стр. 1
(из 5 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

ОСНОВНАЯ ФОРМА
Корреального Обязательства
историко-юридическое и критическое исследование
по римскому праву.
Н. ДЮВЕРНУА.
Ярославль.
В Типографии Губернского Правления.
1874.



Печатано по определению Совета Демидовского Юридического Лицее, 19 января 1874-го года.
Директор М. Капустин.




Введение.
Вопрос о корреальном обязательстве составляет один из тех, на которых легко и удобно наблюдать существенные законы развития юридических организмов вообще, и с другой стороны, в ближайшем отношении к обязательствам, эго один из центральных вопросов всей системы римских обязательств, до сих пор, как известно, составляющей ключ к разумению современных систем
Что касается интереса исследователя корреалитета, в связи с стипуляцией, с общей историко-юридической точки зрения, то, в самом деле, едва ли на каком другом явлении возможно проследить с такою ясностью этот необходимый процесс, это постоянное и медленное стремление права от первоначально строгих, условных, абсолютно-необходимых, сливающихся с существом права форм и обрядов к боле свободному, менее условному и формальному его проявлению. С другой стороны, в истории римской стипуляции мы с редкой отчетливостью видим постепенное образование из отвлеченных, безразличных в материальном смысле, чисто-формальных, заключающих в себе в возможности любое материальное содержание сделок, из формальных актов, в которых воля сама в себе аутономически, находит закон своего проявления, — из этих математических линий договорного права позже слагающаяся определенные и постоянные фигуры отельных институтов обязательственного права. Момента воли, в котором лежит разгадка столь многих явлений истории римского гражданского права, является здесь определяющим весь процесс образования отдельных институтов. Сперва находя себе выражение в римском понятии лица, persona sui juris, которое само в себе заключает цель своего существования, воля лица составляла везде последнюю основу юридического института. Позже, с ослаблением энергии воли, этой силы, некогда в самом человеке, в его сознании находившей себе регулятора, те же явления регулируются внешним, объективным образом, в нормах закона. С этим вместе внутренний, скрытый момент, которым определялось ее движение, становится все более и более внешним, измеримым, материальным. Так развиваются, вообще говоря, все институты римского гражданского права, которых последняя генетическая и психическая основа лежит в деятельной ВОЛЕ лица, но которые, раскрываясь исторически, получают вид внешнего образования, гетерономического, вне воли лежащего начала. В основе и конечном результате, словом в принципе вся система римского частного права есть ничего более, как объективный организм воли лица к известной, исторически определившейся сфере отношений. Мы говорим, что здесь, в истории развития римской стипуляции и в ее исторических функциях, лежит одно из самых простых и наглядных выражений этого общего исторического закона развития юридических организмов. — С другой стороны, мы сказали, что вопрос о корреальном обязательстве составляет один из центральных в системе римских обязательств... Да, и именно в том смысле, что в этой форме возникает очень существенная модификация субъективных отношений в такой сфере, где все определяется одними только личными отношениями. Итак, здесь, на отдельном живом явлении испытывается основная черта этого особого вида прав - необходимая связь такого права с определенным лицом.
Мы считаем полезным заранее объясниться относительно нашего способа исследования.
Вопрос о природе корреального обязательства и необходимой, прямо свойственной ему, подлинной для него форме, не есть разрешенный, когда описан механизм, техника корреалитета, хотя бы на самом точном основании источников. Вопрос о природе корреального обязательства не разрешен, по нашему мнению, и тогда, когда согласно букве источников установлено понятие о корреальном обязательстве как едином со многими верителями или должниками (una plurium ojbligatio) ), или как об обязательстве альтернативном (obligatio alternativa personarum) ). Я не отрицаю ни важности, ни достоинства исследований унитаристов, ни заслуг новых исследователей вопроса. Если метод исследователя есть только догматической, то нет сомнения, что обе теории еще долгое время будут разделять между собою мнения юристов, ибо и та и другая с догматической точки зрения больше или меньше находит себе прямую поддержку в текстах источников.
Мы, однако, избираем совершенно другой путь исследования. Если задачу изыскания составляет не извлечете догматических тезисов из Corpus juris, a анализ природы историко-юридического явления, тогда недостаточно указать места, на которых основано, или в которых встречает поддержку известное учение, на основании их определить понятие, указать способ установления, прекращения и только. Хотя бы нам таким образом удалось совершенно воспроизвести догматически исследуемое явление, мы имели бы только внешний его очерк, а вовсе не его природу. Ни разумность его возникновения, ни условия, в которых оно образовалось, ни условия, в которых оно способно существовать, ни процесс его развития и исчезновения не станут для нас понятными, словом — исторический закон его существования останется для нас тайной. Если дозволено сравнение из другой области ведения, мы, восстановляя догматически черты отжившего института, уподобляемся минералогу, который описанием минерала ограничивает задачу своего изыскания. Полагаем, что такая работа, в смысле ведения, может служить только первым шагом в изучении. Если мы не имеем при этом в виду места рождения минерала, если нам не известна формация, которой свойственны тат образования, если мы не отыскали условий химических, метеорологических и т. д., в которых образовался, видоизменился и исчез предмет исследования, то перед нами вечно будет лежать объект, форма, и этой формой, этим простым наблюдением, этим внешним знанием, или — вернее — этим незнанием его природы будет ограничиваться все наше отношение к нему. Пределы знания никогда и ни в какой области не должны быть такими внешними, так механически ограниченными.
Явление, о котором идет речь, корреальность в римском праве, описано с величайшей тщательностью и согласовано с источниками в том или другом направлении настолько точно, что самый вниманиельный пересмотр их едва дает в результате незначащий пробел в отношении к объекту наблюдения. Есть частные споры, касающиеся того или другого отдельного пункта изыскания, но какая черта отличает корреалитет от близких к нему, но иного характера явлений, — об этом никто не спорит. Существенный признак корреального обязательства, в отличие от солидарного, заключается в том, что в солидарном удовлетворение (perceptio, satisfactio), последовавшее от одного из должников, погашает все обязательство; в корреальном иск (litis contestatio, electio) одного из верителей, или против одного из должников консумирует, поглощает требования всех остальных верителей или либерирует всех остальных должников.
Но за сим идет вопрос, откуда-же возникает эта особенность, зачем нужно такое построение обязательства, каким техническим процессом происходить погашение обязательства посредством иска? На это найти ответа в источниках, у писателей, обращавшихся с живым явлением, прямо данного,—нельзя. Для них понятна вся эта техника, ибо она совершается на их глазах в условиях, которые не заключены в самом явлении, а существуют еще и рядом с ним, в других подобных явлениях. Представим себе иные условия, где это явление не повторяется, а где оно воспроизведено в полной особенности, где институт изображается нам как отдельный объект, как не живущий, а отживший. Тогда непонятность ) его тем большая, чем другому времени более чужды условия его образования, и возможность его разумения дается только мерой приближения мысли к совсем иным условиям, где оно первоначально возникло )
Заслуги современной немецкой науки в разъяснении историко-юридических задач в римском праве по справедливости можно назвать неоцененными, и в наше время едва ли кто способен стать независимыми от немецких исследований не только в разрешении таких задач, но даже в постановки вопросов.. Но, однако, вопрос о корреалитета со стороны его исторической природы не разъяснен, и возможность его разъяснения зависала вовсе не от исследования именно этого явления, отдельно взятого, а от разумения других явлений более общего характера, которых корреалитет составляет лишь одинокое проявление.
Вопрос о корреальности есть, вообще говоря, вопрос о свойстве формального обязательства, об исторической и оборотной его функции. Таким образом, до тех пор, пока не выяснилась все более и более природа формального контракта, в особенности стипуляции, пока не определилась в чертах, совершенно распознаваемых, особенно историческая сторона вопроса о преемстве в обязательствах, — до тех пор двойственность субъектов оставалась в известной степени загадочным явлением, и лучшие представители римского правоведения не могли встречаться с ним без некоторого недоумения. Одиноко, среди условий совершенно иного характера поставленное явление может получить лишь косвенное, отрицательное определение, условленное не ему свойственными, а ему чуждыми, в наше время преимущественно материальными моментами. Подлинная почва корреалитета в другой формации, в иной системе. Возможность его возникновения, история его развития принадлежит другому наслоении, и лишь в связи с явлениями этой иной атмосферы его природа, его особенности перестают поражать нас, и мы, уразумевая его в этой связи, ставим себя в возможность сказать, где и когда и при каких условиях то же явление повторится, станет снова живым и снова само собою понятным, как было при своем первом появлении.
Таким образом, исследование, которое в основе есть только историко-юридическое, не может быть названо заранее антикварным, только к познанию древности направленным, а в лучшем смысле практическим, ) ибо никакая эпоха в развитии права не есть совершенно чуждая элементов формализма, в которых образовался корреалитета, хотя, быть может, никакая не есть ему столь свойственная, как та, в которой он первоначально возник.
Какие же ближайшие условия исторические, какие сосуществующие корреалитету явления, которые делают понятными, и в известной степени необходимым появление этого особого рода сочетания обязательств? Все они в одинаковой степени противоположны материализирующей тенденции нового, права и все носят один характер строгого формализма,—это novatio, litis contestatio et delegatio; и разъяснение формальных функций каждого- из этих актов составляет (независимо, конечно, от предшествующих литературных и во многом очень важных трудов, о которых мы будем говорить дальше) существенным образом ученую заслугу писателей средины шестидесятых годов. Различие делегации и новации строго и точно проведено лишь Сальпиусом. В связи с формальным действием новации, особенно в виду совершенно специфического действия римской делегации (solvit qui reum delegat), которую новая германская практика вовсе не признает, давая приказу лишь тогда силу, разрешающую обязательство, когда по нему последовало материальное удовлетворено (Anweisung ist keine Zahluug), в связи с этими двумя явлениями, столь родственными формальной природе корреального обязательства, — становится совершенно понятным и одинаковое отчуждение от них теперешней мысли и невозможность ясного уразумения их оборотного значения одного без другого. Если достаточно акта делегации, чтоб, независимо от его материальных последствий, разрешено было обязательство между делегирующим (delegans) и делегатом с одной стороны и делегатором с другой, — если тут ничего, кроме формального акта, не нужно, если то же самое явление, та же формальная сила действуете и в новации, если она составляете основное свойство стипуляции, — то, спрашиваем мы, может ли быть иначе при корреалитете, где, как мы покажем дальше (см. об установлены корреального обязательства), все дело в противопоставлении двух стипуляций ejusdem potestatis, которые не поглощают тотчас одна другую потому только, что в минуту их возникновения неизвестно, non potest reperiri, cur altera potius quam altera consunieretur, и которые должны консумировать одна другую, едва изменится это их сначала взаимно нейтрализованное противопоставление? На этот во-- 16-
Прос — может ли быть иначе с этим явлением, со всеми другими подобными в эту эпоху—мы отвечаем, что здесь должна действовать та же абсолютная сила формальных актов, как и в делегации, должна ,с законом формальной логической необходимости.
Итак, исходя от одного явления, мы делаем вопрос общим для целого ряда их, и ответ дается сам собой. Развитие формальных обязательств и всей техники, с ними связанной, есть выражение той эпохи в жизни народа, или того состояния народного духа, где автономия воли в сфере частного права составляет последний критерий достоинства и силы сделки. Актом воли, выразившейся в слове, безапелляционно, без всякого приложения материальных критериев, без всякой последующей поверки или поправки силы акта, разрешаются окончательно ВСЕ вопросы права. Эти акты в ней самой, в воли лица находят себе свою лучшую пробу. Не нужно ждать, оправдается ли материальным образом мой расчет или мои ожидания, когда раз я выразил мою волю. Бдительность мысли и зрелость воли не может быть заподозрена: это ее качества, без которых ее нет, без которых не существует ни лица, ни права в эту пору здорового развития деловых характеров. (Те же черты отличают обязательства и некоторые виды процесса в современном английском праве.)
В каком противоположении с этими началами стоят явления позднейшего и современного общего права,— мы не имеем надобности здесь еще раз говорить,
- 17 —
указав выше, что лишь упорным научным трудом и совершенным отречением мысли от характеристических признаков современного права (материальность) возможна стала правильная теоретическая реконструкция совсем иных начал, на которых покоится римский формализм и вся система строгого права.
Если, однако, так следует характеризовать современное общее право, то совершенно иные признаки, приближавшиеся к началам римского формализма,— та же бдительность и зоркость, та же зрелость воли, та же решающая сила ее, не зависящая от поверки материальными соображениями, — усматриваются в свойствах специальных институтов торгового и вексельного права. Любопытно, что юридические формы сделок в торговых центрах северной Германии (Гамбурга, Любека) служат для ученых юристов-практиков, каков Бэр, в особенности Сальпиус, средством истолкования самых загадочных явлений римского кредитного оборота.
Если опыт, сделанный Ihering'ом на девятом съезде юристов, восстановит в сознании руководящих людей достоинство и практическую пригодность одного из элементов римского формализма (condictiones), не имел полного успеха, то это свидетельствует не о недостатках предложенного, а о свойствах почвы, на которую оно упало. Очевидно, в общем господствующий уровень ниже, чем предполагал знаменитый истолкователь римского права, и та точка зрения на свой-
18 –
ства народного сознания, которую старался установить Гессе), при всех ее нелестных свойствах, есть более справедливая.

Отдел I.
КРИТИЧЕСКАЯ ОЦЕНКА ДВУХ ТЕОРИЙ
Корреального Обязательства.
В виду установленной таким образом задачи исследования возможно обратить к нам вопросы что-же, и до сих пор изучение природы корреального обязательства было ошибочно направляемо, и именно в той литературе, которая для нас же самих служить таким необходимым, таким существенным пособием? Мы отвечаем - да. Чтобы по возможности ориентироваться в многочисленных попытках объяснить загадочное явление, мы избираем две главные, к которым с точки зрения историко-юридической становимся в отношение критики, — это теория единства обязательства, с одной стороны, и субъективной альтернативности, с другой. Ближайшим образом первая принадлежит Риббентропу, вторая Фиттингу.
Независимо от заслуг Риббентропа, которых нельзя не признать за ним, в первый раз ) точно,
- 20-
на основании источников и последовательно проведенного противоположения солидарных и корреальных обязательств, в какое собственно отношение ставить
— 21 —
себя этот писатель к материалу, который у него под руками? С помощью новых сведений о действии litis contestatio на обязательства, которые дает Гай, Риббентроп останавливается на существенной черте, отличающей корреальное обязательство, на консумции обоих обязательств посредством предъявления иска одним из верителей или против одного из должников, и, спрашивая, откуда происходить это явление, обращается снова к тем же источникам, для того чтобы найти в них ответ. Таким образом, ему нужна готовая теоретическая конструкция института, которая expressis verbis была бы выражена классиками. Такова задача, и ее именно старается выполнить, этого результата достигнуть названный писатель. Мы думаем, что если по тем средствам, которыми располагает автор, по изобилию исторического материала, он поставлен совершенно иначе, чем старые истолкователи Corpus juris civilis, то по приему исследователя, совершенно догматическому, он не отличается от них ничем.
И так, вопрос в том—почему litis contestatio прекращает то и другое требование, или тот и другой иск?
Риббентропу нужен ответь источников, и они дают ему ответ, но не один, а два.
В целом ряде мест, которые почти все исчерпаны Риббентропом, и потом дополнены Фиттингом, мы имеем определение корреального обязательства, как единого со многими верителями или должниками.
Пока мы станем на точку зрения этих ) свидетельств, которые для теории единства суть решающая. Если в самом деле корреальное обязательство есть одно, не смотря на мультипликацию лишь, то может ли отсюда рождаться два иска? Конечно нет. Иск должен быть один. И так, один или два ве
- 22 -
рителя, один или два должника—это не мешает единству обязательства. Единство обязательства есть именно то, что отличает корреальность от солидарности. Эта мысль о единстве, как она ни проста, не может, однако, иначе получить сколько нибудь определенного юридического содержания, как при следующем предположении. Надо принять за несомненное, что в обязательстве мы можем различать объективный состав и совершенно отдельное от него личное отношение к обязательству, которое собственно и способно мультиплицироваться, тогда как объективно обязательство будет оставаться все тем же. Так именно и поступает Риббентроп вслед за Келлером ). В этом-то необходимом предположении, как увидим, ) и вся трудность. Допустив его, ) мы все остальное в теории унитета последовательно должны принять без всякого видоизменения. И так, если в обязательстве есть особый объективный состав, то понятно, что будут и способы его прекращения, действующие объективно (novatio, litis contestatio и проч.). Рядом с этим будут идти еще другие способы которые разрешают только субъективное отношение того или другого лица к обязательству, оставляя самое обязательство нетронутым (напр. capitis deminutio). Вот в очень сжатой форме существенные черты учения.
— 23 —
В этом учении, которое на первый взгляд производит очень заманчивое впечатлите простоты и естественности, труднее всего отыскать такой пункт, к которому прикасаясь, Вы не разрушили бы всего здания.
Итак, начнем с вопроса: отчего эта конструкция казалась и кажется многим до сих пор очень естественной? Дело в том, что, сперва отыскивая в источниках готовой теории, а потом выбирая из двух противоположных ответов, которые они предлагают, один и устраняя другой, Риббентроп действовал не только догматически (т. е. без исторической критики, а с помощью одного экзегетическаго приема), но еще как догматик, совершенно связанный в разумении явлёния не условиями, в которых оно возникло, а условиями своего времени. В силу указанного нами выше (см. введете) начала, характеризующего теперешнее развитее права (материальность), в отличие от римского (особенно от системы juris civilis), всего менеe понятна возможность такого сопоставления двух обязательств, где одно силой (формальной), в нем заключенной, независимо от материальных результатов, способно консумировать другое. Duae obiigationes ejusdem potestatis, которые так сопоставлены, что нельзя определить, cur altera potius quam altera consu-meretur, такая природа обязательств (natura obligationum duarum ) составляет для нас нечто чуждое. Несравненно легче и проще (хотя и это заключает в себе Etwas Befremdendes) представить себе объективно (материально) единое обязательство, не смотря на многих верителей или должников. Мы это и делаем, мы обращаемся к местам более для нас понятным и устраняема менее понятные,---тогда наша теория получает всеобщее признание и долгое время остается
-24-
господствующей; и не смотря на то, что она расшатана в самом своем основании, теоретики, особенно составители руководств,) сожалеют о прошлом времени.
Но мы, однако, не имели бы права возражать если не против правильности построения учения, то против его аутенетичности (Quellenmassigkeit), если бы в нем действительно заключалась теория, учение, принятое некоторыми классиками и встречавшее себе возражение у других. ) Чтобы убедиться, что источники ничего подобного не заключают в себе, для этого достаточно сличить разные места, в которых говорится то об одной, то о двух obligationes. Тогда мы заметим, что предполагаемое различие теорий существует вовсе не у разных писателей, а у одного и того же. ) Допустить, что один и тот же юрист следовал одновременно двум противоположным теориям мы, конечно, не имеем никакого права. И так, в этом явлении заключается что либо совершенно иное. Мы полагаем, что вопрос о примирении кажущихся противоречий должен быть поставлен совершенно иначе, чем до сих пор его ставили, а именно так: следует ли вообще приписывать классикам эту задачу — конструировать теорию корреальности, или то, в чем мы хотим видеть учете, теорию, имело у них совершенно иной смысл и иную цель?
Стоит, думаем мы, с некоторым вниманием сличить те места, которые виндицируют в свою пользу современные последователи унитета, между собою, для
— 25 —
того, чтобы убедиться в том, что в них нет никакого намека на теоретическую конструкцию, что они дают нечто совершенно иное, и что лишь настойчивое желание отыскать в них готовое учете могло дать им смысл теоретических построений. Какой результат мы получаем при сличении? Мы видим, что в этих местах слово obligatio сменяется словом actio. В местах противоположных, напротив, словоупотребление гораздо более постоянно). Если мы примем во внимание столь частую замену понятия obligatio и actio одного другим в римской терминологии, то нам будет понятно, отчего, говоря то una eademqve obligatio, то eadem actio, они этим отмечают вовсе не то, что мы выражаем нашим понятием obligatio). Есть ли здесь теория корреального обязательства в нашем смысле? Мы думаем, никакой тени. Все, что имеют в виду классики,—это только обозначить при-

- 26 -
знак, которым отличается солидарность от корре-альности. Эти места не заключают в себе ни одной йоты больше, чем все те, в которых о корреальном обязательстве говорится: altero convento alter liberatur. Это только черта известного явления. Задача теории (см. введение) вовсе не в том, чтобы описать явление, а в том, чтобы анализировать его природу. Говоря о том, что в корреалитете один иск или (особенно для пассивных случаев) una obligatio, unum debitum, юристы ) классики не думали вовсе этим определить его природу, а хотели только указать на процессуальную сторону явления корреальности, отличающую его от других, которые (особенно в позднейшем развитии корреалитета, см. ниже) легко было с ними смешать. Но корреалитет есть такое сопоставление обязательств, или — все равно — обязанных лиц, которое существует до иска, которое предшествует иску, которое иском разрешается, и, как таковое, оно вовсе не определяется одной процессуальной точкой зрения. Мы можем сказать — корреальное обязательство есть такое, в котором несколько верителей, но один только из них есть истец, или несколько должников и один только есть ответчик (конечно in solidum). Но мы этим определяем только способ действия по такому обязательству или по таким обязательствам, и отличаем его от другого способа действия, по другому виду обязательств. Здесь веден только результата, а не факторы его. Никакого ответа на вопрос — почему это так происходить — в этих местах мы же находим; здесь именно рождается вопрос, отсюда должен начать свои изыскания ученый теоретик, а не сюда приводить их; здесь начало недоумений, а не разгадка их, не конец им; отсюда идет потребность теоретических соображений, а не здесь лежит их удовлетворение.
- 27 —
Мы видели выше, что Риббентропу для того чтобы дать какое-либо определенное юридическое содержание своему понятию единства обязательства, считает необходимым различить объективный состав обязательства и только субъективные отношения. Мы сказали, что в этом предположены вся трудность. Между тем господствующая теория принимает его как известное и не дает никакого критерия для того, чтобы различить оба понятия. Итак, мы в праве спросить — что же такое в данном случай субъективные отношения, как их определить? Составляют эти субъективные отношения то же обязательство или нет? Когда посредством capitis deminutio прекращаются эти субъективные отношения, то обязательство этого лица прекращается или иное что?. Мы думаем, что именно обязательство, ибо иного отношения нет возможности здесь предположить, но здесь обязательство известного лица прекращается так, что не оказывает этим вовсе влияния на другое. Есть другие способы прекращать обязательство, которые иначе действуют. В чем заключается эта техника, от чего она зависит, где имеет место,— это именно и будет составлять задачу нашего исследования, в его позитивной части.
Пока, мы резюмируем результаты анализа так называемой теории унитета. Ее автор относится к источникам не как исторический исследователь, а как догматик. Он ищет в источниках не того, что они дают и что способны дать, а того, что более соответствует требованиям и взглядам его времени и приписывает им такие задачи (теоретические), которые ему, а не источникам свойственны. Вместо исторического или историко-критического приема мы встречаемся везде с настоящим догматизмом. С этой точки зрения для Риббетропа важно устранить кажущееся противоречие мест, и он старается этого достигнуть, жертвуя одними свидетельствами в пользу других. У нас остается однако целый ряд мест, вовсе не повинующихся его видам. У Папиниана читаемы etsi maxime parem causam suscipiunt, nihilo minus in cu-

— 28 —
jusque persona propria singulorum consistit obligatio. У Венулее: Si rens promittendi alteri reo heres extiterit duas obligationes eum sustinere dicendum est. У Ульпиана:qvum vero duae ejusdem potestatis sint, non potest reperiri, cur altera potius, qvam altera consumeretur. L. 9, L. 13 D. h, t., L. 5 D. 46,1. Задача — открыть решающий догматизм в местах источников — не достигнута; в результате получается внешнее описание явления, без всякого анализа, без всякого изучения его внутренней природы.
В известной книге Савиньи об обязательствах ) учение о корреалитете изложено именно с той точки зрения, которая определилась в первый раз вполне и всесторонне в разобранном нами сочинении. Понятие корреального обязательства получается посредством противоположения с другими явлениями и лишь в заключение мы узнаем, что корреальное обязательство есть единое со многими верителями или должниками.
Процесс мыслей, который проходить знаменитый романист, есть следующий:
С существом обязательства необходимо связано противоположение двух лиц, одного верителя и одного должника. – Однако факты, из которых слагается обязательство, могут быть такого свойства, что оно, со стороны или верителя или должника, или со стороны обоих, относится не к одному лицу, а одновременно ко многим. Для таких случаев следует принять как правило, что в этом кажущемся простом обязательстве столько ОТДЕЛЬНЫХ, независимых обязательств, сколько лиц на одной из сторон. Я обещал двоим 100,—это то же, что каждому было бы обещано по 50-ти.
Может, однако, в виде исключения, волею лиц, быть установлено такое отношение, в котором одно и тоже обязательство всецело и нераздельно относится
- 29 —
к каждому из многих верителей или к каждому из многих должников. В этом именно исключительном случай такого единого обязательства со многими верителями или должниками и заключается все существо корреального обязательства (achte Correalobligatio) ). Отсюда, из этого понятия должно само собою следовать то действие, какое имеет на корреальное обязательство litis contestatio. ) Не везде, однако, где несколько лиц являются обязанными на целое, на все (in solidum), есть этот исключительный случай единого обязательства. Случайно тоже явление может иметь место и при нескольких, независимых одно от другого, обязательствах (unaсhte Falle der Correalitat). Наиболее характерная сторона учения Савиньи заключается в его взглядах на регресс. Если до этого можно было думать, что Савиньи различает природу формальных отношении, которыми определяется корреальное обязательство, в отличие от солидарного, то в учении о регрессе нельзя не придти к совершенно иному заключению. Посредством регресса все отношения в корреалитете сводятся к тому результату, который собственно имеет место в обязательстве проратарном. В виду этого и той цели, которою определяет Савиньи весь институт (Sicherheit und Beqvemlickkeit in der Rechtsverfolgung), трудно сказать, почему Савиньи не отрекся для современного права (с законодательной точки зрения) вовсе от этого института в пользу солидарных обязательств, которые существенно не рознятся от корреальных ничем, кроме отвлеченного понятия единства и характера игры (Grlucksspiel), в них скрытого и требующего поправки посредством регресса ).
В виду такого состояния вопроса у руководящая писателя, меньше всего можно удивляться внезапно поднявшемуся протесту против всех элементов старой конструкции, отчасти даже против всякой внутренней необходимости различать корреальность от солидарности. Рюкерт смело объявляет, что все особенности, отличающие корреалитет от солидарности, суть совершенно позитивного происхождения. ) Таким образом природа обоих обязательств существенно не различается... Мы ушли опять назад, но несколько дальше, чем желал Виндшейд....
Несравненно более верно, чем в позднейших немецких попытках, недостаток теории единства отмечен названным выше французским писателем Demangeat. Разделяя, вообще говоря, точку зрения господствующей в Германии теории, Demangeat делает ей один в высшей степени практический упрек. Cette doctrine, говорит он, me parait parfaitement exacte: la distinction entre le cas, ou il у a unite d' obligation (correalite) et lecas, ou il у a autantd' obligations, que de personnes obligees (simple solidarite) entraine des differences pratiques fort importantes. Но, спрашивает он, по какому же признаку мы в данном случае узнаем, что такое-то обязательство есть солидарное, а не корреальное, и наоборот. A cet egard, продолжа-ет Xfemangeat, j» ai ete frappe il у a deju longtemps de la singuliere lacune, qui existe dans les travaux des interpretes les plus estimables. a)
— 81 —
В самом деле, немецкая юридическая литература представляет такое превозмогающее изобилие ученых работ и часто так мало дает ответа на вопросы практики, что обширные ученые предприятия кажутся предназначенными для чтения опять ) тех-же ученых. Лишь два последних десятилетия юридической литературной деетельности в Германии обнаруживаюсь иное направление в духе исследования, и в особенности имена Либе, Толя, Дельбрюка, Бэра, Гольдшмита, Сальпиуса могут справедливо служить показателями поднимающегося уровня практических требований и возбудить самые лучшие ожидания при тех роскошных средствах, которыми располагаете немецкая школьная дисциплина.
Практическая сторона вопроса о корреальном обязательстве, как ее понимает Demangeat, нигде не может получить себе лучшего разъяснения, чем в римской литературе, ибо и понятие корреальности есть чисто римское, и задача римской юриспруденции есть преимущественно практическая. И так, тот вопрос, который представлялся юристу-классику, заключался не в этой теме, с одним или двумя обязательствами он имеет дело, а в совершенно другой: что в данном случае есть на лицо, в каком качестве является истец, в качестве ли прокуратора по чужому иску, в качестве ли корреального ) верителя или солидарного.

— 32 —
Quum te in Gallia cum Syntropho certum auri pondus itemque numeratam pecuniam mutuo dedisse, ut Komae solveretur, precibus asse-veras, aditus competeas judex, si duos reos stipulandi, vel re pro solido tibi quaesitam actionem, sive ab heredibus Syntropni procu-ratorem te factum animadyerterit, totum debi-tum, alioquin quod dedisti solum restitui tibi jubebit. ).
Каким, образом узнавал судья во времена Диоклетиана и Максимилиана, есть ли в данном случае корреальный или другой веритель - на это самый ясный ответ дает римская литература.
Но прежде, чем мы перейдем к анализу вопроса на прямом основаны источников, нам необходимо ознакомиться еще с одной попыткой объяснить природу явления, которая несомненно выше других и, главным образом, имеет для нас важность по ее постоянно прямому отношению к источникам ). Мы разумеем Фиттинга.
Понятие единства или множества обязательств, как оно выражается указанными выше свидетельствами источников, не может, по мнению этого писателя, служить решающим для вопроса о природе корреального обязательства: надо отыскать в источниках другой, более постоянный, более надежный критерий, и этот критерий Фиттинг видит не в отвлеченных

- 33 —
положениях, выраженных тем или другим юристом, а в решениях, которые они дают по вопросам о солидарном и корреальном обязательстве. В подробном анализе этих, как их называет Фиттинг, решений он отделяет такие, которые говорят в пользу господствующей теории, от таких, которые не подтверждают ее. То, что Фиттинг называет решениями, составляет собственно случаи при-мнения разных способов прекращения обязательств (acceptilatio, novatio,litiscontestatio,confusio и т.д.) к обязательствам в которых несколько верителей или несколько должников. При этом анализе оказывается, что, например, acceptilatio прекращает обязательство совершенно, для всех лиц (объективно), не только в тех случаях, где господствующая теория принимает единое обязательство (корреалитет), но и в тех, где она принимает лишь солидарность многих должников, где, стало быть, обязательств несколько. То же самое и для novatio.
Что касается litis contestatio, то здесь Фиттинг, конечно, не расходится с господствующим мнением, и сам пользуется ею для того, чтобы положить границу между солидарностью и корреальностью, но, как сейчас увидим, он пользуется ею совершенно иначе, чем Риббентроп и сводит действие litis contestatio не к процессуальной консумации, не к началу единства обязательства, которое, раз выведенное в
- 34 —
суд, не может, так как оно одно, быть опять, еще раз выведено в суд, а к совершенно другому принципу.
За тем, не благоприятными понятию единства обязательства оказываются те явления (решения), в которых господствующее учение принимает так называемое субъективное влияние, случаи, где не обязательство-де, а только личное отношение того или другого верителя или должника порывается силой известного акта или события.
Для нас здесь менее важны те возражения, которые Фиттинг направляет против учения о консумации обязательства посредством выведения его в суд (obligatio injudiciumdeducta). Эту сторону вопроса мы разъясним дальше. Здесь ближайшим образом мы имеем в виду оценку не критической, а догматической стороны учения.
Мы вправе сказать, что Фиттинг) переводит вопрос о разбираемом явлении на совершенно новую точку зрения. Если все попытки, которые дрались до тех пор, отчасти и позже, клонились к тому, чтобы согласовать оригинальное явление корреалитета с понятием обязательства и его существенными реквизитами, то здесь вопрос о природе обязательства ) превращается в вопрос собственно о содержание прав одного верителя, когда много должников (корреальных), или прав каждого из верителей, когда должник один (последняя сторона вопроса, активная корреальность, менее ясна, чем первая, и мы сейчас увидим—почему.) И так, дело вовсе не в том, что за обязательство представляет собою корреалитет, а лишь в том, что имеет веритель, где граница его прав, и, конечно, обратно, где граница обязанностей должника. )
- 35 -
Такова постановка задачи в ее новом виде у нового руководящего писателя.
Едва вопрос переведен на эту новую точку зрения, как все положение дела, все содержание его, становится совершенно иным. Если задача не в том, чтобы определить природу обязательства, а в том, чтобы определить содержание прав верителя и обязанностей должника при известной модификации в составе обязательства, то вопрос этот существует одинаково и для случаев, когда обязанными являются несколько лиц, и для случаев, когда в обязательство вводится нисколько предметов. И тут и там содержание прав верителя может быть определено предоставленной ему возможностью выбирать. Веритель выбирает то или другое из двух лиц, или тот или другой из двух предметов введенных в обязательство. Если таково именно положение верителя, то существенным образом содержание его права в обязательстве корреальном (где он выбирает одного из должников) и в обязательстве альтернативном (где он выбирает один из предметов, или одно из действий) есть одинаковое. Отсюда один шаг к тому, чтобы весь вопрос о природе корреального обязательства свести к этой цели исследования и совершенно отожествить его с вопросом о природе обязательства альтернативного. Так и поступает Фиттинг.
Этой новой постановкой вопроса отношение исследователя к источникам изменяется в том смысле, что задачей разысканий становятся не те только места, в которых говорится о корреальном обязательстве, а совершенно в такой же мере и те, которые касаются предполагаемого параллельного явления. Если та или другая сторона корреального обязательства вовсе не уясняется источниками с точки зрения прав верителя, то для объяснения ее берутся места и положения, касающиеся обязательства альтернативного. Так как вообще сравнение идет к случаям корреалитета пассивного, то корреалитет активный оставляется в тени. Это мы назовем изменившимся в количественном

- 36 -
смысли отношением к источникам: исследователь имеет отчасти в виду еще и другой материал, чем тот, над которым оперировали прежние ученые.
Но изменяется ли вместе с тем качественно отношение к источникам, следует ли Фиттинг иному методу исследования, чем Риббентроп?
На это мы, в виду прежде уясненных сторон методологического вопроса, попытаемся ответить раздельно в следующем двояком отношены.
Во-первых, насколько к явлению римского формализма Фиттинг умел отнестись свободно от несвойственных ему, иных условий современного правовоззрения? ) Во-вторых какой метод, простого ли догматизма или историко-юридический, он прилагает к своему материалу (об этом втором вопросе см. отдел II)?
Начнем с замечания общего методологического характера. Любопытно, что Фиттинг к объяснению явления сложного самого по себе идет не путем анализа, а путем аналоги. Предметом аналогического сопоставления избрано опять сложное явление. Быть может, Фиттинг не сам пришел к такому способу действия, а следует образцу классиков? Мы готовы уступить ему это преимущество. Но Дело в том, что классики, обращаясь к сравнениям, выделяли только общие моменты двух в известном отношении сходных явлений, которых все различие они ясно сознавали, независимо от этого. Фиттинг, наоборот, хочет этим путем дать ясность тому, что для него неесно, и мы думаем, что он заблуждается.
Таким образом, Юлий Павел говорит:
Si duo rei stipulandi ita. extitissent, ut alter utiliter, alter inutilifer stipularetur, ei, qui non
- 37 -
habet promissorem obligatnm, non recte sol-vitur, quia non alterius nomine ei solvitur sed suae obligations, quae nulla est. Eadem ratione qui Stichum aut Pamphilum sti-pulatur, si in unum constiterit obligatio, quia alter stipulatoris erat, etiamsidesieritejusesse, non recte solvitur, quia utraque res ad obli-gationem ponitur, non ad solutionem. )
Сравнение в высшей степени уместно именно в том точном случае, для которого оно приводится. Оно дает полнейшую осязательность обоим явлениям. Но попытайтесь обобщить этот прием аналогии, возвести его в принцип исследования и Вы тотчас почувствуете фальшь. У классиков это не есть руководящий прием, и они следуют ему там, где он способен дать осязательность разумению. Посмотрим, что у Фиттинга получается из его сравнения? С помощью его он пришел к безразличию вопросов существенно разных и свел задачу исследования к общей теме — прав верителя и обязанностей должника. С точки зрения обязанностей должника—solutionis causa adjectus и веритель одно и то же, и тому и другому можно уплатить все. Должник свободно выбирает, в отношении к кому он хочет выполнить обязанность уплаты. Отсюда получается то, что отношение, в котором находится solutionis causa adjectus, der activen СоггеаНШ in vielen Stflcken ahnlich ist. ) Словом, два явления, которые всегда в высшей степени строго различаются у классиков ), у него более сходны, чем противоположны.
— 38 -
И так, сравнительный способ истолкования оказывает совершенно различные услуги, смотря по тому, чего от него ожидают: если простой осязательности явлений, которых природа понятна и без этого, то это совершенно подходящей прием; если же уяснения сложного и неесного явления посредством другого, тоже сложного, то это опасное средство.
Приглашаем сделать один шаг, и тогда будет видно, куда мы пришли. Если обязательство есть, положим, пассивно корреальное, два должника, то веритель может поставить intentio против любого, и это не будет plus petitio. Пусть в альтернативном обязательстве веритель формулируете свою инетенцию на один предмет... ему откажут в иске, ибо это будет plus petitio.
Causa plus petitur, velut si quis in intentione tollat electionem debitoris, quam is habet obligationisjure, velut si quis ita stipulatus sit: sestertium Amilia aut hominem Stichum dare spondes? deinde alter utrum solum ex his petat; nam quamvis petat qvod minus est, plus tamen petere videtur, quia potest adversarius interdum facilius id praestare, quodnon petitur... Itaque sicut ipsa stipulatio concepta est, ita et intentio formulae coucipi debetи.... (Гай IV, 53 a).
Надо ввести оба предмета в инетенцию. Не следует ли при корреалитете аналогически поставить инетенцию на имя того и другого должника? Такой аналогии Фиттинг не найдет у классиков, хотя, согласно его приему пpинципиальногo сопоставления обоих явлений, двойственности лиц и альтернативности вещей, следовало бы и здесь ожидать того же, чего хочет Гай для альтернативного обязательства.
39 —
Независимо от этого в альтернативном обязательстве во всяком случае можно требовать и уплатить то или другое только вполне, а в корреальном не вполне только, а и по частям.
И так, на том именно пункту, где всего больше желательно было бы видеть пользу сопоставления, на вопрос о выведении обязательства в процессуальную фазу, аналогия между явлениями прекращается.
Это относительно метода исследования вообще.
Но, далее, свободен ли этот писатель от современного правовоззрения в исследовании вопроса? Мы думаем, что меньше Чем его предшественники, и в этом смысле возможно обещать его учению еще больше успеха, чем имела теории Риббентропа. Оно находит себе опору в источниках и преимущественно в таких свидетельствах или — ближе — в таких выражениях, в которых, под влиянием позднейшего охлаждения духа формы, сглажены типические черты явления. Право верителя выбирать того или другого из должников, и при том так, что раз сделанный выбор для него самого обязателен,—это несравненно доступнее для современной мысли, чем два обязательства ejusdem potestatis, которые, вследствие формального действия новации, одно другое поглощают,—доступнее именно с материальной точки зрения, обязательнее, ибо тут видно, чем пользуется веритель. Дело не в форме, за которой может скрываться любое содержание, не в отвлеченной постановка отношений между двумя обязательствами, а в простом сопоставлении двух обязанных лиц, как сопоставляются две вещи, составляющие предмет обязательственного действия.
Мы этим пока заключаем наш анализ двух, конечно, главнейших попыток объяснить корреалитет. Далее мы постоянно будем иметь случай возвращаться то к тому, то к другому учению. Заметим еще, что тот упрек, который Demangeat Делает господствующей теории, в совершенно равной ме
40 —
ре относится и к новой. Признавая все ее достоинства, мы в праве также спросить: mais cette distinction (корреальность и солидарность), quel en est le principe? D' ou yient par exemple, que ceux qui s'obli-gent paiе stipulation et dans la forme youlue sont con-sideres comme tenusd'une obligation unique (alternative), tandis que les personnes de l'appartement des quelles un objet est tombe dans La rue sont considerees comme tenues d'obligations distinctes? — Любопытно, что в то время, как названные ученые пытались отыскать в источниках возможно более подходящую теорию, юристы-практики (Либе, Бэр, Сальпиус) совершенно иным путем, медленно подготовляли разрешение вопроса исследованиями, идущими гораздо дальше, в глубь римской истории, и по-видимому, немеющими вовсе ближайшего практического интереса. Сальпиус возводит этот прием исторического исследования в принцип и от него прежде всего ожидает успешного разрешения загадочных явлений позднейшего римского и современного права. Цель наша, говорит он, заключается не в истории догмы, а в истории права. Мертвая буква, которую нам представляет старый юрист, должна снова ожить пред нами во всей своей первоначальной жизненности. Надо уяснить действительное приложение права на всех ступенях его развития. Что касается источников Юстиниановского законодательства, то правильное разумение их существенно условлено умением различать те наслоения, из которых они образовались. Только таким путем из содержания их мы можем выделить то, что принадлежит старому праву, и что сохранило силу впоследствии. — Как далеки от этих заветов практической юриспруденции многие позднейшие исследователи — в этом мы будем иметь случай не раз еще убедиться в дальнейшем ходе нашего исследования.
ОТДЕЛ II
ЭПОХА ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ
КОРРЕАЛЬНОГО ОБЯЗАТЕЛЬСТВА.
Мы исчерпали, таким образом, критическую сторону нашей задачи в той мере, в какой это важно для того, чтобы точнее установить надлежащий способ исследования вопроса. Не отрицая вовсе заслуги Риббентропа в установлены границы между явлениями корреального и солидарного обязательства и признавая в полной мере важность труда Фиттинга для современного римского права, мы думаем, что задача историко-юридического исследования не исчерпывается ни тем, ни другим. Ошибки Фиттинга побуждаюсь нас идти к разъяснению явления путем анализа, а не аналогии; отношение к источникам более догматическое, чем свойственное историку, послужить нам предупреждением против смешения задач, какое мы находим у Риббентропа.
В дальнейшем мы будем различать две эпохи в истории развития корреалитета и в каждой рассмотрим особо отдельные моменты юридического отношения.
Где же подлинная форма образования корреалитета?
Как возникает корреальное. обязательство?
Вопрос, так обще формулированный, заключает в себе целый ряд других, которых отношение друг к другу мы здесь должны разъяснить.
42 —
И так, в вопросе о способах возникновения заключаются:
1) два следующих: а) из сделок только или b) также из недозволенных деений возможно возникновение корреального обязательства?
Второй из этих вопросов для нас нет необходимости разрешать здесь-же. Он будет ясен сам собой, когда мы ответим на первый.
2) возникает ли корреалитету из сделок inter vivos или также mortis causa совершаемых?
Вниманиельное изучение этого вопроса важно для разумения природы явления в самом начале исследования.
если сделки inter vivos, именно договоры, составляют способ установления корреального обязательства, то все ли виды договоров одинаково способны служить для этой цели, или только некоторые?
последние два вопроса (2-ой и 8-й) разрешаются одинаково во всех исторических стадиях развития явления или же различно?
где должно искать типической формы установления корреального обязательства?
Если мы станем на догматическую точку зрения, то интерес и даже значение этих вопросов далеко не одинаковые. Таким образом, для второго вопроса ответ найден тотчас, как только мы раскрыли титул Пандектов De duobns reis constituendis. 45 2. Точно также способность не одной стипуляции, а и других контрактов, служить в известных условиях средством для установления корреального обязательства, может быть без особых усилий доказана ссылкой на L 9 рг. и § 1. h. t. который касается именно этого вопроса. Но мы думаем, что для вопроса о природе изменяющегося явления не всякий фазис его развития, не все возможные его модификации, составляют одинаково красноречивое свидетельство. В истории права, говорит Сальпиус, то же, что в процессе развития других явлений органического и неорганического мира: иногда
43 -
форма, внешняя сторона явления, сохраняет свой прежний вид в то время, когда все содержание, вся внутренняя сторона давно перестала быть той же, и прежнее понятие с новым имеет общего одно только общее имя. Выть может, то явление, которое минералоги называют псевдоморфозой, способно служить пояснением таких процессов. В кристалле может, без изменения формы, посредством одних химических влияний, совершенно измениться вся его материя, так что, наконец, мы будем иметь новый минерал с теми формами старого, которые ему совершенно не свойственны. И так, мы можем в источниках встретить ту же внешнюю форму корреального обязательства, но содержание ее будет совершенно иное, чем то, которым первоначально эта форма условливалась. Если мы будем исследовать природу корреалитета безразлично и на тех явлениях, где форма соответствует содержанию, и на тех, где иное содержание вмещается в той же форме, то понятно, что результата исследования будет непременно фальшивый. И именно в этом заключается, сколько мы думаем, ошибка прежних учений.
Какой же способ установления, какая сделка есть именно для корреалитета свойственная?
Фиттинг изучает его природу на двух сделках, на стипуляции и легате.
Что для корреального обязательства первоначальный и типический способ установления составляет стипуляция, а не легат, в этом, в основании, согласны все, но никто не выдерживает такой точки зрения на пространстве всего исследования. Дальше всех от нее Фиттинг, ибо он не только совершенно безразлично берет решения, касающиеся вопроса, из случаев со стипуляцией и из случаев с легатом, но несомненно, что последние суть для него во многих отношениях, как мы это сейчас увидим, определяющие. Всех ближе к правильной точке зрения и, главное, всех выдержаннее несомненно Demangeat.
44
И так, возьмем одно из мест, которых можно найти много, где прямо выражается эта точка зрения.
Si ita scriptum sit: Lucius Titius heres metis, aut Maeyius heres metis decem Sejo dato, cum utro velit Sejus aget, lit,' si cum uno actum sit (et solutum) ) alter liberetur, cj v a s i si duo rei promittendi in solidum obligati fuis-sent. )
Случай пассивного корреалитета из легата рассматривается как аналогический с другим типическим явлением его из стипуляции (qvasi si duo rei promittendi). Корреалитет при стипуляции есть точка отправления, исходный факт, корреалитет из легата есть производный, вторичный. Быть может, для догматического исследования (особенно современного) это не существенно, но для определения природы явления (особенно в римском праве) — это дело первой важности.
Если допустить для корреального обязательства точку зрения неизвестности ) (условности), какой из двух верителей или какой из двух должников станет окончательно верителем или должником, то эта неизвестность или условность дает совершенно различные результаты для стипуляции и для легата. У Ульпиана мы читаем:
Is, cui sub conditione legatum est, pendente conditione non est creditor, sed tune qvumex-titerit copditio, qvamvis eum, qvi stipulatus est sub conditione, placet, etiam pendente d tione creditorem esse. )
45 —
Если мы вовсе не обратим внимания на это различиe, как это делает Фиттинг, то мы придем к тому, что существо корреального обязательства определяется неизвестностью, кто (из многих) есть в окончательном смысле веритель и кто (из многих) должник, такого же характера неизвестностью, какая существует для альтернативного обязательства относительно предмета. Если это справедливо, то, конечно, только для корреального обязательства, установляемаго легатом, т. е. для явления колеблющего, примыкающего к другому типическому явлении, к корреалитету, возникшему из стипуляции. Взяв за исходную точку исследования корреальную стипуляцию, мы никогда не придем к тому результату, к которому пришел Фиттинг. Для него требование или долг того или другого лица существуют при корреалитете суспензивно — условно, т. е. тот или другой станет кредитором или должником, qvum extiterit conditio. Для нас в корреалитете оба долга или оба требования существуют изначала, и лишь впоследствии одно консумирует другое. Словом, различие между его и нашей точкой зрения сводится к различию понятий — суспензивно и резолютивно условной (если вообще здесь уместно понятие условия) сделки, различие очень существенное для всего характера явления и. быть может, пригодное для того ), чтобы объяснить возможность двоякой точки зрения на корреальность у классиков, смотря по тому, имели они в виду в данном случае типическую форму корреальности, стипуляции, или такого рода модификацию ее, как легат. Конечно, там, где неизвест-
1)
46 —
но пока, как в легате, кто есть веритель или должник, там на лицо только возможные обязательства, а действительное обязательство будет только одно; и на оборот, в тех случаях, где нет сомнения в существовании двух обязательств изначала, как в корреальной стипуляции, где возможным является не возникновение того или другого, а прекращение одного из двух, там следует принять их изначала два. Грамматическая форма, в которую облекается легат, служащий основанием корреальному обязательству, есть если не всегда, ) то очень часто союз aut (Titioaut Maevio). Мы думаем, что тождество оборота речи здесь и в альтернативном обязательстве и послужило первым побуждением сравнивать их. Но какая это грубая ошибкаи Оборот речи условлен в данном случай вовсе не свойствами корреального обязательства, а свойствами завещательных актов, в которых мы его встречаем. Если завещатель назовет для выполнения известного легата (онерирует) сперва одного наследника, а потом другого, или откажет ту же вещь сперва одному, потом другому легатару, то волю его можно толковать очень различно. В первом случай (пассивная корреальность) testator мог иметь в виду обязать двоих выполнить легат так, чтобы они были duo rei ejusdem debiti. Но совершенно также легко допустить,—в виду отсутствия в актах этого рода качества симультанеитета ), точнее, в виду возможности в том же тестаменете сделать известное распоряжение и потом его отменить, — что testator, называя второе лицо, хотел снять тяжесть (эксонерировать) с первого. Прямое указание на возможность такого двоякого
47 —
истолкования воли завещателя мы находим в одном тексте Юлия Павла: )
Sed si id, qvod a Titio dedi, a Maevio dem, qvamvis soleant esse duo ejusdem rei debito-res, tamen verius est, hoc oasu ademtum esse legatum; nam quum dico: qvod Titium damnayi Sejus damnas esto dare, videor dicere, ne Titius det.
Есть возможность и еще иначе истолковать волю завещателя. Возможно, что завещатель хотел отчасти того, отчасти другого наследника обременить легатом, и это именно принимается для тех случаев, в которых testator не сказал, кто именно из двух наследников должен выполнить легат.
И так, в виду особого свойства этих актов. истолкование воли завещателя могло дать очень различные результаты. Какой же выход возможен был для того, чтобы твердо установить волю, именно корреально обязать своих наследников? Всего проще и всего ближе к цели было назвать обязанных не рядом и не кумулятивно, а альтернативно. Тогда легко допустить предположение, что воля заключалась в том, чтобы тот или другой принял на себя тяжесть исполнения легата, хотя нельзя сказать, чтобы это был абсолютно верный результат интерпретации и чтобы логически не возможно было придти к другому заключению, именно что testator солидарно, а не корреально хотел обязать обоих наследников. И так, в приложены сюда корреальности есть, но нашему е некоторый позитивный элемент ).
48
Такую же трудную задачу для истолкования воли представляют случаи кумулятивного или альтернативного наименованы двух легатаров. ) Наименования двух легатаров рядом в legatum per damnationem только тогда могло быть толкуемо с некоторой уверенностью в пользу корреалитета, когда оба именно альтернативно противополагались.
Мы обращаем внимание на то, что альтернативность назначения в легатах условлена вовсе не свойством корреального обязательства, а особым свойством завещательных актов, ) в которых наименовать того и другого могло повести к сомнениям, указанным нами выше в приведенном нами тексте из Юлия Павла.
Это вовсе не есть та форма, на которой следует изучать явление, и если в ней яснее близость корреальности с альтернативностью, то это важно только для подтверждения произвольной теории, а не для раскрытая истины.
Если, таким образом, корреальность, основанная на легате и на стипуляции, не может составлять двух одинаково характерных предметов изучения, то, с другой стороны, изучение явлений корреальности в контрактах literis встречает препятствие в состоянии источников, крайне скудных по отношению к этой материи. Единственное связное изображение этих контрактов сохранилось у Гая (III, 128—1ВЯ); отрывки
49 —
в пандектах незначительны. Те заключения, которые делают о способе ведения книг (codices acceptietex-pensi) на основании Веррин, главным образом, и других речей Цицерона, приводят исследователей к совершенно противоположным результатам для нашего вопроса. ) В виду этого и особенно потому, что мы не видим ничего определяющего природу корреального обязательства именно и в особенности в этом виде контрактов даже у писателей, допускающих здесь корреальность, мы переходим к исследованию корреалитета на стипуляции, где явление сохранилось в образе подлинном и вполне развившемся, и где средства изучения, вообще говоря, достаточные.
ГЛАВА I.
УЧЕНИE О СТИПУЛЯЦИИ.
I. Литературный очерк
И так, вопрос в том, как возникает корреальное обязательство посредством стипуляции?
Идя аналитическим путем, мы должны сперва остановиться на понятии стипуляции.
Мы начнем с литературного очерка, в котором совместим все основоположения, важные для последующих изысканий.
Развитие учения о стипуляции достигает в последнее время очень значительных размеров, и мы здесь, не нарушая единства изложения, не можем войти в рассмотрение всего круга вопросов, связанных с этим понятием. Задача наша не в том, чтобы обнять весь круг этих вопросов, а в том, чтобы
50 —
выделить из них те, которые важны для главного предмета наших изыскания.
Система римских контрактов в современном применении римского права подверглась таким существенным изменениям, что некоторые из них потеряли свое непосредственное практическое значение, и интерес их исследования с точки зрения ближайших потребностей юриспруденции долгое время оставался второстепенным.
Главным образом открытие Гая, осветившее ту систему римского права, которая потеряла столь много характеристических признаков в юстиниановской переработке, дало новое направление задачам исследования. Одна за другой определялись в немецкой литературе задачи, которые едва ли возникли бы без новых сведений, условленных этим открытием.
Один из таких вопросов, в виду новых средств возникших, есть вопрос о стипуляции и об отношении этого римского контракта к современному простому обещанию (das einfache Versprechen), в котором заключается обязывающая сила.
Очередь его исследования наступила, однако, не так скоро, как можно было ожидать, судя по быстро определившимся задачам обработки как в целом, так и в частях классического процесса.
Лишь в сороковых годах мы можем отметить одно за другим несколько сочинений, которые в первый раз подчиняют новой точке зрения эти, казалось, потерявшие всякий интерес современности явления римского обязательственного права. И так, в чем заключается основание юридической обязательности римской obligatio verbis и теперешнего простого обещания, — вот вопрос, с которым современная мысль обращается к явлениям договорного права и ищет ответа на него не в отвлеченных положениях произвольной философской системы, а в жизненных чертах исторически сложившихся и определившихся видов договоров. С таким именно приемом опра-
51 —
вдается ученый юрист—практик Либе ) к явлениям римской стипуляции и не без иронии ожидает, как отвернутся от этой непрактической задачи (ибо ведь стипуляция ничего не значить для настоящей практики) так называемые практические юристы. Исследование необходимо прямо для практических целей, ибо ошибочный взгляд на основание обязательности простого обещания, лежащее будто-бы в идей дарения, делает сомнительным вообще достоинство и целесообразность формальных обязательств. На чем же основывалось это явление в римской жизни?—Это вопрос не интерпретации источников, а изучения принципов, на которых держится противоположение двух систем, формального (jus strictum) и материального (jus ae-quum) права, изучение их там, где он жизненным образом соприкасаются в отдельных явлениях договорного права (стипуляция, литеральный контракта, простое обещание, вексель). И так, как бы далеко мы ни уходили в нашем изысканы в глубь истории,—ответ на этот вопрос есть в высшей степени практически важный для всей системы договорного права и для изучения начал, ее определяющих (см. введение)
Происходящие в гражданскому обращении людей действия имеют для права значение только в той мере, в какой от них зависят возникновение, длительность, прекращение юридических отношении. Посему необходимо отыскать принцип, с помощью которого мы могли бы распознавать между действиями такие, которые безразличны для права, и такие, которые существенны Этот принцип может быть двояким — или формальным или материальным.
Прежде всего закон может соединять с деянием, имеющим известные внешние признаки, юридические последствия. тогда эти последствия наступают
— 52 -
при наличности данной формы из нее самой, и ни те намерения или те виды, для которых, по общему разумению, действие было предпринято, ни те побуждения, которые, быть может, в данном случай лежали в основе действия, не оказывают вовсе влияния на указанные последствия.
Напротив, в тех случаях, где не имеет этой силы форма, там решающим (для юридических последствий деяния) служит один материальный принцип. В силу его юридическое последствие деяния наступает только при известном материальном состава отношения. Действие само по себе еще не имеет необходимо юридического характера и юридических последствий оно может, способно получить то и другое, смотря по его причине, по его цели, по его отношению к другим фактам или действиям. Поэтому, чтобы констатировать его юридически характер, не достаточно иметь в виду одну наличность внешнего состава деяния, а необходимо обнять из многократных фактов и деяний сложившееся отношение. Только в этой связи, в которой оно (действие) является в данном случай, ему принадлежит юридический характер и с ним соединяются юридические последствия.
Так начинает Либе свое изыскание над природой формального контракта, ближайшим образом стипуляции, в котором именно эта черта изолированно стоящего, внешним образом определенного деения, влекущего за собой юридические последствия, есть определяющая и противополагающая его материальным контрактам. ) Вопрос о происхождении стипуляции и
53 —
об ее отношении к контракту per aes et libram принадлежать и теперь, как и в сороковых годах, к числу самых трудных и всегда сохраняющих гипотетический характер ).
Начала формализма составляют предшествующую ступень развития права. В эпоху 12 таблиц материальное право не развито еще вовсе. Если бы иски допускались во всех случаях, где была материальная основа для притязания, то при отсутствии всяких теоретических начал, суд не знал бы никакой границы спорным вопросам. Только формальными путем можно было придти к ограждению от полного произвола в этом отношении Между тем практика для различных случаев выработала отдельные исковые формулы, и чтобы иметь возможность воспользоваться этими не многими средствами защиты права, надо было соответственно их строю облекать сделки в известные формы, которые и обеспечивали за ними исковой характер. Не знание формул, которых было не много, а уменье связать право с их формальными реквизитами, дать ему характер формальной сдел-
— 54 —
ки составляло трудную сторону практической деятельности юриста. Сами исковые формулы не составляли отвлеченных теоретических положений, а лишь пластические формы, в которых воплощалось и в которых осязательно отражалось право. Это свойство условливает их строгость и определенность (Abgemes-senheit), и в нем мы видим посредство между защитой права и самым правом. В старое время эти понятия не расчленялись, и (совершенно обратно нашему порядку) не там, где признано было право, давался иск, а там, где можно было приложить исковую формулу, — там было право. ) Таким образом, задача практической юриспруденции до самого конца республики заключалась главным образом в указании таких Форм сделок, которые обеспечивали осуществление и защиту права.
Эта необходимость подчинять строй сделки формальным реквизитам стара го процесса и составляете по мнению Либе, существенное условие развития стипуляции. В ближайшем отношении она находится к legis actio per condictionem. Вместо того, чтобы уходить в не имеющие границ понятия bonum и aequum, всю задачу исследования на суде составлял вопрос, есть ли в данном случай соответствие между собственным изъявлением ответчика (в стипуляции) и требованием истца. На чем (материально) основывалось соглашение,—до этого не было дела суду. Итак, простая verborum solennitas, простой формальный обряд стипуляции (Spondes ne mihi centum dare? Spondeo.) служил основой искового обязательства. Отсюда прямо и непосредственно возникало dare oportere исковой формулы Таковы простейшие элементы для stricti juris judicia.
Всегдашнее и необходимое соответствие между формальными сделками и формулами строгого процесса развивается и далее в различных модификациях стипу
— 55 —
лящи. И так, вмести с расчленением предмета стипуляции на dare и facere (stipulatio certi и incerti), и иски суть condictio certi (для stipulatio certi) и actio ex stipulatu (для stipulatio incerti). ) Естественно, что condictio certi заключало в себе и condemnatio certae pecuniae, когда предмет стипуляции составляла определенная сумма денег. Иначе (если вещь составляла предмет стипуляции), при condictio certi кондемнацья была incerta на quanti ea res est, что не изменяло характера строгого иска, и оценка должна была быть произведена по моменту litis contestatio. Это изменилось лишь позже, под влиянием индивидуализирующих стремлений Сабинианской школы. В condictio incerti и intentio и condemnatio составляли incertum, и она шла не на определение цены, а на определение интереса, хотя не ex fide bona.
Что же следует из этой необходимости прямого соответствия между формой обязательства и строением процесса для природы стипуляции? Как разрешает Либе главную задачу своего труда? В чем заключается сила формального обязательства и в чем особенность его природы?
В анализе этих вопросов именно и заключается заслуга Либе.
В материальных контрактах все элементы обязательства даны актом его заключения. В них самих есть ответ на вопрос, для чего они заключаются. Чтобы сказать, для чего заключаются формальные контракты, надо идти за пределы прямо данного ими содержания и восходить к общим основаниям, по которым в гражданском обороте производится перенос имущества от одного лица к другому. И так,
56 —
с первого взгляда формальное обязательство, так как оно есть, является совершенно изолированным стоящим вне всяких дальнейших отношений. Стипуляция составляет простой формальный акт, который прямо дает основание исковому обязательству, и сила которого основана на том, что форма,—centum dare spondes? spondeo,—делает обязательство centum dari oportere вполне ясным для суда. Чтобы установить юридически характер стипуляции, для этого не надо с самого начала (т. е. при ее совершении) ставить ее в связь с обстоятельствами, при которых она возникла, и в этой связи ее исследовать; юридически характер ее разумеется сам собой, хотя она поставлена вне всяких связей, вне всякого отношения к другим действиям.
Совершенно иначе при материальных контрактах, в которых юридически характер действия может быть констатирован только тогда, когда с самого начала видна его связь с другими фактами, его causa ), дающая ему этот характер. Эта связь держится на том, что нечто уже совершено, за что предмет обещания должен послужить ответным совершением (Gegenleistung). Отсюда возникает сюналлагма, двусторонняя сделка, которая, как таковая, только в этой связи, в этом необходимом для нее сочетании имеет исковую силу в цивильном праве.
57 -
В прямом противоположении с этим, стипуляция действует независимо от этой связи, sua vi ас potestate. В этом смысле Юлий Павел говорит:
Iu stipulatiouibus jus cuntinetur, in pactis factum versatur. )
Стипуляция, таким образом, дает вполне самобытную основу праву требования. Это право образует самостоятельный имущественный объект, который обращается в имущество стипулятора. По своим последствиям стипуляция сама по себе равна совершенному деянию с юридическим характером.
И так, если этот, раз созданный объект оборота, перешел уже в обладание верителя, тогда — и только тогда — может возникнуть вопрос (не разрешенный собственно в момент установления сделки), в какой связи стоит это действие с другими, ради чего оно предпринято, какая его causa. При этом здесь, как и при всяком переносе имущества на другое лицо, возможность такой causa троякая: стипуляция могла быть установлена solvendi, credendi, donandi causa.
Важно то, что вопрос этот имеет место не при возникновении стипуляции — для этого достаточно, чтобы воля лица выразилась в определенной форме, — а лишь когда она уже возникла. Весь состав обязательства и вся его сила уже есть прежде, чем наступаете очередь для вопроса — с какой целью или на каком основании этот, созданный актом воли, имущественный объект достался стипулятору. Юридический характер действия не зависит от этого исследования, а лишь основание для освоения обязательства стипулятором может стать предметом дальнейшего процесса. Этот вопрос существует одинаково для всякого акта переноса имущества, отдал ли я свою вещь
— 58 -
в собственность другого, или промиттировал ему: независимо от того, что он стал собственником или верителем, можно всегда спросить — ради чего это произведено, ибо материальная causa для таких актов всегда существует, хотя и не условливает собой их юридической силы.
Мы сказали, что такие юридические акты совершаются credendi, solvendi, donandi causa.
Ради дара совершаемые переносы имущества имеют сами в себе цель ) Посредством таких актов никакой другой имущественной цели не достигают. В этом существо дарения.
Если совершение действия (установление стипуляции, перенос собственности) поставляется действительно в связь с другими юридическими отношениями, то эти отношения дают ему характер платежа (solutio) или кредита (creditum). Платеж производится в виду существующего обязательства, дача — если это не дарение — свободно. Такие действия или уничтожают обязательство платящего или дают основание обязательству получающего.
И эти обе функции в римском праве могут происходить посредством стипуляции.
Таково значение стипуляции, как самостоятельного имущественного объекта в юридическом обороте.
Мы здесь прерываем разъяснение вопроса с помощью Либе, хотя заслуга его этим не исчерпывается, но дальнейшее разъяснение функций стипуляции, оборотной и исторической, служило предметом вниманиельного изучения позднейших писателей, к сочинениям которых мы обратимся позже.
Что касается вопроса о способе установления обязательства verbis, самой verborum solennitas, то прекрасная психическая и культурно — историческая постановка его принадлежит Христианзену. И так, первоначальный обряд стипуляции есть вопрос и ответ в
— 59 —
определенных выражениях: spondesne? spondeo. Позже, с расширением ее приложения, — это свободная форма, все равно на латинском (dabis, facies, promittis?) или на ином языке. ) Стороны должны быть на лицо. Вопрос должен предшествовать. Ответ должен покрывать собою вполне вопрос. Можно думать, что в старину должник повторял всю речь стипулятора и лишь позже стало достаточным соответствие слов spondesne?—spondeo, promittisne?—promitto, dabisne?— dabo.
Новые, более развитые языки, говорит Христианзен, употребляют для выражения абсолютного утверждения и отрицания простой абстракт. Каков вопрос, краткий или продолжительный, что он содержит в себе, — это безразлично, ответ всегда сжатый, кратки и отвлеченный. Старые, конкретные языки и, на иных, более развитых языках, люди, неумелые в речи, знают только конкретное утверждение. Вместо отвлеченного ответа ответ есть прямо относимый к тому, что спрашивают; в ответ снова вводится, больше или меньше, все что было в вопросе. Римское право не знало отвлеченного утверждения. Отвечающий не может следовать за мыслью, следовать за движением воли, не следуя вместе и за движением речи, и держится инстинктивной предусмотрительности этим для него надежным и удобным способом, ибо лишь тогда, когда спрошенное опять сказано, не может быть сомнения, что оба разумели одно и то же. Между отвлеченным и конкретным ответом в отношении благонадежности почти тоже различие, как в поверке веса (субъективной) между простым глазомером или подъемом. В нашей речи, думает Христианзен, только в торжественных актах присяги и ее обрядах (не
- 60 —
чрез представителя) удерживается та же абстрактность.. Это очень справедливо и метко, но можно прибавить еще, что речи деловой и судебной свойственна вообще некоторая абсолетность форм и, при всем развитии отвлеченных способов выражать утверждение или отрицание, например в английском языке, ответ присяжных не есть отвлеченное утверждение или отрицание, и никак нельзя сказать, чтоб эманципация речи от ее старинных конкретных оборотов и, составляла всегда хороший признак.
И так, в этих пластических формах образуется в римском обороти самобытный имущественный объект, который является как отчуждаемый одной стороной и приобретаемый другой. Я, стипулятор, принял его, как все другое, что может из имущества одного лица поступить в имущество другого. Сила стипуляции не условлена ни какими предположениями, не связана ни с какими материальными основами обязательности, есть отвлеченная и безотносительная. Хотя на деле, конечно, всегда есть материальная причина или цель, для которой возник контракта, но он не условлен этим, и сам по себе есть только формальный. Я не потому должен из стипуляции 100, что купил вещь и обещал уплатить эти 100, а потому, что обещал 100. И если после я хочу вывести в суде материальную основу моего обещания (я стипулировал solvendi causa) и отозвать его, то я должен вести особый процесс (позже для этого достаточно эксцепции), посредством которого буду condieere obligationem (а не qvantitatem,) ибо я не уплачивал деньгами) совершенно так, как бы я кондицировал уплату денежную.
К основным идеям Либе, как мы изобразили их выше, примыкает масса исследований отдельных сторон вопроса, которых мы" не находим возможным рассматривать особо каждое.
61 -
Во всяком случае, очень скоро вслед за его книгой появившийся в 41 году пятый том системы Савиньи оказал сильное влияние если не на расширение круга интересов, пробужденных сочинением Либе, то на иное направление исследования вопроса.
Вопроса о стипуляции Савиньи касается здесь в связи с исследованием исков строгого права (condictiones).
Тогда имеет место condictio? Случаи ее применения Савиньи сводить к совершенно простоту основному принципу. Исходную точку для развития этого строгого иска составляет кредитная сделка, заем. Существо займа предполагает особую степень доверия со стороны лица, отчуждающего свое имущество другому лицу, которое только обещанием связывает себя в отношении к своему верителю. Первоначальное значение выражение — creditor, creditum — соответствуете требованию, возникшему из денежного займа. Оттуда это выражение перешло на отвлеченное понятие требования вообще.
Sed si поп sit mutua pecunia, sed con-tractes. creditores accipiuntur. L, 10 de V. S. (50, 16.)
Creditorum appellatione non hi tautum accipiuntur, qui pecuniam crediderunt, sed om-nes, quibus ex qualibet causa debetur. L. 11, L. 12 pr. eod.
Там где в основе требования лежит предшествующий перенос собственности верителем на должника, где есть этот особый момент доверия, там римское право дает кредитору строгий иск (condictio), которым заменяется потерянная собственником виндикация, потерянный им иск о собственности. Inten-tio в исковой формуле идет на dare oportere.
Переход права собственности и потеря виндикационного иска имеет, однако, место вовсе не в одних только случаях передачи собственности заемщи-

- 62 -
ку денег. Ровно тоже наступает и тогда, когда я не ради кредита совершаю datum, и causa, которою условливалось это мое действие, оказывается недостаточной по той или другой причине, например я уплатил по ошибке. Здесь точно также в замену виндикации, которую я все-таки утратил, даются такие же строгие иски; в указанном нами примере condictio indebiti, далее condictiones ob causam datorum, sine causa, ob injustam causam и проч. В таких случаях ошибка или другой недостаток заступаете место доверия, лежащего в основании займа (стр. 525 общая картина кондикций, которую мы здесь не будем рассматривать).
Все эти случаи, в которых дальнейшим образом применяются condictiones, имёют между собою общее то, что в них происходить расширение имущества одного лица на счет другого или изначала без основания, или когда впоследствии основание теряет силу.
К этому ряду случаев, которые служат, так сказать, типическими, Савиньи присоединяет ряд других, где тоже имела место condictio. Для нас ближайшим образом важна стипуляция. Что стипуляция имела своим последствием condictio, — в этом нет сомнения. Но выдерживает ли критику та конструкция, которую установил Савиньи вообще для кондикций? По-видимому, говорить он, здесь нет никакой аналогии с займом, ибо стипуляция направлена не на возврат данного, а на обещанное новое действие.
Этим, можно сказать, косвенным путем, Савиньи, побуждаемый заранее установленным им учением о строгих исках, приходит к определению природы стипуляции, как фингированного займа. Мы не ищем поверки этого предположения, которое увлекло Савиньи к разыскании исторической связи стипуляции с nexum. Он имеет предшественников (Либе высказывал тоже самое, только как гипотезу, стр. 4 и след.) и последователей в этих изысканиях. Для результатов нашего исследования эти всегда сохраняющие гипоте-

— 63 —
тический характер задачи не имеют определяющего значения. Есть ли стипуляция в своем основании фингированный заем или нет, — это вопрос только о первоначальной фазе ее развития, а вовсе не о природа вполне определившегося явления, с каковым мы имеем дело, когда рассматриваем корреальное обязательство, возникающее посредством стипуляции. Исследование Савиньи имеет очень важное значение там, где оно дает исходные точки для изучения системы кондикций.
В дальнейшем движении литературной обработки вопроса, как опыт и направление исследований Савиньи с одной стороны, так и более широкая точка зрения, установленная Либе для изучения формальных контрактов в противоположность с материальными, с другой, Савиньи очень скоро и непосредственно, Либе гораздо медленнее и позже нашли себе продолжателей. Мы остановим наше внимание на тех и других явлениях, но несомненно, что главным образом поставленный Либе вопрос о природе формального обязательства открывал самые обширные перспективы в область исследования коренных свойств этого вида прав. Можно сказать, что у Либе ) определился со всем иной размер вопроса, чем было до него. Исследование Либе было не только критического характера, но сверх того его критика была обращена к явлениям историческим и практическим. От этого метода исследования позже часто уклонялись, уходя, как Дельбрюк, в темные области так называемого националь-

64
ного сознания, отличающего-де совершенно римский гений от гения германского, или еще более неопределенные сферы философских и теологических размышлений, как Кунце. Но, говорим мы, размер вопроса был ясен. Если критика юристов должны подлежать влияния формализма и материальных начал на юридические образования обязательств, то где признаки тех и других в римской и современной системе, что такое обязательство в гражданском юридическом обороте, способно ли оно стать предметом обмена, как вещь материального мира, как следует разуметь римское учете о непреемстве в обязательствах, из которого Мюленбрух сложил каменную стену, отделявшую явления современного оборота с требованиями от римских форм, где, наконец, понятие обязательства? ) Вот целое поле вопросов, которые, поднявшись вдруг в литературе, возбудили даже в теологическом Кунце опасение бури. И в самом деле, сила литературного движения во всех направлениях есть почти превозмогающая, и мы без преувеличения говорим, что едва ли возможно отдельному лицу с одинаковым вниманием следить за всем, что происходить в разных фазисах развития этого движения. ) Несомненно, что преимущественно те труды, которые имеют наиболее солидную постановку на почву исторического и практическая исследования, и те
— 65 —
результаты, которые сводятся к психическим основам явлений, заслуживают особого внимания и изучения. И так, ближайшим образом для нашего вопроса, вскоре после Либе и Савиньи, Гнейст ) писал о формальных договорах. Гнейст в исходной точке зрения сходится с Савиньи, считая то же весьма важным для существа стипуляции ее связь с nexum и скрытую в ней природу фингированного займа (стр. 186). Мы увидим дальше, что стипуляция имела место там, где ни о каком займи не может быть речи (spondes-ne Stichum mihi dare?). По мнению Гнейста, стипуляция возникает или ради дара, — тогда ее causa заключается в ней самой; но рядом с этим она может иметь место ob causam praeteritara или ob causam futuram, и вот именно тут, в вопросе об отношении материальной основы обещания к его силе, Гнейст существенно расходится с Либе, и мы думаем, что этим он совершенно заслоняет себе возможность правильно определить функцию стипуляции в истории развития римской системы обязательств. Дело в том, что все внимание исследования сосредоточено на модификациях стипуляции в преторском праве, в котором, по мнению Гнейста, фикция займа исчезла, и стипулятор должен был всякий раз доказывать существование материальной основы, на которой держится обещание! С этим вместе формальная природа стипуляции теряет всякий характер, и целая масса явлений исторического развития римского обязательственного права ) остается без всякого освещения. Сам Гнейст приходит к тому результату, что это явление существующей формально и без всякой связи с материальной основой не имеющей никакого со-
66
держатя (subhtantia obligationis deficit) стипуляции есть в высшей степени замечательное и — мы прибавим — совершенно невозможное. Возможно утверждать, что у самого Гнейста взгляд его на природу стипуляции является не вполне выдержанным, ибо там, где он говорит об общих элементах сделки, независимо от того, какой (традиции или стипуляции), там он не только близко подходить к Либе, но гораздо счастливее его сводит основу силы сделки к психическому моменту, к воле лица, проявляющей себя в слове, в действии, в письме, словом вовне.
Ближайшим последователем Гнейста ) можно считать Геймбаха ), который исследует вопрос о формальных обязательствах в связи с понятием creditum и, вообще говоря, подчиняет формальный момент стипуляции реальному.
Любопытно, что Савиньи, в исходной точке зрения на развитие стипуляции так близко подходящей к этой группе писателей, в своем позднейшем сочинении об обязательствах выражает следующее мнение: во всякой сделке, говорит он, возможно различить положительные условия ее бытия и силы; их-то и должна представить теория, и они должны быть раскрыты в приложении к действительной жизни. Независимо от этого можно представить себе более или менее случайные недостатки или препятствия, которые, там где они есть, исключают, даже при предположения тех положительных условий, действительность
— 67 —
сделки совершенно или отчасти. Отсутствие таких возможных, случайных препятствий справедливо обозначить именем отрицательных условий сделки. Вило бы, однако, совершенно не логично и, так сказать, противно цели основательного уразумения природы юридического отношения сопоставлять эти негативный условия, имеющие совершенно исключительную природу, с положительными и рассматривать те и другие как однородные. В таком нелогическом способе действия Савиньи упрекает предлежащее учение, насколько оно выставляет возможность кондикций (indebiti и пр.) против стипуляции как основание, по которому стипуляция, как формальная сделка, только тогда имеет всю свою силу, когда ей предпосылается ее causa.
Савиньи, к удивлению, однако не оценивает всей практической важности различия взглядов,) и напротив, готов дать всему спору смысл только теоретического состязания. Мы сейчас же будет иметь случай убедиться, в какой мере это ошибочно.
В то время, когда протест против непрактичесекого направления юриспруденции выражался со всей настойчивостью и открывал поле многочисленным попыткам иногда то же существенно доктринального характера, ) в это время практический характер вопросов раскрывался именно там, где его всего меньше подозревали настоящие теоретики. В условиях этого движения, в середине пятидесятых годов, мы
- 68 —
можем отметить два обширных литературных труда, прямо относящихся к нашему вопросу, из которых каждый может служить восполнением другого, — это сочинения Бэра и Шлезингера ). Если мы присоединим к этому позднейшее сочинение Гиртаннера (о стипуляции) и Кунце (о сингулярной сукцессии), то перед нами раскроется во всем размере картина вопроса о природе стипуляции, и мы будем в состоянии легко осмотреться в обширном круге задач, которые все как к центру сходятся к этой главной теме исследований. Кунце, в конечном результате, дает только чувствовать общие моменты вопросов в институтах, с первого раза не представляющих никакой необходимой связи один с другим. Новация и корреальность, цессия и перевод долга, античный и современный взгляд на право, и критическая, постановленная выше того и другого точка зрения на явления не только права, но и всей области духа, и все это в форме непрерывного дифирамба на пространстве слишком 400 страниц! Отвлеченнейшая точка зрения, которая помогла Кунце поставить в связь многообразные, внутренне-соприкасающиеся явления (для нас это была наиболее инструктивная часть его труда), если можно так выразиться, выместила себя на исследовании подробностей и практической стороны вопросов, почти повсюду мало исследованных и слабо разъясненных. В этом последнем отношении весь результат труда Кунце легко свести к немногим, совершенно не привившимся в литературе новым, искусственным терминам, которые опять один он принимает в свой обширный учебник.
В совершенной противоположности с этим вся деятельность Бэра, сосредоточенная около тех же ин-
- 69 —
тересов, расположилась в ближайшем отношении к явлениям практики в отдельный группы вопросов, и целый ряд отдельных капитальнейших монографий, о цессии, о договоре признания, о так называемых договорах в пользу третьего (Бэр не считает название удачно выбранным), явился как совершенно зрелый плод практического, исторического и критического изучения дела, оказавший очень быстро влияние на законодательство и практику, при том в вопросе самого коренного для всей системы обязательств свойства. Гораздо менее важный во всех этих отношениях, но в особенности для истории римских обязательств очень значащий труд принадлежит Гиртаннеру, который еще прежде нашел себе точку отправлены для изучения отвлеченных от материальной основы обязательств в институте поручительства и теперь возвратился к своей задаче, чтоб показать в обширном виде отличительные признаки римских форм обязательственного права.

стр. 1
(из 5 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>