колебания между производным и первоначальным приобретением права6, характерен именно для приобретательной давности. Следует согласиться со взглядами, увязывающими непосредственное приобретение собственности добросовестным приобретателем по сделке
' Эта идея "моментальной давности", имеющая хождение во французской литературе и отвергаемая в немецкой, потому что, по словам Г. Карлн-на, "так же не может быть давности без истечения срока, как воздуха без кислорода" (цит. по; Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомоченного отчуждателя // Уч. зап, Свердловского юрид, ин-та. Т. 2. Свердловск, 1947. С. 66, 70), кажется все же полезной, если только не понимать ее буквально, как подчеркивающую связь двух институтов. Б.Б. Черепахин по этим основаниям придавал теории "моментальной давности" "положительное значение" (Там же. С.71).
2 Сакаэ Вагацума. Тору Арыидзуми. Гражданское право Японии: В 2 кн. Кн. 1.М„1983.С.156.
1 Черепахин Б.Б. Указ. соч. С. 64.
4 Там же. С. 70.
Ср. с приведенным там же (с. 67) мнением Зома: "Это приобретение напоминает приобретение по давности, только без срока", так как "современный оборот не имеет времени ожидать: он требует немедленного приобретения добросовестным приобретателем. Тип приобретения одинаков".
s Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомоченного отчуждателя. С. 63 и ел.; Он же. Правопреемство по советскому гражданскому праву. М., 1962. С. 41 и ел.
6 Понятно, что признание такого способа приобретения первоначальным находится в согласии с известной максимой: никто не может передать больше прав, чем имеет сам.
223
с приобретательной давностью, так как оба этих механизма выражают одни и те же нужды оборота. Вообще можно заметить, что система традиции, основанная на презумпции собственности владельца, порождает как свои следствия и ограничение виндикации, и приобретательную давность, и приобретение собственности от неуправамтенного на отчуждение лица1.
Но все эти институты вещного права содержат в себе механизм лишения собственника права на вещь вопреки его воле, в силу требований оборота, в который собственник, однако, тоже входит2.
Известны различные попытки теоретически обосновать это положение.
А. Кобан пишет о "теории доверия к внешнему фактическом му составу и внешней видимости права. Он считает, что если вещь находится в фактическом обладании несобственника, то в его лице создается внешняя видимость собственности. Для третьих лиц недостаток права нераспознаваем. Безопасность оборота требует доверия к такому внешнему фактическому составу"3.
Буржон говорил: для третьих лиц владение (движимостя-ми) является указателем собственности: "Какой другой указатель можно взять, не впадая в заблуждение"4. В том же духе высказывался Павел: "Добрая совесть предоставляет владельцу столько же, сколько истина, поскольку закон тому не препятствует" (D. 50,17,136).
Однако, когда речь заходит о приобретении недвижимости, такие компромиссные решения по принципу меньшего зла ввиду публичной важности самих объектов, с одной стороны, и специфики овладения ими ˜ с другой, оказались неудобными, а содержащаяся в них доля риска — неприемлемой даже с учетом нужд оборота, который, вообще говоря, без традиции едва ли смог бы достичь существующего уровня.
Нет оснований считать причиной особого положения недвижимости в обороте ее прямую, непосредственную ценность.
' В этом отношении следует указать на то, что такое приобретение от неуправомоченного отчуждатсля требует не просто одностороннего приобретения владения (как полагал И. Колер), а передачи (традиции) (Черепа-хин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомочснного отчуждателя. С. 66).
1 Подробнее эта тема обсуждалась в гл. 5.
3 Цит. по: Черепахи» Б.Б. Юридическая дрирода и обоснование приобретения права собственности от иеуправоиоченного отчужяатсля. С. 77. М- Агар-ков возражал против придания теории видимости общего значения (Там же. С. 90-91).
* Там же. С. 84-85.
224
Уже в античности имущество, выраженное в земельных владениях, составляло заметно меньшую часть сравнительно с движимостью, с денежным богатством, которое становилось "господствующей формой в состояниях богатых и богатейших людей". Но тогда же усиленно подчеркивалось отличие "видимого" имущества от невидимого, в первую очередь — денег'.
Видимость недвижимого имущества является его решающим качественным отличием, позволяющим превратить его в средство обеспечения устойчивости кредита через ипотеку. Известно, что нормальная экономика позволяет развернуть кредитные ресурсы при реальном обеспечении, намного уступающем ценности всех переданных в кредит активов. Это обстоятельство и позволяет недвижимости выносить на себе весь груз обеспечения многократно превышающих ее по стоимости обя-' зательств, как кредитных2, так и иных, которые в подавляю-. щей части всегда могут быть представлены как денежные и, следовательно, заемные.
< Поэтому существенное замедление и затруднение оборота : недвижимости, вызванные необходимостью регистрации, оказываются терпимым неудобством, учитййая те преимущества ^для всего гражданского оборота, которые несут в себе устойчивость и публичный контроль в этой сфере.
, Эти соображения привели к установлению иного порядка ; перехода собственности на недвижимость. Если система тради-^ции зиждется на общей презумпции собственности владельцев1, то регистрационный порядок недвижимости вводит прямую перепись собственников, вследствие чего все презумпции, ; которым теперь противопоставлены несомненные доказательства, теряют смысл. В результате система традиции вытесняется 'системой регистрации, и в точках их соприкосновения проис-гходят решительные изменения. Их следствием является и усиление виндикационного иска вплоть до отмены ограничений | в.индикации, и соответственно резкое сужение сферы приоб-:ретательной давности. Сама традиция утрачивает системное ткачество знака и сохраняет только собственное, обязательст-
' Подробнее см.: Андреев В.Н. Структура частного богатства в Афинах V— IV вв. до н.э. //Древние цивилизации. Греция. Эллинизм. Причерноморье. Вестник древней истории /Сост. А.И. Павловская и др. М., 1997. С. 336, 346.
; 2 Именно с нуждами поземельного кредита связывал усиление специфики оборота недвижимости И.А. Покровский (Покровский И.А. Основные
^проблемы гражданского права. М-, 1998. С- 199).
\ 3 Статья 2279 ФГК вводит неопровержимую презумпцию, формально
Ц^л-личную от презумпций видимости права, хотя имсюшую источник также в
^.Системе традиции.
венное значение передачи имущества без вещных последствий, отступая на задний план и только иногда просвечивая сквозь систему регистрации. Нужно, впрочем, заметить, что и система письменной регистрации при всей ее трезвости не была лишена знаковости в то время, от которого она обычно прослеживает свои современные формы. Например, для средних веков "грамота служила символом. Поэтому она вообще могла не содержать текста, и такие cartae sine litteris нередко применялись'4.
Следы этой двойственности — одновременного совершения записи и ритуальной передачи — можно проследить и сейчас, но важно, что везде прослеживается знаковое, ритуальное наполнение актов.
Помимо договора об отчуждении недвижимости совершаются еще два акта: передача объекта и регистрация, причем только с регистрацией закон связывает возникновение права собственности (п. 2 ст. 223 ГК).
Для начала мы должны определиться с юридическим значением передачи недвижимости, коль скоро говорим о традиции.
Передача недвижимости по договору купли-продажи, который в силу своего значения для оборота выступает как модель всякого отчуждения, осуществляется путем составления акта или иного документа, подтверждающего фактическую передачу имущества^Лакая передача является исполнением договора (ст. 556 ГК). Ьднако собственность переходит не в этот момент, а в момент регистрации. Некоторые трудности связаны с формулировкой п. 1 ст. 551 ГК; государственной регистрации подлежит переход права собственности. Получается, что переход права собственности уже состоялся, а затем он регистрируется. Такое толкование» однако, содержит в себе логическое противоречие: момент перехода может быть только один, и причем он совпадает с моментом регистрации. Дважды либо постепенно собственность перейти не может в силу приобре-;
тающего здесь категорическое значение правила, что в любое'. время собственником может быть только одно лицо, исключая всякое другое. Видимо, законодатель боролся здесь с трудно-
' ГуревичА.Я. Категории средневековой культуры. М.. 1984, С. 186. Там же уже относительно сделок с недвижимостью автор отмечает, что в средние века наряду с составлением грамоты (carta) совершались и необходимые обряды из "некнижной" культуры: передача горсти земли, дерна, ветви и пр., а сам пергамент перед записью было принято класть на земельный участок, передававшийся по сделке, чтобы в него перелилась "сила земли".
226
стями прежде всего лингвистического характера, которые, впрочем, обычно свидетельствуют о проблемах онтологического плана или даже о противоречиях в позитивном праве'.
Действительно, никак нельзя признать, что регистрации подлежит договор купли-продажи (особенно учитывая, что по этим же правилам нужно передавать собственность и в иных случаях), ведь сам договор, как известно, не передает собственности. Нет нужды говорить и то, что в данном случае не регистрируется сама недвижимость (поскольку такая регистрация существует, она обычно тяготеет к акту технического значения). Значит, нужно регистрировать другие действия участников. Акт регистрации как акт административного органа не может считаться правильным способом передачи гражданского права. Среди оставшихся действий путем несложного перебора мы оставляем передачу имущества в значении традиции (но с утратой качества знака перехода собственности). Но в юридическом смысле традиция, как уже говорилось. — это сделка, направленная на перенос собственности. Такое ее описание имеет явные преимущества перед описанием ее внешней стороны — передачи вещи. Если эти предположения верны, то мы получаем, что предметом регистрации является традиция — действия сторон по передаче имущества, направленные на перенос собственности. Желанием законодателя акцентировать волевое содержание акта объясняется определение предмета регистрации как "перехода собственности". Представим, что нужно описать предмет регистрации путем указания его внешнего выражения и волевого содержания. Тогда мы получим формулировки, в конечном счете тяготеющие к такой, как "регистрации подлежит передача недвижимого имущества, поскольку стороны тем самым передают собственность на него". В этом случае толкование воли сторон возлагается на орган регистрации, который не может при этом не выйти за пределы своей компетенции, ведь он обязан выявлять волю сторон только на регистрацию (ст. 16 Закона РФ "О государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним"). А кроме того, остается сильный элемент неопределенности, совершен-
' С. Крылов, критикуя редакцию ст. 2 Закона РФ "О государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним", говорит о ее некорректности "с лексической точки зрения" и о нелогичности оборота "регистрация прав, порождающая эти права" (Крылов С. Регистрация прав на недвижимость: понятие н проблемы // Рос. юстиция. 1997. № 10. С. 31). Отмеченная двойственность лишь проявляется в лексике, но коренится в промежуточном. переходном от системы традиции к системе регистрации способе передачи права на недвижимость.
227
но недопустимый, когда речь идет о недвижимости. Это позволяет согласиться с формулировкой Гражданского кодекса РФ, хотя она и заставляет каждый раз подчеркивать, что переход собственности совершается однажды и в один момент при государственной регистрации.
Теперь вновь возникает вопрос значения фактической передачи имущества, тем более что в силу ст. 556 ГК она сопровождается составлением документа'.
Есть смысл обратиться к проблеме способа передачи права собственности на недвижимость в русском праве. По сложившемуся путем определенного наслоения законов разных эпох порядку сделка об отчуждении недвижимости утверждалась старшим нотариусом, а затем на месте составлялся ввод во владение возвещением о новом владельце, прочтением акта укрепления и составлением вводного листа. При этом было положено присутствовать смежным владельцам, местному сельскому старосте, свидетелям и арендаторам. В связи с известными противоречиями не вполне ясным считался вопрос, переходит ли собственность в момент нотариального утверждения сделки либо в момент ввода во владение (нотариус, заметим, вел и реестр крепостных дел, в котором отмечался переход имений). Г.Ф. Шер-шеневич, анализируя кассационную практику, заметил, что она "в целом ряде решений признала, что переход права собственности совершается в момент утверждения сделки старшим нотариусом, а значение вводных листов совершенно уничтожила".
Смысл проблемы состоите том, что два акта различного содержания и совершаемые в разное время не могут одинаково считаться моментами перехода права собственности; неприемлемым автор считал и "странное положение французского пра-
' Нужно заметить^ что ст. 17 Закона РФ "О государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним" впадает в противоречие с Гражданским кодексом РФ, когда говорит не о предоставлении документа а "переходе права собственности на недвижимость", как это указано в ст. 551 FK, а о "договоре и других сделках в отношении недвижимого имущества как основаниях для государственной регистрации прав. Поскольку едва ли. можно понимать под "другими сделками" акт передачи имушества, постольку налицо несовпадение оснований регистрации по Кодексу и по Закону . регистрации. Смысл коллизии состоит в том, что предъявление одного толь ко договора без акта о "переходе собственности" не может дать заявител» право требовать регистрации, а это обстоятельство не выражено с достаточ ной степенью определенности в ст. 17 Закона. :
Очевидно, что приоритет имеет ст. 551 ГК, а практически коллизия может быть разрешена за счет того. что под "иными актами передачи прав ня недвижимое имущество", также упомянутыми в ст. 17 Закона, будут пониматься акты в смысле ст. 556 ГК, причем в качестве необходимого услоа» регистрации.
228
ва, которому нет никакой опоры в русском законодательстве и которое нежелательно вводить", имея в виду различие в моменте возникновения собственности для приобретателя и для третьих лиц'.
Еще более определенно высказывается по этому поводу Я. Шапп: "Если продается земельный участок, предоставление права собственности происходит посредством соглашения собственника земельного участка и приобретателя о переходе права собственности и регистрации этого права в поземельной книге. Вместо передачи владения, требуемого наряду с соглашением сторон, в случае купли-пропажи движимых вещей, здесь выступает регистрация в поземельной книге"2. Итак, если переход права собственности увязывается с моментом регистрации, то передача владения утрачивает непосредственное вещноправовое значение и сохраняет только обязательственное. Например, покупатель вправе требовать передачи владения от продавца — это требование не собственника, а стороны в договоре (обязательстве). При этом способ и форма передачи имеют не столько публичное, сколько частное, вытекающее из условий договора значение.
Значит, если считать необходимым условием недопущение любой двойственности или относительности в определении момента перехода права собственности, мы должны признать, что передача недвижимости не знаменует переход собственности. В этом состоит ее отрицательное качество. Только определившись с этим, можно переходить и к выяснению ее положительного содержания. Вновь возвращаясь к формулировке ст. 551 ГК, мы можем допустить, что "переход права собственности" как результат совместного волеизъявления отличается от акта регистрации как административного акта так же, как сделка с пороком нотариальной формы от акта ее удостоверения. Здесь, кстати, возникает та же проблема удвоения (или поиска тождества) явления: если без формы сделка ничтожна, то можно ли называть ее сделкой? И вновь законодатель делает выбор в пользу акцентирования содержания: если действие направлено на юридический результат, то все же это сделка, хотя бы результат и не достигнут. Эта аналогия едва ли случайна, так как в силу ст. 165 ГК восстановление или, точнее, установление силы сделки, требующей нотариальной формы, происходит в
• Шершеневич Г. Ф. Учебник русского гражданского права. С. 186—187. О национальных различиях в системе регистрации прав на недвижимость см. также: Жариков Ю.Г., Afaceeui М.Г. Недвижимое имущество: правовое регулирование. М.: БЕК, 1997. С. II. 2 Шапп Я. Указ. соч. С. 66.
229
том же порядке, что и восполнение отсутствия государствен' ной регистрации сделки. Теперь если считать традицию сделкой, то вполне естественно рассматривать ее как сделку с пороком, аналогичным отсутствию удостоверения или государственной регистрации. В общем сходен и механизм восполнения этого порока — одностороннее заявление в суд или к регистрирующему органу, т.е. действия, заведомо не способные внести новое содержание в акт перехода права и потому всецело относящиеся к форме.
Понимание передачи недвижимости без регистрации как ничтожной сделки с восполнимым пороком приемлемо лишь при уяснении ее природы, но не должно, однако, доходить до степени отождествления ее со сделкой вообще (поэтому и затруднительно прямое применение к традиции норм о сделках, в частности, наиболее близкой к проблеме недвижимости, ст. 165 ГК). И если на самом деле возникает спор о недействительности передачи имущества, то должен рассматриваться до-;
говор, послуживший основанием такой передачи, в то время:
как передача без регистрации — это действие без всякого вещного эффекта, само по себе, а не посредством юридического допущения, как это происходит с недействительными сделками. При этом нужно отметить, что и восполнение отсутствия государственной регистрации производится проще, чем это пре-* дусмотрено ст. 165 ГК. Это можно объяснить как большей важч ностью регистрации^перехода права собственности по отношению к регистрации сделок, так и (это кажется более точным^ меньшей самостоятельностью, меньшей содержательностью тра-^ диции, что позволяет, считая ее в принципе сделкой, все же применять специальное регулирование, в котором и отражается эта особенность.
Весьма острой уже сегодня становится проблема добросо" вестности приобретателя недвижимости, а с истечением времени она, без сомнения, выйдет на передний план, учитывав возникновение собственности по давности.
Введение в действие Закона РФ "О государственной регич страции прав на недвижимое имущество и сделок с ним" позволяет достаточно определенно обозначить и подход к оценю добросовестности приобретателя.
Во-первых, незнание закона, в том числе и установленного порядка регистрации прав на недвижимость, не может, ка> известно, толковаться в пользу добросовестности.
Во-вторых, открытость и доступность данных регистрации (ст. 7 указанного Закона) исключает предположение о незна-
230
пии фактических сведений о регистрации, а их неполучение приобретателем должно рассматриваться как непростительная небрежность, которая никак не может означать добросовестности. Ведь, как формулировал еще Ульпиан,"незнание, обусловленное небрежностью, «не должно быть прощаемо лицу, не знающему факта, причем (от этого лица) не должно требоваться точнейшее исследование; знание должно быть оцениваемо таким образом, что не является извинительной грубая небрежность или излишняя беспечность (но) и не требуется пронырливости доносчика"'. Как видим, система регистрации, созданная не без учета классического понятия добросовестности, самим своим существованием исключает возможность добросовестного приобретения чужого имущества.
Это позволяет твердо встать на ту позицию, что если из данных государственной регистрации прав на конкретный объект недвижимости вытекало, что лицо, отчуждавшее вещь, не имело на это права, то доказывание недобросовестности приобретателя состоит лишь в представлении этих сведений и может не затрагивать прочих сторон взаимоотношений сторон в сделке.
Такой подход можно обнаиойвй^судебной практике, возникшей и до Закона о регистрации прав на недвижимость. Например, в информационном письме Высшего Арбитражного Суда приводится спор, возникший между собственником недвижимости и ее покупателем от лица, продавшего объект без регистрации перехода права собственности на него. Оценивая действия покупателя, суд указал, что о« "не проверил документы о наличии у продавца прав собственника, в частности данных о регистрации, хотя обязан это сделать, то есть действовал неосмотрительно, на свой страх и риск"2.
Нет сомнений, что речь идет о недобросовестности, ведь осмотрительность — один из наиболее часто применяемых синонимов добросовестности. Нет также сомнений, что с введением упорядоченной регистрации такой подход только усилится И получит гораздо более солидную почву.
Следуя этому подходу, добросовестным приобретателем можно стать лишь в том случае, если в момент приобретения вещи из данных регистрации не были видны обстоятельства, исключающие отчуждение недвижимости. В этом случае осложнения возникают, когда изменяются данные регистрации после над-
' Днгесты. XXI 1.6. 6. Указ- им. С. 368. 2 Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1998. № I. С. 82-
лежащего завладения объектом приобретателем. Тогда добросовестность при наличии соответствующих обстоятельств, оставаясь вопросом факта, может быть, надо думать. Признана.
Возможен и более жесткий формальный подход, согласие которому добросовестным приобретателем может считаться лишь то лицо, которое не только завладело вещью, но и расч полагает доказательствами регистрации или иного акта публичного характера, который был составлен по правилам, существовавшим в момент приобретения. В этом случае при отмене акта регистрации возникает владение для давности, i
В согласии с изложенным подходом виндикация может быта проиграна собственником лишь в тех случаях, когда по дат ным регистрации ответчик значился собственником (и к мо-^ менту предъявления иска эта запись аннулирована) либо име-" лись обстоятельства, которые можно рассматривать как равнозначные регистрации. Нетрудно предвидеть, что, во-пер^ вых, такие случаи будут нечасты, а во-вторых, это будет одно-i временно означать, что поиски лиц, несущих личную ответстч венность перед истцом, равно как и собирание доказательств^ будут существенно упрощены. Поэтому отказ в виндикации н<| станет препятствием переносу ответственности на действитель-j ных нарушителей. Возможные при этом потери для собствен-* ника, связанные с утратой вещного иска и заменой его лич-| ным, можно извинить тем, что обычно собственник имеет боле| других лиц возможностей не допустить утраты не только владев ния, но и контроля^ за регистрацией его недвижимости. Эта' идея не чужда и германскому праву. Отто Фишер, обсуждая приобретение недвижимости от несобственника, числящегося собственником по поземельным книгам, считает, что это правило справедливо, так как бывший собственник по большей части сам виноват "в допущении или сохранении известного расхождения видимости права с действительно существующим правом. К тому же внешняя видимость (книжная запись) обычно соответствует действительно существующему праву'4. ,
Обсуждаемая О. Фишером ситуация, кстати, свидетельствую ет о том, что нужды оборота могут оказаться в коллизии с титулом собственности и в рамках известной (чаще всего в качеств< примера приводится ГГУ) модели неограниченной виндикаци! (и соответственно неприменения приобретательной давности недвижимости. Эта модель при всех ее удобствах для истинноп
' Цит. по: Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомоченного отчуждателя. С. 87.
232
собственника кажется в нашем праве в ближайшие годы и даже десятилетия практически малопригодной. Во-первых, правило:
собственником может считаться только лицо, занесенное в поземельные книги ^кадастр, реестр и т.п.), —- при отсутствии сколько-нибудь надежной системы учета и регистрации приведет лишь к росту злоупотреблений. Во-вторых, исключение нашим законом правила superficies solo cedit значительно усложняет саму систему учета, так как на одном земельном участке могут находиться объекты, принадлежащие разным лицам, причем их движение в обороте не связано с переходом прав на сам участок. При такой беспрецедентной ситуации использование чужого, опыта становится малоэффективным.
Проиллюстрировать проблемы, возникающие в связи с передачей недвижимости, можно на следующем примере.
Организация выстроила жилой дом за свой счет с целью последующей продажи квартир своим работникам.
По завершении строительства и сдачи дома в эксплуатацию были совершены нотариально удостоверенные договоры купли-продажи квартир с предоставлением покупателям (работникам организации) рассрочки оплаты в 30 лет. В договоры были включены оговорки, что право собственности переходит покупателям после полной оплаты квартиры. Стороны также дополнительно договорились, что регистрация перехода права собственности будет осуществлена не раньше, чем квартира будет полностью оплачена. Естественно, покупатели вселились в свои жилые помещения сразу после сдачи дома, который продолжает находиться на балансе организации. Последнее обстоятельство, кстати, весьма важно в публичноправовом плане, учитывая, что организация обязана возместить бюджету все льготы, полученные на жилищное строительство, если в срок менее двух лет после получения льгот передаст объект строительства иным лицам.
Эта весьма жизненная ситуация порождает ряд вопросов. Главный и, наверное, наиболее трудный из них: вправе ли приобретатель или его правопреемники потребовать регистрации перехода собственности, не произведя полной оплаты (или, что то же самое, добиться такой регистрации в одностороннем порядке)? Практических поводов для такой коллизии можно представить немало: это и спор между членами семьи, прожи* вающими в квартире, в процессе которого возникла необходимость зафиксировать право собственности, и предъявление имущественных претензий третьими лицами, и желание распорядиться жилым помещением и пр.
233
Понятно, что договор купли-продажи должен был быть зарегистрирован, если бы не был нотариально удостоверен, но регистрация договора не означает еще перехода собственности.
Для ответа на поставленный главный вопрос нужно сначала разобраться со значением передачи квартиры приобретателю до ее оплаты, а для этого, в свою очередь, необходимо определиться с природой права, возникающего у приобретателя, причем сразу становится ясно, что эта проблема выходит за рамки нашего казуса и охватывает механизм отложенного перехода собственности (ст. 491 ГК) в цедЖм.
Поскольку покупатель получает купленную вещь от продавца (собственника), постольку, если стороны оговорили переход собственности против оплаты, до этого момента покупатель владеет вещью в силу соглашения с собственником, а значит, является законным владельцем. На этом основании он имеет владельческую защиту против третьих лиц, нарушивших его владение (ст. 305 ГК), в том числе и против собственника, хотя в его отношениях с собственником (продавцом) по поводу вещи приоритет имеют требования, вытекающие из договора. Практически это означает, например, что, если собственник требует вернуть вещь в связи с неоплатой вещи после истечения срока, владелец не имеет защиты по ст. 301—305 ГК;
в то же время до истечения этого срока собственник не вправе претендовать на вещь, поскольку против него выдвигается защита, основанная на договоре купли-продажи в части права покупателя немедленно забрать вещь',
В данном Случае покупатели до полной оплаты или до истечения времени рассрочки платежа имеют позицию таких законных владельцев2. Учитывая,Что одновременно они вступают в отношения по пользованию квартирами с продавцом, эта позиция почти совпадает с положением арендатора постольку, поскольку иное не вытекает из смысла заключенного договора. Это дает всё основания квалифицировать акт передачи
' Если в этой ситуации допустить свободный выбор собственником средств защиты, то неизбежно возникнут такие осложнения, которые приведут к параличу всего механизма ст..491 ГК- Здесь мы можем лишний раз убедиться в опасности отказа от правил о субординации исков.
2 Такой подход применяет и Пленум Высшего Арбитражного Суда РФ, указывая в л. 14 своего постановлениям^ 8 от 25 февраля 1998г. "О некоторых вопросах практики разрешения споров, связанных с зашитой права собственности и других оешных прав", что после передачи имущества, но до регистрации перехода права собственности "покупатель является его законным владельцем" (Рос. юстиция. 1998, № 10. С, 57).
234
как действие, влекущее последствия, сопоставимые с передачей недвижимости в аренду- /
Пр» этом, надо полагать, ситуация кардинально не меня т ется, если акт не был оформлен в виде документа или этот документ не был зарегистрирован: поскольку такие действия вытекают из содержания договора, постольку сторона, выполнившая свои обязательства, вправе требовать как фактической передачи недвижимости с составлением документа о передаче, так и регистрации этой передачи.
Главное заключается в том, что условия договора, направленные на рассрочку платежа и отложение переноса собственности, не позволяют придать ни акту передачи имущества, ни акту регистрации значения перехода собственности.
Теперь мы можем более уверенно дать ответ на вопрос, который составляет суть проблемы: покупатель не имеет возможности требовать регистрации перехода собственности до выполнения им своих обязательств по оплате приобретенного имущества. Чисто Техническим оказывается и вопрос, какие документы при этом будут представляться на регистрацию — второй ли акт о передаче собственности, означающий подтверждение продавцом исправности покупателя, или же документы о выплате всех необходимых платежей.
Практика приватизации породила ряд проблем, связанных с переходом права на имущество. Есть основания полагать, что со временем они утратят актуальность и сохранят лишь теоретический интерес, тем не менее даже и в этом отношении они, как представляется, будут иметь ценность в силу своей масштабности и исторической уникальности.
Приведем такое дело. АО "Тюменский домостроительный комбинат-500" обратилось в суд с иском к Комитету по управлению государственным имуществом Тюменской области о признании недействительным приказа об утверждении плана приватизации государственного предприятия "Тюменский домостроительный к'омбинат-500" в части невключения в уставный капитал общества цеха брикетирования отходов лесопиления и цеха ширпотреба, а также о признании права хозяйственного ведения на указанные цеха.
Исковые требования были мотивированы тем, что при преобразовании государственного предприятия в акционерное общество в план приватизации необоснованно не были включены не завершенные строительством цех брикетирования отходов лесопиления и цех ширпотреба, которые входи-
235
ли в имущественный комплекс предприятия и принадлежали ему на праве хозяйственного ведения. Впоследствии эти объекты были включены в уставный капитал АО "Тюмень-кабель"'.
Такие споры имеют достаточно широкое распространение и носят, как можно судить, вещный характер.
Прежде всего нужно заметить, что требование о признании права хозяйственного ведения, заявленное от имени негосударственной'организации, заведомо безнадежно, поскольку частным коммерческим организациям этот тип вещного права в силу закона недоступен. Однако сам$^Йо себе заявление безнадежного иска, как это часто бывает, говорит не столько о плохой осведомленности истца, сколько о таящихся в глубине конфликта трудноразрешимых или вовсе неразрешимых проблемах иного свойства.
Основанием возникновения права собственности на имущество в процессе акционирования и приватизации были факты, имеющие разную юридическую природу и различную степень связи между собой — учреждение акционерного общества, размещение капитала, ряд распорядительных актов, исходящих от собственника, воплощенного в лице соответствующего комитета по управлению государственным имуществом, а также акт передачи имущества (применительно к приватизации его функции выполняет акт оценки имущества). Содержание акта оценки было предопределено включением этого имущества в уставный капитал. Отсюда возникло правило судебной практики: "В тех случаях, когда имущество включено в уставный капитал акционерного общества, его требования к третьим лицам об истребовании такого имущества представляют собой виндикационный иск собственника, который удовлетворяется судом- Если же требования заявлены в отношении имущества, которое находилось в хозяйственном ведении предприятия, но в уставный капитал акционерного общества не вошло, то у него право на виндикацию отсутствует"2. Невключение имущества в уставный капитал означало, что оно и не входило в акт оценки и не было передано. Поэтому и право собственности на него не возникло.
' Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1997. № 10. С. 19. • 3 Савкин С.Ф. Споры, возникающие из правоотношений собственности и аренды (судсбпо-арбитражная практика) // Государство и право. 1997. № 2. С. 72.
236
Остается лишь оспаривать само основание, например план приватизации-Однако даже аннулирование основания и признание вслед за ним недействительными действий по передаче имущества третьим лицам сами по себе не возвращают имущества, оказавшегося у них. Это возможно, конечно, лишь посредством виндикационного иска, который принадлежит только собственнику и всегда сопряжен с риском натолкнуться на возражение ответчика о добросовестности приобретения. Впрочем, в приватизационных делах заявление о добросовестности часто может быть опровергнуто,так как основные их участники тесно связаны и хорошо информированы о хозяйственных обстоятельствах друг друга.
Что касается реституции, то ее применение на почве приватизации весьма затруднено, поскольку обычно утрачивается тождественность стороны в недействительной сделке.
Глава 15
Приобретател^ная давность;
Освоение приобретательной давности, малоукорененной в отечественном праве, наряду с совершенно необходимым привлечением классики нуждается и в попытке дать ей обоснование с позиций здравого смысла в надежде хотя бы таким образом преодолеть историческое отдаление.
Можно, вообще говоря, найти несколько объяснений сущности этого института. Прежде всего приобретательная давность (usucapio в римском классическом праве), суть которой наиболее кратко выражена Дернбургом; "время возводит владение в право"', может быть увязана с представлениями о трудовом освоении веши, ее изготовлением или обработкой как достаточными основаниями для последующего присвоения. (С этой точки зрения объясняется то, что установленный в римском праве двухлетний срок для приобретения земельных участков в отличие от годичного для движимостей был продиктован двухлетним севооборотом.) Такие воззрения, основанные на признании юридических последствий внешней экспансии субъекта в материальный мир, можно проследить почти во всех архаических обществах2. Например, именно этими аргументами
' Дернбург Г. Пандекты. Т, I. Ч. 2: Вешное право. СПб., 1905. С. 127, Это кратчайшее определение имплицитно уже содержит определенные предпосылки, например те. что владение не право.
2 В определенной мере это проявляется и в ошушаемой близости (возможно, такое ощущение не лишено известной степени вульгарности, поскольку под этим качеством понимаются черты доправового сознания) оккупации и usucapio при всем их радикальном институциональном различии. И хотя юристы всегда решительно противопоставляли приобретение по оккупации и по давности, обыденное сознание продолжало их объединять так, что в одном из недавно рассмотренных дел суд вынужден был прямо сформулировать: "Право собственности в силу приобретательной давности может возникнуть не только на бесхозяйные вещи" (Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1997. № 7. С. 94). Что касается познавательного значения оккупации, то оно невелико, если учесть, что эта форма приобретения права не
238
Е.М. Штаерман обосновывает usucapio как результат "возделывания земли своим трудом" '•
В римском праве такой подход должен связать usucapio и usus, охватывающий главным образом материальную сторону отношения к вещи. Диошди отмечает, что "материал, тщательно собранный Бонфанте, доказывает, что римляне всегда понимали usucapio как приобретение через usus". При этом usus, как показал М- Казер, имел смысл реальной власти, предвосхищая более позднее понятие владения, хотя не был столь четко отграничен от собственности. Диошди добавляет, что usus был "равно применим для обозначения владения как собственника, так и несобственника"2.
Но сведение смысла приобретательной давности только к завладению через труд, обработку вещи или даже, если предельно расширить этот подход, к лишению всех прав прежнего владельца, бросившего вещь без присмотра и потому утратившего связь с нею, хотя такое обоснование всегда так или иначе подразумевалось,3 не может объяснить юридического содержания usucapio, не затрагивает его сути. Например, с позиций трудовой теории, с ее идеологией контроля общины
имела детальной легальной разработки и была вообще слабо укоренена в законе (см.: ДождееД.В. Основание зашиты владения в римском праве. С. 195).
Восприятие usucapio исключительно через приему оккупации заметно и в таком выражающем опасение "неконтролируемого захвата" взгляде: "Институт приобретательной давности, на наш. взгляд, должен применяться к природным объектам в том случае, если он фактически использовался гражданином добросовестно, открыто и непрерывно в течение 15 лет с письменного согласия государственного органа, правомочного управлять природными ресурсами" (Чубуков Г.В. Земельный рынок России и права собственников земельной недвижимости // Журнал российского права. 1997. № 5. С. 83), Понятно, что должностные лица никогда не осмелятся подтверждать владение участком как собственным, а "письменное согласие" на любых других условиях автоматически делает невозможной узукапию, да и вообще usucapio как результат бюрократической деятельности — идея, сильно отдающая утопичностью. В то же время Г.В. Чубуков вовсе не замечает ситуации завладенин объектом в результате сделки, через оборот, а не через захват (оккупацию).
' Штаерман ЕМ. Римская собственность на землю //Древние цивилизации. Древний Рим. Вестник древней истории. М., 1997. С. 340.
1 .Diasdi G. Ownership in ancient and preclassical Roman law. Budapest, 1970-P. 88-89.
3 М. Бартошек указывает в качестве "идейной основы" usucapio, во-первых, обязанность собственника заботиться о своей веши. пренебрежение которой дает возможность завладения ею, и, во-вторых, фактическое осуществление права, длящееся без помех в течение определенного времени {Бартошек Af. Римское право: Понятия, термины, определения. М„ J989. С. 320). Такое обоснование уже смещается от идеологии трудового освоения вещи в сторону поощрения правам общих качеств заботливости и осмотрительности, равно важных вообще в обороте, ведь они же служат и к защите интересов добросовестного приобретателя.
239
за "наиболее целесообразным использованием, наилучшей обработкой принадлежавшей ей территории"' не получает объяснения тот факт, что usus auctoritas связывает приобретателя не со всей общиной, а только с прежним обладателем веши, причем эта связь никаким образом не означает возможности какого-либо ухудшения позиции приобретателя, если он не обнаружит желания обрабатывать землю, ухаживать за купленным скотом или эксплуатировать иные манципируемые вещи.
Трудно принять ведущую роль трудового обоснования приобретения собственности также и потом^учто "в античности труд не считался добродетелью и неотъемлемым атрибутом жизни", а воспринимался скорее как "досада, неприятность". Цезарь обратил внимание на то, что "германцы не особенно усердствовали в земледелии", а Тацит замечал, что, по их представлениям, трудом и потом "добывать то, что может быть приобретено кровью, — леность и малодушие"2.
Последовательное оправдание собственности трудом осуществлено на почве протестантского мировоззрения только Локком, который, застав уже сложившиеся формы права, вынужден был искать им такие объяснения, хотя это, конечно, и сказалось на дальнейшем развитии и юридической идеологии, и практики. Но, говоря о генезисе правовых форм, мы едва ли можем найти убедительные доказательства происхождения usu-capio, опираясь на трудовое обоснование собственности. Определенные оговорки, как уже отмечалось, должны быть сделаны для прав на землю, но, во-первых, земля была вовлечена в оборот последней и в наименее четких формах, и потому не может служить универсальной моделью правового развития, а во-вторых, земельные права оказались под наибольшим воздействием общинных представлений, для которых в отличие от официальной идеологии полиса обработка земли никогда не утрачивала самоценности.
• Более того, с позиций трудового объяснения собственности и права в целом отчуждение вещи утрачивает основания, если только оно не может привести причины, восходящие к
' Штаерман Е.М. Указ. соч. С. 340.
2 Гуревич А.Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства- М., 1990- С. 36—37. Предпочтение насильственного способа присвоения труду, присущее, конечно, не только древним германцам, ослабляет убедительность трудовой теории, не свободной от идеализации, и подтверждает правомерность и авторитетность захвата как источника собственности для архаичного сознания.
240
собственному труду'. Гражданский оборот должен тогда остановиться, как это обычно и происходит в утопиях и пасторалях.
Вопрос, кажется, уходит в основы права. B.C. Соловьев заметил, что "труд никаких вещей не производит, а производит только полезности в вещах, но полезности, будучи только отношениями, а не реальностями, не могут быть предметом собственности"2. Это поразительно глубокое суждение3 при всей его тривиальности, впрочем, как говорил Л. Витгенштейн, вся философия — "обзор трюизмов". Если вспомнить, что, по излюбленному выражению римских юристов, право охватывает все же мир вещей, "реальностей", то мы должны оставаться в этой сфере, чтобы не оказаться за пределами права, а значит, мы не найдем юридической сути usucapio сведением этого понятия к трудовому освоению вещи. Наполнение usucapio собственно юридическим содержанием следует поэтому увязать уже с нуждами оборота, стремящегося примирить неизбежно обостряющееся в ходе экономического развития столкновение позиций приобретателя вещи и ее предыдущих владельцев, причем usucapio как продукт обмена уместно рассматривать в качестве средства разрешения конфликта между групповой, семейной принадлежностью вещи и вовлечением ее в оборот, который не мог сразу иметь форм безличных, только имущественных связей, приобретенных им поэдиев, когда и первоначальный смысл usucapio оказался утраченным.
1 При таком подходе обмен оказывается формой присвоения чужого труда, а значит, и чужой личности и содержит в себе неразрешимый антагонизм. грозящий социальным взрывом всему обществу, не способному уже обойтись без товарного обмена.
2 CowuW АС. Оправдание добра//Соч.: В 2 т. Т. t.M., 1988. С. 433. Кажется, на те же представления опиралась утвердившаяся в средние века идея, что Бог — создатель, creator, тогда как дьявол — мастер, искусный изобретатель. Если это так, то божественная природа собственности оказывается противоположной труду, искусству.
Вытекающую из этих взглядов обескураживающую перспективу неизменности вещи юриспруденция устранила, признав юридическую нстожде-ственность веши самсф- свое в результате переработки (спецификации).
Кстати, расхождения между прокульяниами и сабинианцами в вопросе о последствиях спецификации состояли не в разной оценке юридического значения труда, как этого следовало бы ожидать в условиях оправдания собственности трудом, а имели своей основой различия в подходах к поставленной греческой философией проблеме ведущей роли материи или формы.
1 Этому взгляду Вл. Соловьева близко суждение Н. Алексеева; Бог. являясь абсолютной творческой силой, не может считаться собстиенииком всех пешей (хотя архаике и восточным государствам эта идея не была чужда. — К.С, ), но "мы, конечные существа, считаем вещи своими потому, что мы не творили этих вещей: мы находим материю в пространстве и времени и можем только придавать ей ту или иную необходимую нам форму" (Алексеев Н.Н. Собственность и социализм // Русская философия собственности. С, 350),
241
Например, Гай объяснял его так: "Считается, что это принято для того, чтобы права собственности на вещи не пребывали слишком долго в неопределенности, так как собственнику достаточно для отыскания своей веши интервала в год или два — времени, которое предоставлено владельцу для приобретения давности"'. Диошди обращает внимание на то, что римляне рассматривали usucapio как разновидность отчуждения2, хотя полного единодушия о месте usucapio в системе права (или системе изложения права) не было3.
В этом отношении usucapio на завершающей стадии развития может приобрести качество способа обратного введения4 в гражданский оборот вещей, оказавшихся за его пределами, путем присвоения правовой позиции владельцу. Такое суждение, подчеркивая технические возможности usucapio и являясь, конечно, телеологическим, не может быть пригодно для объяснения происхождения института. Как замечает Диошди, раннее римское право не дает оснований считать, что умо-
' Д-В. Дождев, приводя это суждение, обращает внимание на его некорректность: нельзя "говорить о неопределенности отношений собственности, если истинный собственник веши известен" (Дождев Д.В, Римское частное право. С. 372).
Позднейшие обоснования исходят из рассудочных доводов, зашищаю-ших оборот и позицию добросовестного приобретателя: "Каково бы ни было происхождение собственности, каким бы путем она ни была приобретена, если она была в течение известного времени связана с волею лица, если она составляла ненарушимое его владение, то она присваивается ему окончательно, и никакие дальнейшие пререкания не допускаются-
Иначе никто бы не мог быть уверен в законности своего владения и все отношения собственности покоились бы на зыбких основаниях- Давность установлена именно вследствие того, что прочность собственности составляет первую потребность гражданского оборота" (Чичерин Б.Н. Собственность и государство // Русская философия собственности. XVIII—XX. СПб.. 1993. С. 115). Можно заметить, что возможная несправедливость лишения собственности прежнего владельца обоснована не обработкой веши, а, во-первых, вложением в нее воли приобретателя и, во-вторых, требованиями стабильности, все обоснования коренятся в логике оборота.
1 Diosdi G. pp. cit. P. 144.
"Usucapio ведет к окончательной утрате бывшим собственником прав на вещь, то есть является скорее способом отчуждения, нежели приобретения",— отмечает Д. Дождев (Дождев Д.В. Римское частное право- С. 373). Если это так, то сделанное по другому поводу замечание Помпония: "...поскольку считается, что закон Двенадцати таблиц употребляет слово "купля (emptionis)" на все случаи отчуждения..." (Дождев Д.В. Римское частное право, С. 379) •— приобретает здесь значение дополнительного довода в пользу того, что источник usucapio следует искать о архаичной купле-продаже и в целом в обороте: именно этой логике мы и пытаемся следовать.
1 Дождев Д.В. Римское частное право. С. 371.
4 При этом обороту мы противопоставляем не пребывание вещи в t'ami-lia — как это было на ранней стадии развития, а удерживание веши только во владении лица, без наличия распорядительных правомочий.
242
зрительно могла быть сформулирована конструкция, в прямом виде превращающая неправовую позицию в правовую: реальный путь развития шел по пути приспособления к ранее возникшим правовым средствам, а ведущим мотивом становилось стремление найти в известных формах новые возможности. Поэтому мы, скорее, встретим объяснение типа изречения (из-. вестного также у Цицерона, который, впрочем, как истинный римлянин вряд ли стремился и здесь к оригинальности, предпочитая ей опору на здравый смысл, сила которого в очевидности, конвенниональностн (общепринятом): usucapio constituta est ut aliquis litium finis esset —.приобретательная давность была ус-тановлена, чтобы положить конец тяжбам. В этом смысле естественно появление взглядов, согласно которым достаточно длительное для небольшой общины владение выступало сначала как доказательство или, точнее, как основание для освобождения владельца от бремени доказывания права на вещь".
Выяснение юридической природы usucapio требует рассмотрения предшествующего ей феномена usus auctoritas (буквально: пользование и ручательство2), возникшего на почве древней купли-продажи и выражающего форму принадлежности веши приобретателю. Наличие usus auctoritas позволяло приобретателю опираться на помощь продавца в случае предъявления требований к вещи третьими лицами, а также при защите утраченного usus3. Согласно одним взглядам, auctoritas — это только гарантия против эвикции вещи на короткий период времени (соответственно вещь сразу закрепляется у приобретателя), по другим — это власть, даже собственность предшественника на переданную вещь, ограниченные сроком. Здесь же заявлено очень важное положение: auctoritas против чужеземцев действует вечно (aetema auctoritas), что заставляет искать общую почву у понятия auetoritas.
' Diosdi G. Op. cit- P. 90. .
2 Бортошек М. Римское право: Понятия, термины, определения. С, 320. Такой перевод, впрочем kaK и любой другой, может вызвать возражения, так как он в известной мере предрешает содержание самого понятия, относительно которого ведутся многолетние дискуссии.
Диошди скептически оценивает возможность его точного выражения наличными языковыми средствами и лишь замечает,.что "слова usus auctoritas вместе наверняка означают, что владелец веши получил неоспоримую юридическую позицию" (Diosdi G, Op.cU. P. 89).
Мы уже обсуждали смысл понятия usus auctoritas в гл. 4 книги.
3 "Очевидно, при утрате приобретателем держания <usus) виндикацион-ный иск также вчинялся при участии auctor, который помогал приобретателю доказать лучшее право на всшь в форме legis actio Sacramento in rem"; не исключена и легитимация отчуждатсля на виндикацию (Дождел Д,В. Римское частное право. С. 375, 387).
243
! Д. Дождев, опираясь на текст Цицерона (главный источник по этому вопросу), разграничивает содержание auctoritas до возникновения приобретательной давности, когда мы имеем дело с usus auctoritas, и после приобретения по давности, когда, как сформулировал Цицерон, возникает rata auctoritas (переведено автором как "подтвержденная власть"). При том» что "обе auctoritas относятся к нематериальному аспекту, принадлежно-.сти (в отличие от usus) и квалифицируют его как право, которое может быть защищено процессуальными средствами", различия между ними состоят в том, что в случае, usus auctoritas самостоятельная защита невозможна, а требуется привлечение предшественника, причем его участие не ограничивается только гарантией на случай эвикции (вопреки господствующему мнению), тогда как rata auctoritas — это уже основание для нормальной защиты, т.е., по словам Цицерона, "конец споров и опасности судебных разбирательств", хотя и не создает права приобретателя на вещь. Отсюда делается вывод, что auctoritas в составе usus auctoritas "представляет собой конституирующий элемент специфического режима принадлежности, соотносимого с классической possessio ad usucapionem"'-
Такое понимание позволяет увязать auctoritas с той исторической стадией обмена^ когда нахождение вещи в составе -fa-milia (где могли пребывать и вещи, исключенные из оборота) юридически противопоставлялось ее выходу в оборот, что требовало придания ей определенной формы обшей принадлежности, личной связи, объединявшей и отчуждателя, и приобретателя, пока вещь не упокаивалась вновь в составе иной famUia. Тогда aetema auctoritas против чужаков объясняется тем, что вещь рассматривается как вырванная из недоступной чужакам в силу ее связи с культом предков fanulia2 и тем самым постоянно пребывающая в обороте3.
Следовательно, auctoritas отражает процесс нахождения баланса в определении форм принадлежности на той ранней стадии, когда оборот начинает затрагивать имущественную це-локупность familia. Этот процесс носил, конечно, фундаментальный характер и, безусловно, имел первенствующее значение для иных форм, .которые, имеют свой источник в нуждах оборота. Поскольку наше право сегодня достаточно чувствительно к вопросам приоритетов форм, подчеркнем замечание Д. Дождева: "Несомненно, возможность приобретения от не-
\ ДождевД.В. Основание зашиты владения в римском праве. С. 128—130.' 1 См.: Дожде* Д.В. Римское архаическое наследственное право. М., 1993. 3 См.; Дожди Д. В. Основание зашиты владения в римском праве. С. 131—132.
собственника представляет собой лишь следствие самого порядка, который наделяет реальным эффектом давностное владение и вторична, как и трактовка usucapio в качестве способа приобретения"'.
Другая известная сторона того же процесса ˜ развитие идеи личности, а вслед за ней — и воли лица (поэтому учет добросовестности на ранней стадии был еще невозможен), с которыми увязывается уже классическая usucapio. Но их тесная связь с оборотом не вызывает сомнений и заставляет в дальнейшем искать решения основных проблем приобретательной давности исходя из логики оборота,
Usucapio, возникшая из usus auctoritas, — продукт доклас-сического развития, откуда часто выводят и смысл термина — приобретение через пользование (usu capere). Трансформация, которую претерпевает usucapio в классическом праве, увязывается с отделением собственности от личных отношений и различением собственности и владения. Одновременно происходит и сужение сферы самой usucapio2.
Поскольку первоначально usucapio не требовала добросовестности (bona fides) и надлежащего основания (iusta causa), их проникновение в usucapio можно объяснять как возрастанием индивидуализации в римском праве, так и взаимодействием usucapio с развивающимися понятиями об основаниях собственности.
Обсуждая значение bona tides, Диошди замечает, что в строгом смысле слова вещь, полученная с пренебрежением формальностями, не может считаться находящейся у приобретателя в доброй совести, поскольку каждый знал, что без манципации или in iure cessio собственность не приобретается3.
Но свой смысл bona fides может получить только на почве перетекания юридического значения от ритуальных форм оборо-
' ДождевД.В. Римское частное право. С. 373.
Если согласиться с этим, то действие приобретательной давности в обороте представляется как противостоящий собственности механизм с восполняющими функциями»-гг для такого представления и на самом деле имеется немало оснований.
^.DioaftG.Op.ciI.P. 145.
4bid.P.14S.
Этот вопрос, однако, имеет и современное звучание. Содержанием ст. 168 ГК охватывается не только незаконная сделка, нарушающая установленный законом запрет и потому действительно исключающая добросовестность, но и продажа чужого имущества, которая, будучи незаконной сама по себе, не сопряжена ipso iure с недобросовестностью, поскольку приобретатель действует, находясь в неведении относительно фактов, а не стремясь нарушить право (не будем рассматривать как имеющую мало почвы в действительности ситуацию, в которой воля покупателя направлена на прямое нарушение закона, не позволяющего продавать чужие вещи). См. также гл. 5.
245
та к неформальной традиции, в основе которого лежит разрушающее ритуалы осознание того, что внешние акты поведения получают силу не из самих себя, а из своего внутреннего, волевого содержания, А такому осознанию нет места, пока архаические ритуалы не подвергаются испытанию рациональностью. Следовательно, добрая совесть выступает не как некий антипод манципации, а скорее как продукт поиска смысла в ритуале.
Usucapio находилась во взаимодействии с бонитарной собственностью, которая через Actio PubHciana опиралась на при-обретательную давность, а также с владением. Это не только привело к внутренним модификациям самой usucapio, но и сузило область ее применения.
Классическая usucapio имела другое важное ограничение — не подлежала приобретению по давности ворованная вещь (вероятно, речь сначала шла только о самих ворах). При широком понимании воровства архаичным правом это ограничение имело серьезные последствия и практически оставило usucapio лишь сферу передачи вещей путем взаимодействия с собственником.
Одним из наиболее важных практических вопросов современной лриобретательной давности является именно сфера ее действия. Поэтому есть смысл сразу акцентировать внимание на ограничении сферы usucapio. Достаточно убедительным представляется объяснение Диошди. Он исходит из того, что с утратой римским обществом первоначального характера небольшой общины и быстрой экспансией Рима старые сроки usucapio — два года для недвижимости и год для движимости — пришли в явное противоречие с реальностями оборота. Эти сроки теперь никак не гарантировали прежнему владельцу возможность своевременно отыскать свою вещь и принять меры к ее возврату. Более логичным было бы увеличение сроков (как это было сделано наконец Юстинианом и воспринято современным гражданским правом), но такой путь, означающий ревизию законов Двенадцати Таблиц, был абсолютно исключен для классического права. Поэтому юриспруденция пошла по пути ужесточения условий usucapio и резкого ограничения ее сферы. Следовательно, само по себе снабжение приобретатель-ной давности ограничительными механизмами, в том числе требованием добросовестности, не может считаться чертой прогресса этого института. Если взять его в развитии, то классическая usucapio была наиболее жесткой и ограниченной по срав-
246
нению как с архаичной, так и с той, которая закреплена современными кодексами'.
О "тенденции затруднять давность" применительно, в частности, к взглядам Павла на требование доброй совести для момента не только традиции, но и купли говорит Дернбург2.
Нужно, однако, заметить, что нормативное смягчение при-обретательной давности в современном праве многих стран сосуществует с одновременным сужением ее сферы за счет непосредственного возникновения собственности у добросовестного приобретателя движимости, с одной стороны, и устранения ограничений виндикации недвижимости — с другой.
В русском праве, пишет Г.Ф. Шершеневич, "давность владения остается институтом малоразвитым"3.
Впервые давность владения обнаруживается в Псковской судной грамоте, хотя и до этого ссылки на старину владения были обычным делом- В русских памятниках можно заметить такие условия давности, как срок владения (от трех дет;' Согласно трехпольному хозяйству, до 30 для выкупа родоюввчяяу" ществ); непрерывность и спокойствие владения; воэдсйспяге на вещь (если владелец "стражет тою землею"); указание основания владения. Для движимых вещей давности не было: "холопу, робе суд от века".
В крестьянском быту имелось твердое убеждение, что не срок, а обработка земли — основание права, вследствие чего сам по себе выход из владения недвижимостью еще не ведет к утрате права собственности4.
Отмеченное М.Ф. Владимирски м-Будановым усложнение отчуждения родовой вотчины, ограниченное правом выкупа, вследствие чего "право собственности окончательно утверждалось не только договором купли, а истечением давности"5, имеет черты общности н<| столько даже с usucapio, сколько с предшествующим ему usus auctoritas.
Возможно, по причине слабой укорененности в отечественном праве приобретательная давность столь легко выпала
' Diosdi G. Ор. cit, P. 147-148. 1 Дерибург Г, Указ. соч. С. 135. ' } Шершеневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. М., 1995. С. 187.
4 Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского праьа. Ростов н/Д, 1995. С. 503-505. . ) Там же. С. 574.
247
из ГК РСФСР 1922 г. В результате возникли совершенно неизбежные пробелы в вещных отношениях.
Ведь после отказа в виндикационном иске либо по основаниям добросовестности владения', либо по пропуску срока давности, а также и в случае непредъявления такого требования возникало незаконное владение без каких-либо перспектив перейти к определенному титулу. В такой ситуации, создающей вечное разъединение собственности и владения, вещыориди-чески выбывала из оборота и не могла в него вернуться легальным образом. Кроме того, вследствие одновременного упразднения и владельческой защиты такое незаконное владение не было защищено от любых посягательств; следовательно, вещь не только не могла вернуться в оборот, но и ее спокойное владение вне оборота не было никак обеспечено. Эта ситуация. более созвучная сегодняшнему дню, осталась без изменений и, надо ожидать, в скором времени привлечет внимание.
Не случайно цивилисты призывали к восстановлению при-обретательной давности. Уже в 30-е гг. первым на это обратил внимание В.А. Рясенцев. Ко времени разработки гражданских законов начала 60-х годов эта идея приобрела широкое признание среди ученых2, однако еще не стала достаточно убедительной для законодателя.
В последующие годы такие обстоятельства, как неограниченная виндикация государственного имущества3 и снисходительное отношение к восстановлению сроков исковой давности, а главное, слабое развитие оборота, позволяли обметить проблему незащищенного незаконного владения. Эта ситуация нашла свое теоретическое отражение в приравнивании позиции добросовестного приобретателя к собственнику: "Известно, что согласно правилам ст. 151—157 ГК РСФСР добросове-
' По ст. 183 ГК РСФСР 1922 г. (по образцу § 932 ГГУ) исключение еще делалось для покупателя, получившего имущество, не подлежащее виндикации. Такой покупатель становился собственником. Однако в главе о купле-продаже ГК РСФСР 1964 г. и эта норма оказалась утраченной.
г См., напр.: ГенкииД.М. Право собственности в СССР. М., 1961. С. 215. Интересно, что предлагалось установить одинаковые сроки исковой (по виндикации) и приобретательной давности. Ср. с установленным ГГУ максимальным сроком исковой давности в 30 лет (§ 195 ГГУ) и сроком в 30 лет (предельным) приобретения по давности земельного участка (§ 927 ГГУ);
' Ее инерционное действие продолжается и сегодня: применительно к государственной собственности начало течения приобретательной давности может исчисляться в любом случае не ранее 1 июля 1991 г., когда истек срок исковой давности после вступления в силу Закона "О собственности в СССР", отменившего неравные условия зашиты прав собственности разных субъектов (Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 1997. № 7. С. 94).
248
стный приобретатель имущества от несобственника становится его собственником", если нет оснований для удовлетворения виндикационного иска".
При обосновании этой позиции до недавних пор было принято ссылаться на классическую работу Б.Б. Черепахина2, которая исходила из известной нормы ст. 183 ГК РСФСР 1922 г.
После обновления законодательства эта работа при всей своей авторитетности, едва ли уступающей авторитету закона, все же не могла заменить выпавшую норму о приобретении собственности добросовестным приобретателем от неуправо-моченного продавца.
При подготовке другого известного исследования (это время совпало с переходом к новому Гражданскому кодексу РФ) Б.Б. Черепахин, не обнаружив преемственности нормы ст. 183 ГК РСФСР 1922 г., указал на ст. 28 Основ гражданского законодательства об ограничениях виндикации как на основание возникновения собственности у добросовестного приобретателя3.
С тех пор, как можно судить по юридической литературе, в особенности учитывая, например, воспроизведение этой позиции в комментарии ГК, включавшем главным образом общепринятые взглядьг*, мнение о наличии в нашем праве института приобретения собственности добросовестным приобретателем практически не подвергалось сомнению и обычно при этом нормативным основанием указывалось ограничение виндикации.
Нетрудно заметить, что проблема решена путем толкования, которое, и это главное, не находит прямых подтверждений в тексте закона, ведь норма ст. 183 ГК РСФСР 1922 г. не была воспринята в дальнейшем гражданским законодательством, в том числе и ныне действующим. Но и практически такой подход таит неразрешимые трудности. Например, если соб-
' См.: Иоффе О.С, Обязательственное право. М., 1975. С. 210, Статьи 151-152 ГК РСФСР соответствуют статьям 301-302 ГК РФ, кроме прсимушественмой защиты государственного имущества а виде неограниченной его виндикации.
3 См.: Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомочснного отчуждателя // Уч. зап. Свердловского юрид, ин-та. Т- 2. Свердловск, 1947.
3 См.: Череиахии Б.Б. Правопреемство по советскому гражданскому праву. М., 1962. С. 41.
4 "Смысл ст. 152 в том, что она закрепляет изъятия из общего принципа. установленного ст. 151 ГК РСФСР, предусматривая случаи, когда собственник не может истребовать свою вещь из чужого владения. Более того, при этих обстоятельствах право собственности прекращается у бывшего собственника и возникает у владельца" (Комментарий к Гражданскому кодексу РСФСР/Отв. ред. С.Н. Братусь, О.Н. Садиков. М.. 1982. С. 191).
249
ственник добился признания недействительности сделки по отчуждению своей вещи, но не прибегнул (или не получил удовлетворения) к виндикационному иску, непонятно, на каком основании приобретатель мог бы легально распорядиться вещью? Ведь единственное имеющееся у него основание — договор — аннулировано, а все известные и истории, и теории права способы доказывания собственности, полученной в обороте, в том числе и пресловутое "дьявольское доказательство", состоят в приведении неопороченных титулов предшественников.
Понятно, что особое производство длядгстановления в этом случае добросовестного приобретения, создававшего, согласно доктрине, право собственности, не применяется1. А признание его в исковом порядке не вытекало из смысла приведенных высказываний о возникновении собственности (даже не презумпции) в силу самого факта добросовестного приобретения веши отяесобственника, не подлежащей «индикации. Да и было бы в высшей мере странным увязывать возникновение собственности у приобретателя с предъявлением к нему виндикационного иска надлежащим собственником, который таким образом превращался бы в то дарующее лицо, от действий которого зависели и потеря им собственного права, и возникновение такого права у нарушителя, в каком качестве он и воспринимает ответчика. В то же время установление добросовестности, которая, конечно, является вопросом факта, помимо суда всегда оставляет сильный элемент неопределенности, недопустимый для отношений собственности. Здесь, кстати, обнаруживается смысл различия норм § 932 ГГУ и ст. 183 ГК РСФСР 1922 г. Если по ГГУ провозглашается собственность приобретателя, кроме случаев, когда он действовал недобросовестно (и, следовательно, бремя доказывания лежит на оспаривающей стороне), то согласно норме ст. 183 ГК РСФСР 1922,г. покупатель приобретает право собственности, поскольку собственник не вправе истребовать от него имущество. Такая формулировка сама по себе не подразумевает доб-
' Установление факта владения строением на праве собственности (п. 6 ст. 247 ГПК РСФСР) допускалось, например, если, во-первых, "никто не оспаривает прав заявителя на соответствующее строение", что совершенно естественно для особого производства, но едва ли выполнимо в данном случае, и, во-вторых, если речь идет о "факте наличия документов, подтвср-;ж,даюших принадлежность заявителю строения на праве собственности" (Гражданское процессуальное законодательство: Комментарий / Отв. ред. М.К. Юкон. М., 1991. С. 438). Как видим, установление добросовестности приобретения не было предметом доказывания,
250
росовестности приобретателя и, следовательно, :ухудшает его позиции при показывании, ; .
Итак, ссылка нового приобретателя на оказавшийся недействительным прежний договор с несобственником уже невозь-можна, так как тогда этот новый приобретатель становится недобросовестным, а предъявление иного основания права собственности невозможно за отсутствием технических средств его получения. Следовательно, не тольюо по буквальному смыслу. закона, но и с .практической точки зрения возникновение собственности у добросовестного приобретателя вещи, не подлежащей виндикации, надо признать весьмдУсомнительным. Однако в условиях неразвитого, маргинального оборота эти трудности не могли ощущаться и потому устранение посредст-* вом доктринального допущения наиболее заметных пробелов фундаментального характера в системе позитивного права могло иметь оправдания, Серьезным аргументом в пользу возникновения у добросовестного приобретателя сразу собственности было существование этого положения в основных правовых системах мира, и сила этого аргумента отнюдь не умалялась тем, что он чаще подразумевался, чем произносился. Именно мировой опыт заставляет признать, что здесь необходимо прямое нормативное урегулирование, а в его отсутствие и даже в отсутствие прямо сформулированной законной презумпции добросовестности владения теория возникновения собственности у добросовестного приобретателя оставалсь весьма уяз--вимой.
Не может считаться достаточно убедительной и логика отождествления ограничения виндикации в пользу добросовестного приобретателя со смежным, но все же иным институтом — приобретением добросовестным приобретателем собственности на вещь от неуправомочемного отчуждателя даже сучетом формулировки той утраченной нормы ст. 183 ГК РСФСР 1922 г., которая постоянно имелась в виду в предшествующие годы. Кроме очевидной нетождественности названных двух норм достаточно познакомиться с иной системой права; которой они усвоены, например с германской, наиболее близкой нашему праву (ведь влияние ГГУ хорошо чувствуется в ряде положений ГК РСФСР 1922 г.). Ознакомившись с § 986 ГГУ (возражения владельца против виндикации), читатель, не знакомый с приведенной выше проблематикой, должен удивиться, не найдя вовсе никакой защиты, предоставляемой добросовестному владельцу против иска невладеющего собственника. Добросовестность учитывается лишь при расчетах, затрагивающих доходы и убытки, связанные с
251
виндицируемой вещью :(§ 587—994 и.сл.), но никак не при возврате веши. Вопрос, однако, легко разрешается, если обратиться к § 932 ГГУ, в силу которого любой приобретатель, кроме недобросовестного, становится собственником движимой вещи', приобретенной от несобственника.
Теперь ясно, что если добросовестный приобретатель стал собственником вещи в момент ее приобретения независимо .от наличия права на отчуждение у продавца, то виндикация к нему уже невозможна, так как он более не владелец, а собственник. Следовательно, наличие в законодательстве нормы об ограничении виндикации в пользу добросовестного приобретателя не подтверждает, а скорее опровергает допущение, что этот же приобретатель уже стал собственником.
Впрочем, даже при широком распространении этого допущения в нашем законодательстве того времени оставалось еще задавненное незаконное владение вещами, которые уже никак невозможно было ввести снова В оборот.
Нужда в приобретательной давности стала заметно возрастать с оживлением гражданского оборота, что объясняется решающим значением развития обмена для этого по всей видимости статичного института, содержание которого в наибольшей степени объясняется именно потребностями оборота.
Здесь нужно вернуться к вопросу о функциональном соотношении трех смежных и частично перекрывающихся институтов — ограничения виндикации, приобретения собственности от неуправомоченного продавца и приобретательной давности. В каждом из них центральное место занимает рожденная в обороте вопреки собственнику фигура добросовестного приобретателя. На почве только что показанного сопоставления § 932 и 986 ГГУ стала видна взаимозаменяемость приобретения собстйенности от неуправомоченного отчуждателя и ограничение виндикации. Именно то, что взаимозаменяемость означает И взаимоисключение, объясняет упразднение ограничения виндикации в пользу добросовестного приобретателя.
Правда, такую заменяемость не всегда можно называть взаимной. Ведь если добросовестный приобретатель, всегда превращаясь в собственника, делает ненужной защиту от виндикации, то обратная связь лишена этого автоматизма: Получивший за-
' Приобретение недвижимости, осуществляемое по ГГУ через запись в поземельных книгах, исключает передачу собственности путем традиции и тем самым юридическое значение владения, поэтому из оборота недвижимости исчезает техническое значение добросовестного или недобросовестного приобретения.
252
щиту от виндикации добросовестный приобретатель не становится собственником в отсутствие прямого указания закона, а продолжает владеть без титула, незаконно и, чтобы стать собственником, нуждается в приобретательной давйости. Теперь понятен характер связи приобретательной давности с иными способами "ограничения" (точнее, утраты) собственности в обороте. Приобретательная давность является последним средством вернуть в оборот вещи, выбывшие из него, и потому следует за виндикацией и приобретением вещи от неуправомоченного от-чуждателя (если эта норма имеется в позитивном законодательстве), как бы подбирая те вещи, кото^Ые не смогли попасть во власть собственника.
С принятием Основ гражданского законодательства 1991 г. Приобретательная давность впервые стала фактом гражданской кодификации в российском праве. Понятно, что пока мы не можем опереться на значительную практику, особенно если учесть, что сила самой нормы проявляется именно с истечением немалых сроков давности, завершающих юридический состав и дающих тем самым почву для права или спора о праве. Поэтому сегодня любой спор, в котором сделаны ссылки на приобретательную давность, становится предметом обсуждения.
Примером может служить дело, рассмотренное Ставропольским арбитражным судом в 1994 г. В феврале 1991 г. совхоз "Пер-вомайский^ передал кооперативу при агропромышленном комбинате "Минералводский" мельницу. В апреле того же года было заключено соглашение между комбинатом и кооперативом об аренде мельницы. 10 октября 1992 г, был составлен акт приема-передачи мельницы от кооператива вновь создаваемой ассоциации крестьянских и фермерских хозяйств "Орал" (АКХ "Орал")> Однако коллектив мельницы, входящий в состав кооператива, продолжал эксплуатировать мельницу. В 1993 г. этим коллективом было создано АОЗТ "Майдан", а в октябре 1993 г. между АОЗТ "Майдан" и правопреемниками реорганизованного совхоза "Первомайский" был заключен договор купли-продажи мельницы. В 1994 г. АКХ "Орал" предъявила иск АОЗТ "Майдан" об истребовании мельницы из владения ответчика.
Иск был судом удовлетворен по следующим основаниям. С подписанием 10 октября 1992 г. акта о передаче мельницы от
253
кооператива АКХ "Орал" стал открыто владеть спорной мельницей как своим собственным имуществом, т.е. истец на конец 1992 г. являлся "владельцем на себя". Последующий договор купли-продажи мельницы ответчику был судом отвергнут, так как "решение указанного вопроса без участия лица, на балансе которого находится мельница, противоречит ст. 50, 54' Основ гражданского законодательства"2.
Конечный вывод суда: "Истец является лицом, владеющим спорной мельницей как своим собственным имуществом, в то время как ответчик не имеет надлежащего права владения, собственности на указанное имущество, в свя^н с чем требования истца подлежат удовлетворению в соответствии с ч. 3 ст. 50 Основ гражданского законодательства".

<< Предыдущая

стр. 8
(из 14 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>