<< Предыдущая

стр. 10
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

После нескольких минут замешательства обе женщины вспомнили конец этого стишка-скороговорки, а у Энн непроизвольно произошел мысленный процесс сортировки слов и их идентификации из общего звукового ряда, создаваемого скороговоркой.
Позже, когда Энн в некоторой степени стала избавляться от своей алексии, то же самое средство было использовано уже по другому поводу. Так, ее постепенно научили распознавать, а потом и произносить слова из различных скороговорок. Это вызвало интерес к словам, как написанным, так и произносимым.
Чрезмерная старательность, серьезность и готовность помочь очень раздражали Энн, и она делала все возможное, чтобы не дать сиделке помочь ей. Кроме того, Энн научилась мстить своей сиделке. Энн сама узнала от автора несколько скороговорок, которые раздражали женщину, так как она была совершенно лишена чувства юмора. Однако Энн была добрым человеком, и общее взаимопонимание между двумя женщинами было хорошим. Сиделка знала, что автор проводит курс лечения, хотя и непонятным образом. Эта женщина оказала большую помощь, буквально заставляя Энн прилагать все усилия, чтобы избежать чрезмерной заботы, что мотивировало еще более энергичные попытки делать все самой. Кроме того, эта компаньонка не могла понять того, что пытался сделать автор, очень беспокоилась по этому поводу и относилась к автору с большим недоверием. Наличие благоприятного раппорта Энн с автором буквально заставляло ее демонстрировать своей сиделке, что методы автора, хотя и не понятны, были хорошими и очень полезными.
Однако Энн устала от этой женщины и однажды честно призналась автору: «Она хорошая – делает правильно (подчиняется приказам автора) – невеселая работа – ей нужно уйти». Это была изнурительная для нее попытка высказаться, хотя она и огорчала Энн по двум причинам: увольнение сиделки и необходимость противоречить автору. С ее просьбой согласились только после многочасовой беседы с ней относительно того, чему ей удалось научиться, когда ее расстраивала эта женщина, и тогда автор объяснил Энн некоторые из причин того, почему он считал отрицательные эмоции такими полезными для нее, а также почему ей не говорили об этом раньше. Кроме того, автор сделал ряд комических, шутливых замечаний относительно отсутствия у женщины чувства юмора, напомнил Энн о том, как она мучила эту женщину своими смешными скороговорками и тут же указал ей, что женщине всегда удавалось «сделать ничью» в их почти спортивной борьбе. Энн не знала, как тщательно следил автор за ходом событий ежедневно, как он обсуждал их с ее сиделкой и давал ей инструкции, как «отомстить» Энн и сравнять счет.
Соответственно, обе женщины были очень довольны, когда автор отпустил эту сиделку, так как он считал, что ему нужно создать новые условия для процессов мотивации и обучения.
После беседы с мужем была найдена четвертая сиделка. Это была молодая девушка, послушная, но в целом весьма незаинтересованная всеми этими процедурами, однообразными отчетами и действиями в кабинете автора. Энн часто сердилась на нее, но не могла обнаружить каких-то прямых ее ошибок за исключением полного отсутствия интереса. Она несколько раз говорила автору, что была бы рада, когда достаточно поправится, избавиться «от этой девушки, у которой мысли бродят где-то далеко». Вопрос не стоял о том, где «бродят мысли» у самой Энн. Все интересы Энн были сосредоточены на выздоровлении, и она недолюбливала всякого, который был бы послушен, но не заинтересован в том же. Таким образом, Энн оказалась в положении, которое вынуждало подтвердить ее улучшение, так как ее раздражало, даже приводило в гнев отсутствие интереса у сиделки и ее бессмысленное послушание.
Тогда была найдена пятая сиделка. Это была пожилая женщина, погруженная в свои собственные интересы, делающая все очень медленно. Причем, по словам Энн, сиделка считала все процедуры автора смешными, бесцельными, бесполезными, даже глупыми. Однако были приняты меры для того, чтобы она честно выполняла свои обязанности, и Энн, в частности, очень нравилось, когда автор назначал ей выполнение особо нелепых заданий. Ей также доставляла наслаждение общая антипатия этой пожилой женщины к этим ситуациям и обязанностям, и она особенно гордилась, когда ей удавалось добиться заметного улучшения, чтобы продемонстрировать это своей пожилой сиделке, что автор, которого Энн постепенно полюбила, был прав, применяя свои методы, а сиделка ошибалась. (Мнение Энн и ее эмоциональная реакция на эту сиделку были, вероятно, жизненно важны для нее в значительно большей степени, чем процедуры автора, так как они усиливали мотивацию у пациентки.)
В это время Энн придумала для себя одну вещь, состоявшую в том, что, когда она не сможет сказать какое-то слово, она будет «обходить его». Автор согласился, но с одним условием, что когда она не сможет назвать возраст своего сына, она будет считать и останавливаться на нужной цифре. Но Энн сама изобрела этот метод, и когда она запиналась на слове, например, «масло», стоящее на столе, она вставала со стула и долго бродила среди мебели в комнате, потом садилась и говорила: «Передайте мне, пожалуйста, эту желтую штуку!», указывая на масло. Чего не понимала Энн, так это то, что, когда она не могла произнести какого-то слова, а потом бродила по комнате вокруг мебели, она косвенно и непроизвольно добавляла слова к своему маленькому словарю и удлиняла свои предложения. Таким образом, не будучи в состоянии произнести слово «масло», она, в соответствии с процедурой, которую изобрела сама, мысленно произносила, не понимая этого: «Я должна встать и сначала обойти стул, а потом дойти до конца стола, пройти мимо тахты, открыть и закрыть дверцу холодильника, а потом вернуться к столу и сказать: „Передайте мне, пожалуйста, эту желтую штуку!“» То, что происходило в самом деле, ей было неизвестно, и никаких вопросов ей не задавалось. Она страдала от мозговых нарушений и выздоравливала с помощью необычных методов. С точки зрения эксперимента следовало бы поподробнее расспросить ее, но перед автором стояла одна цель – лечение, а не упорядоченный научный эксперимент. Однако автор намеренно попросил нескольких здоровых испытуемых сделать то, что делала Энн в соответствии с ее собственными рассказами и рассказами сиделки, когда та ходила в поисках слова по комнате. Эти субъекты должны были подробно рассказать о своих мыслях при выполнении этого задания. Естественно, они начали свое объяснение с того, что говорили: «Я, конечно, не мог удивляться тому, зачем вам это нужно, но я решил пройти вокруг чайного столика, а потом пройти к книжному шкафу, обойти ковер на полу и подойти к радио». Афазия у Энн носила моторный характер. Вероятно, ее мыслительные процессы были сходны с процессами у нормальных субъектов. Во всех случаях она возвращалась к столу с одним и тем же замечанием: «Передайте мне пожалуйста, вот эту желтую штуку», вместо того, чтобы сказать коротко: «Масло передайте!», «Желтую штуку передайте!»
Эта сиделка всегда очень скучала на сеансах в кабинете, не пытаясь даже скрывать этого факта, и автор использовал это полунегодующее, полунасмешливое отношение Энн к ней, заставляя их выполнять различные «упражнения». В частности, Энн очень нравилось, когда автор сводил ее неспособность говорить в самом начале к простому утверждению, которое всегда приводило в негодование ее сиделку, что любой маленький ребенок может произносить первые слоги слов «ма» «па», «да», и Энн тоже может делать это. Эти первые упражнения сначала тоже вызывали гнев у Энн, и их редко использовали во время сеансов. Однако она с удовольствием занималась этим именно с этой сиделкой, даже распространив их от незначащих слогов до детской речи. Причем все это Энн делала намеренно, чтобы позлить компаньонку за ее критику автора.
Еще одним шагом вперед, который показался автору очень важным, был поиск метода для возможной коррекции алексии.
Автор знал, что пациентка необоснованно считала, что это невозможно исправить, и, следовательно, был использован косвенный метод. Ей дали карандаш и бумагу и велели написать свое имя. Пациентке сказали, что, поскольку ее афазия была связана как моторными нарушениями, так и с нарушениями зрительной памяти на слова, а причиной алексии также являлось нарушение зрительного восприятия, то нужно использовать моторные навыки, которые не связаны со способностью читать, но помогут восстановить эту способность.
Она очень неразборчиво написала свое имя. Она смогла вполне разборчиво назвать свое имя по буквам, но не смогла называть написанные буквы, хотя ей показывали по одной букве. Она смогла узнать свое написанное имя и уменьшительное имя своего мужа. Она не только не узнала свою фамилию на бумаге, но даже такое простое слово как «кошка».
Ей была дана команда взять в каждую руку по карандашу и, держа карандаш в положении для письма, написать на бумаге свою фамилию обеими руками одновременно. Она тут же заметила, что ее левая рука пишет в обратную сторону и тут же заинтересовалась выведением отдельных букв обеими руками, так как записи, сделанные левой и правой рукой, качественно несколько отличались, что было связано с остаточными явлениями правостороннего пареза.
Это было одно из специальных упражнений, придуманных автором, которое пациентка изменила так, чтобы его запутать и в то же время подчиниться его инструкциям. Автор приказывал ей написать свое имя, имена членов своей семьи, место рождения.
Кроме того, зная, что она страстный бейсбольный болельщик, ей дали команду написать обеими руками одновременно на нескольких страницах заявление, что ее любимая команда проиграет. Она это сделала с большой неохотой, даже с отвращением. Потом однажды она вошла в кабинет с широкой торжествующей улыбкой на лице, держа в руке целую пачку листов бумаги, покрытых заметно улучшенными записями. Автор, увидев выражение лица Энн, взял у нее листки с намеренно небрежным видом. На лице Энн сначала появилось выражение удивления, а потом ярости, а затем она нетерпеливо потребовала: «Прочтите их». Автор ответил, что у него достаточно бывает затруднений даже при чтении своих собственных записей. Так как ее секретный план был так легко опровергнут, Энн с яростью вырвала листки у автора и легко прочла: «Команда Х выиграет. Я надеюсь, другие команды проиграют». В общем, она написала и прочла вслух десятки различных предложений, идущих вразрез с первоначальным требованием автора, что ее команда проиграет и т. д. и т. п.
У нее намного повысилось настроение, и автор быстро приказал ей, чтобы она написала разные неприятные вещи в отношении тех лиц и предметов, которые ей нравились. Она получила большое удовольствие, поступая вопреки этой команде, и записывала левой и правой рукой одновременно хвалебные замечания и, запинаясь, но с каждым разом все меньше, вслух зачитывала их. Ей нравилось такого рода неповиновение, и в то же время она гордилась тем, что почерк у нее улучшается и повышается ее способность узнавать отдельные буквы и слова.
Ей дана была газета, и автор попросил прочесть отчет об игре ее любимой бейсбольной команды. Она тщетно пыталась сделать это. Тогда автор взял из ее рук газету и прочел вслух эту заметку, изменив ее таким образом, что она превратилась буквально в сплошное ругательство. Пациентка вырвала газету у него из рук и, запинаясь, плохо выговаривая слова, прочла ее правильно, наполовину смеясь, наполовину сердясь на автора. Это средство послужило тому, чтобы убедиться, что она может читать, если довести ее до состояния «сумасшествия».
Конечно, автор нашел еще ряд других средств, которые были вариантами только что описанных приемов и которые помогали устранить ее равнодушие и скуку и держать пациентку постоянно в напряжении, в состоянии готовности, раздраженной и расстроенной, и в то же время поддерживать в ней надежду и уверенность в успехе лечения.
К ноябрю 1956 года ее на два месяца отправили домой, и она вернулась на лечение в январе. Этот курс лечения занял два месяца – январь и февраль. Когда она приехала на лечение, то оказалось, что она за это время утратила некоторые навыки из-за холодной погоды, которая стояла в это время в ее родном городе. Но в результате второго курса психотерапии улучшение наступило быстро и превзошло прошлые достижения.
Она снова вернулась домой, и ее друзья не замечали афазии, хотя семейный врач отмечал некоторые ее признаки. Алексия сохранялась, но уменьшилась в значительной степени. Автор потребовал, чтобы она писала ему раз в неделю письма, что было очень трудно для нее, а потом некоторые из них возвращал ей с требованием исправить отмеченные ошибки и вновь прислать их автору. Она негодовала по поводу такого оскорбительного отношения и отправляла письмо назад с пометкой: «Это в счет письма этой недели».
Автор не засчитывал ей письмо, если она не смогла найти ошибку, и наказывал пациентку тем, что заставлял найти пропущенную ошибку и написать другое, дополнительное письмо. Так она была вынуждена очень внимательно читать, одновременно выполняя моторные действия (письмо), так как в уме она прочитывала слова по буквам.
Очень медленно она начала читать вслух короткие рассказы своей младшей дочери. Хотя ее алексия была еще далеко не полностью устранена, но она могла читать и читала даже некоторые заметки в газетах.
Ее показали многим врачам, и она вместе с автором просила их назвать свой первоначальный диагноз, почти все они отмечали, что ее правая нога несколько менее подвижна, и утверждали, что у нее тромбофлебит. Один раз она, смеясь, заметила: «Вы правы, но только ошибаетесь. Только послушайте, как я произношу это слово, и вы догадаетесь». Потом она попыталась выговорить «тромбофлебит» и расхохоталась над своей неудачной попыткой, сказав: «Мне мешает моя афазия».
Она еще была несколько неуклюжа из-за остаточных явлений пареза, временами ощущала в значительное степени повышенную чувствительность и какую-то глубокую боль в правой половине тела, причем холодная погода и повышенная влажность усиливали приступы спонтанных болей. Она по-прежнему принимала кодеин в небольших дозах и очень редко успокоительное. Именно она уговорила мужа переехать в штат Аризона, но не в г. Феникс, где жил автор, а в Таксой. Таким образом, она не могла посещать автора каждый раз, когда наступало ухудшение ее состояния, но встречалась с ним раз в три-четыре месяца. В Таксое она обращалась за помощью к терапевту, которого уважала, и который ей нравился.
Она, по совету этого терапевта и самого автора, выполняла составленную ими ежедневную программу, если не считать некоторых особенно холодных зимних дней. В этот период года ей хотелось встречаться с автором раз в один-два месяца в качестве гарантии «что я все еще в порядке, и это просто холод, который делает все таким трудным». Она свободно развлекается, водит машину, выезжает на пикники вместе со всей семьей, делает покупки, но держит дома служанку для выполнения рутинных домашних работ.
Затруднения, возникающие при попытках сделать шаг назад, были скорректированы тем, что ее научили танцевать, что ей нравилось и раньше, до болезни. В танцах к ней присоединялись ее первые сиделки: Джейн – с явными трудностями, а вторая – весело и легко. Впоследствии Энн не испытывала никаких затруднений в танцах, когда к ней присоединялся муж.
Подъем и спуск по лестницам остался для нее тяжелой задачей, но переезд в другой город позволил им жить в одноэтажном доме. Однако с подъемом на 2-3 и даже 4-5 ступенек она справляется, если тщательно определит заранее число и высоту ступенек. Высокие лестницы она одолевает только с помощью посторонних.
Холод и повышенная влажность не только усиливают у нее симптомы таламического синдрома, но и уменьшают ее вкусовые ощущения. Это подтверждается тем, что она в эти периоды недооценивает или переоценивает качества приготовленных блюд, что обнаружили члены ее семьи, поскольку она была отличным поваром. В это время она осторожно накладывает в свою тарелку еду и старается съесть все, чтобы не потерять в весе из-за отсутствия аппетита.


Дискуссия

В данном случае дать анализ такого лечения и рассмотреть все рациональное в нем представляется очень трудным. Пациентка неожиданно тяжело заболела в самый счастливый период жизни, но не утратила своих умственных способностей. Беспомощность ее положения, периодически появляющаяся надежда, связанная с ее госпитализацией в известные клиники, и приступы полного отчаяния и безнадежности, бесполезные, хотя и с хорошими намерениями, явно неверные и неквалифицированные попытки со стороны ее друзей, коллег и родственников убедить ее в том, что «все идет хорошо», усугубляли ее депрессивное состояние, уже не говоря о сильной боли и физической беспомощности. Она все это понимала, но чувствовала себя беспомощной что-либо изменить, и ее ждало ужасное, жалкое будущее.
Она поняла, что диагноз «истерическая реакция на правосторонний парез» был неправильным, потом что осознавала, что ее боль объясняют таламическим синдромом, но понимала, что врач общей практики фактически нашел у нее признаки, которые противоречат мнению других врачей, что его мнение было более положительным и внушало некоторые надежды. Это взбодрило ее на короткое время, но потом все ее надежды были перечеркнуты, когда она вспомнила о том, как исчезли ее прежние приступы оптимизма.
Она согласилась встретиться с автором не очень охотно, вернее, равнодушно, но ее несколько взбодрили его интерес к необычному сенсорному разграничению болевых ощущений по средней линии и быстрое обнаружение у нее алексии, хотя ни в одной из известных клиник никто не обратил на нее внимания. Затем, как пациентка позже объяснила, на нее произвело сильное впечатление то, что автор прямо и открыто, в ее присутствии сказал, что у нее безнадежный случай, если только она сама не захочет, по-настоящему не захочет, поправиться, что он возьмется помочь ей только при абсолютном обещании с ее стороны выполнять все, что он потребует, каким бы нелепым ей это ни показалось, что теперь им обоим придется иметь дело с состоянием неразумной инфантильной неспособности, отбросив все разумные обычные средства. Следовательно, и обращение с ней будет таким, и в расчет не будут приниматься ни ее ум, ни научная степень, ни ее общественное положение.
Лечение будет ориентировано на ее беспомощное состояние, и будет использована любая возможная модель, любая реакция, которая у нее еще сохранилась, безотносительно к привычным социальным условиям. Автор потребовал, чтобы она дала торжественное обещание подчиняться ему во всем. Ей было просто и выразительно сказано, что все обычные средства лечения ей не помогли, и она ничего не потеряет, во всяком случае, если пройдет курс его лечения, и что лечение, составленное в соответствии с фактической реальностью, должно послужить на пользу, если она сама этого захочет. (Позже пациентка сказала, что это откровенное предложение оказать ей помощь, не обещая быстрого улучшения, заставила ее обрести надежду и согласиться помогать автору, несмотря на то, что предложенные им методы лечения вызывали у нее гнев, расстройство и антипатию.) Как она объяснила позже: «Большую часть времени мне все это казалось бессмысленным, но я не могла не заметить, что мне становится лучше. Но вы ужасно сердили меня, что, как я позже поняла, и помогло мне. Но сначала это было ужасно».
Можно предположить, что лечение этой пациентки оказалось достаточно успешным в соответствии со следующими процедурами:
1. Ее состояние было скорректировано не симпатией, сочувствием, заботой и вниманием, и не выполнением пациенткой предписаний, а сделалось невыносимым из-за веселой и очевидной глупости, намеренно выполняемой и реализуемой, с чем не мог согласиться ее интеллект и разум, и что стимулировало ее желание исправить, понять и научиться. Это усилило ее потребность избегать таких намеренно созданных недоразумений, которые хотя и расстраивали пациентку, но оно по своему характеру отличалось от того чувства уныния и безнадежности, к которому она так привыкла. Вместо этого она должна была активно действовать в возникающей ситуации. Каждый новый прием, использованный автором, предъявлял ей несколько другие, новые требования, большая часть которых приводила к активизации новых усилий, а не к вегетативному состоянию. Фактически, задача «съедать с тарелки дочиста», когда на эту тарелку накладывалась различная, не всегда вкусная, пища, часто служила для выражения ее самых глубоких эмоций негодования, которые заставляли ее чувствовать себя лучше.
Эмоции, сопровождающие каждое новое требование, для нее были гораздо полезнее, важнее, чем бесполезное отчаяние и безнадежность прошлого. У нее возникло желание отомстить, сделать что-то, изменить состояние вещей и по весьма разным причинам: гнева, удивления, замешательства, смущения, отвращения и т. д. Здесь не было одного какого-то преобладающего эмоционального состояния, вызывающего общий отказ от всего или отход от жизни, что происходило, когда она была в отчаянии, безнадежности и депрессии из-за ее нетрудоспособности.
2. Вербальное понимание основывается на разнообразных чувственных процессах. (Давайте возьмем пример с детьми, которые учатся считать. Путем бесконечного повторения они учатся считать точно до десяти.) Основываясь на работе с несколькими детьми, автор считает, что если предложить ребенку касаться ногтей на пальцах обучающего по очереди в такт счету, начав с мизинца, это намного облегчает задачу. Сочетание звуковых, зрительных, осязательных и словесных ощущений облегчает процесс обучения. Тогда переход к задаче отсчета пальцев, не касаясь их, не вызывает затруднений. Затем ребенку можно дать задание сосчитать по порядку костяшки, начав с большого пальца, но не касаясь их. Неожиданно задача становится трудной для него, пока ему не разрешат касаться пальцев. Потом можно сложить руки так, чтобы ладонь одной руки была обращена вверх, а тыльная сторона другой была обращена к ребенку, и он легко сосчитает до десяти, не трогая пальцев.
Переход от такого обучения к отсчету по порядку 10 мраморных детских шариков бывает легким. Затем положите один большой шарик куда-нибудь, но лучше всего в конце ряда из шариков и попросите ребенка сосчитать их визуально. Ответом чаще всего будет 9 маленьких шариков и один большой, а непросто 10. Затем нужно заставить ребенка сосчитать шарики, дотрагиваясь до каждого, и ответом будет 10, но один большой.
Кроме того, как человек учится считать, не шевеля губами? А у человека, обладающего чувством ритма (автор знает по личному опыту и по опыту знакомых), возникают сильные затруднения при подсчете быстрого ритмического отстукивания по столу. Однако он может считать гораздо быстрее и точнее, если на стол бросать пригоршню шариков быстро, но не ритмически.
Во время всего лечения автору на каждом сеансе приходилось держать наготове все новые приемы, которые бы соответствовали любым изменениям в ситуации, в состоянии пациентки, чтобы вовремя ввести новые ассоциации или оживить старые относительно всего вновь выученного.
Детский стишок о гороховой каше идеально подходил к данной ситуации. Он требовал от пациентки внимания, координации движений рук и ног, глаз, звукового внимания, активного моторного участия и, вероятно, он вызывал некоторые-идеомоторные и идеосенсорные движения, которые, весьма вероятно, индуцировала подсознательная речь.
Несомненно, то болезненное, раздражающее заикание, к которому намеренно и старательно прибегала сиделка пациентки, должно было вызвать у нее идеомоторные и идеосенсорные речевые действия. Нужно учесть и ту сильную естественную тенденцию заики тщательно выговаривать слова. Сюда, вероятно, входит и подсознательная речь, и эффективно усиленные речевые воспоминания, и соответствующие моторные воспоминания. Кроме того, это служило для возбуждения сильных защитных воспоминаний, желаний уйти от неприятностей вглубь себя. Афазия была неприятна ей, но оказалось, что есть выход, имеющий общее жизненно важное значение.
3. Ритмическое отбивание в такт музыке и прослушивание во время этого песен привели к идеомоторным и идеосенсорным речевым упражнениям, а особое комплексное сочетание отбивания ритма с правой и левой стороны и постоянный переход с левой стороны в правую сторону и наоборот должны были помочь появлению и дальнейшему развитию новых поочередных неврологических каналов для реакции на звуковые стимулы. Кроме того, тенденция напевать, воспринимать заново слова песни, слышанной много раз, стремление присоединяться к пению и расстройство из-за неправильного, не в такт музыке мурлыканья сиделки, вызвали, как оказалось, страстное желание и мотивировку для ее чувства самозащиты, так как у нее был отличный музыкальный слух.
4. Заметная потеря в весе у пациентки и требование, чтобы она съедала дочиста все с тарелки, послужило не только для ее поправки в весе – факт, который она могла почувствовать и оценить, как видимое доказательство ее улучшения, но и для того, чтобы ее ум оказался в состоянии страстного желания самой выбирать себе пищу вместо тщательного, но невкусного выбора, предлагаемого ее сиделкой. Ее аппетит, ее давно установившиеся вкусы в еде и ее потребность защитить их послужили для мотивации желания говорить и читать меню, чтобы она была уверена, что ее желания осуществятся.
5. Алексия, проблема, стоящая сама по себе, особняком, тем не менее связана с речью. (Понаблюдайте за движением губ у маленьких детей, когда они читают про себя.) Таким образом, ресторанное меню выполняло двойную цель, так как вызывало необходимость не только говорить, но и читать. (Как рассказывала позже Энн, первый обед в ресторане, заказанный для нее Джейн, которая воспользовалась ее беспомощной речью, алексией, пробудил в ней не только гнев, но и огромное желание отомстить потом Джейн. Это был долгосрочный план, что было уже само по себе ценно.)
Таким образом, расстройство из-за диеты, несмотря на то, что она начала набирать вес, не только пробудило у пациентки смесь самых разнообразных эмоций, но буквально заставило ее занять позицию для выздоровления, исправления ее алексии и афазии.
6. Выбор первой сиделки был просто очень удачным даром судьбы, но он подсказал возможность подбора различных сиделок, каждая из которых постепенно пробуждала к действию различные естественные модели реакций, характерных для Энн. Первая сиделка, быстро понимающая смысл ситуаций и использующая их, одновременно подчиняясь инструкциям автора, буквально, вывела Энн из состояния уныния и полного отчаяния, на место которого пришло огромное желание расстроить сиделку, что означало действовать, а не предаваться безнадежному унынию.
Вторая сиделка была выбрана как средство пробуждения у Энн собственных материнских, покровительственных эмоций. Она очень скучала по своей семье и ухватилась за вторую сиделку как за средство замены и изо всех сил пыталась делать все, чтобы автор не мог упрекнуть девушку. Кроме того, девушка оказалась хорошим гипнотическим субъектом, ей можно было сделать постгипнотические внушения, создающие особые ситуации, такие, например, как излучающие радость глаза при любом успехе Энн, или глаза, наполненные слезами, когда ей приходилось неправильно толковать то, на что показывала Энн пальцем, а не называла нужную вещь словом. Таким образом, благодаря наличию у девушки отличной постгипнотической амнезии, она и Энн объясняли все происходящие с ними события самой сложившейся на данный момент ситуацией, которая никак, по их мнению, не могла быть заложена автором. Кроме того, у Энн, относящейся к девушке чисто по-матерински, появился еще один тип отвращения к своим затруднениям, не только из-за того, что они мешали ей, но из-за того, что это огорчало других. Таким образом, мы смогли создать круг обстоятельств, в которых Энн могла действовать спонтанно и не приписывать их проискам автора. Энн хорошо знала, что Джейн и автор действовали сообща, но в присутствии этой девушки Энн приходилось брать ответственность на себя. Кроме того, послеобеденная сиеста, которую постгипнотическое внушение делало такой легко выполнимой, служила для «совместной релаксации». Энн была в восторге, следуя примеру девушки, что создавало чрезмерно теплую межличностную ситуацию, в которой пациентка была господствующей личностью, чего не было в ее отношениях ни с друзьями во время ее болезни дома, ни с Джейн. А у нее был сильный характер.
7. Третья сиделка выполнила важную роль, вынудив Энн решительно отказаться от любых попыток чрезмерной заботы, что вызвало решимость полагаться на саму себя как можно больше. Это незаметно продолжило работу, начатую предыдущей сиделкой.
8. Четвертая сиделка, благодаря ее чувству скуки и не заинтересованности, заставила Энн осознать, что она может сделать еще больше, чем она делала раньше, и что она сама может брать на себя ответственность и делать все, что ее попросят, и даже больше.
9. Пятая и последняя компаньонка, погруженная в свои собственные мысли и тревоги, со своей тенденцией ругать автора, не доверять ему, фактически оказала большую помощь. Она в значительной степени усилила чувство ответственности у Энн, заставила Энн занять позицию для оценки и признания степени своего улучшения и пробудила глубокое эмоциональное желание защитить автора от критики его методов. Тем самым Энн, сама не желая того, заняла позицию не только оправдания действий автора, но и старалась добиться от сиделки признания, что методы верны, что она начинает исправляться.
10. Упражнения по улучшению почерка сами по себе явились дополнительным специальным приемом особой сложности. Энн знала, что она пишет очень неразборчиво, а письмо правой и левой рукой одновременно заинтересовало ее, вызывало у нее любопытство и интерес.
Сначала ее левая рука писала более разборчиво, чем правая Это нравилось ей. Хоть она этого не сознавала, но это также заставляло ее пытаться читать свой почерк. Затем, когда ее заставили писать плохое о ее любимой бейсбольной команде, это дало ей прекрасную возможность отомстить автору за все, что он прямо или косвенно сделал против ее желания. Так была легко установлена межличностная связь между двумя взрослыми, а не взаимосвязь между врачом и инвалидом.
Пока Энн заставляли писать, она все больше убеждалась в том, что ее способность читать все более и более возрастает, что она оценила как собственное спонтанное улучшение. Так ее вера в себя усилилась. Критическое отношение к ее письмам вынудило ее читать их во время написания, но еще и проверять их, чтобы исправить ошибку.
Ей нравилось получать письма, но холодная безличная критика ошибок совместно с потребностью, связанной с первоначальным обещанием слушаться автора, заставляла ее не только прочитывать эти письма во время написания, но и перечитывать их после, чтобы избежать такой критики ее ошибок. Таким образом, возврат писем с оскорбительным требованием исправить ошибки, которые в письме не отмечались, а просто указывалось их количество, предоставил ей хороший шанс вновь отомстить автору, найти ошибки и вернуть исправленное письмо с торжествующим заявлением, что это очередное письмо трижды пересылалось по почте от нее к автору и обратно. Кроме того, Энн обладала сильным духом соперничества, и ее потребность выиграть в споре о письмах была поистине бесценной. (Теперь она диктует письма на магнитофон, что очень удобно, так как в ее правой руке еще сохранились остаточные явления пареза, а ее алексия дает о себе знать, особенно при письме.)
11. Декламация детских стишков, маленькое воспоминание о детской жизни, смущавшие ее случаи из прошлого, не только пробудили память о детстве, но и усилили все связанные механизмы поведения и обучения.
12. Можно утверждать, что успехи пациентки связаны с повышенным вниманием к ней. Однако, хотя многочисленные родственники, друзья и члены семьи с самого начала болезни уделяли ей особое внимание, это не предотвратило развитие вегетативного состояния. Кроме того, она получила высококвалифицированное медицинское обслуживание и уход. Но все это было основано на заботе, сочувствии, страхе и беспокойстве, готовности прийти на помощь и на отношении к ней как к беспомощному и безнадежному инвалиду, несмотря даже на то, что ее парез уменьшился. Такое внимание всегда сопровождалось сочувственными и подбадривающими уверениями и, следовательно, воспринималось ею как фальшивое, притворное, выражающее только пожелания других лиц. Все это, хотя и ненамеренно, подчеркивало ее инвалидность. Интеллектуальные способности пациентки позволяли ей понимать фальшь таких заверений, а сочувственную озабоченность воспринимать как подтверждение того, что ее ожидает полная инвалидность. Как уже автор говорил в самом начале, у нее была степень доктора наук и она обладала высоким интеллектом.
План терапии, составленный автором для нее и описанный им в данной работе носил совершенно противоположный характер. Автор не проявлял ни страха, ни озабоченности, ни тревоги, ни сочувствия. Он только требовал сотрудничества и твердого обещания полного подчинения. Вместо великодушия и сочувствующих уверений автор давал ей непонятные задания и намеренно изобретал ситуации, которые вызывали чувство расстройства, сопровождаемое сильными эмоциями мотивирующего характера, а не безнадежного отчаяния, ее не заставляли говорить, а создавали ситуацию, которая легко приводила к непроизвольным идеомоторным действиям и, что весьма вероятно, к подсознательной речи. У пациентки намеренно вызывали протест и гнев, что заставило пациентку в целях самозащиты стараться получить какое-то удовлетворение обычных, законных и разумных желаний и забыть об отчаянии. Например, когда ей давали морковь вместо банана, это не только вызывало ярость, но у нее повышалось желание заговорить и потребность преодолеть свою беспомощность, так чтобы она могла отомстить хоть как-то, что позднее она и делала. Однако ее не просили начать говорить, чего, как она знала, она не могла. Вместо этого создавалась ситуация, которая через силу и напряженность ее эмоций вынуждала ее искать какие-то средства и меры удовлетворения ее желаний и потребностей. Ее также не заставляли учиться делать шаг назад, не падая. Вместо этого было хорошо использовано ее материнское побуждение защитить вторую сиделку от недовольства автора, связанного с ее относительным неумением танцевать. (Постгипнотическое внушение, сделанное автором сиделке, создавало у нее некоторую неуклюжесть в танцах.) Следовательно, умение делать шаг назад легко и свободно составляло только незначительную и неопознанную часть ее эмоциональной связи с этой юной девушкой.
Таким же образом, в одновременном письме правой и левой рукой, особенно предложений, носящих оскорбительный характер для ее личных симпатий, пациентка не смогла узнать одну из форм речевого корректирования ее алексии. Для нее это была механическая задача, многократно повторяющаяся и монотонная, задача, которая инспирировала ее восстать, наконец, против автора и сердито прочесть прямо противоположное тому, что только что, намеренно неправильно, прочел он.
Так же обстояло дело и с другими проявлениями индивидуального внимания, которое она получила. Все они были сознательно и ненамеренно управляемы и направлены на пробуждение любых способностей и всякого рода реакций, которые у нее могли быть или появиться без учета общественных условностей и правил «приличного» поведения, но только такое ответное, реагирующее поведение могло бы привести к восстановлению прежних моделей нормального поведения. Однако характер ее специфических реакций не всегда принимался и не мог быть принят. Ее благополучие было главной целью лечения, а не сочувствие, понимание и даже общепринятые правила приличия. Вероятно, наилучшим примером для иллюстрации будет случай, когда Энн старательно, медленно и с явным огорчением скрещивала свои ноги, пытаясь уменьшить свою глубокую спонтанную боль. Когда она закончила выполнение этой задачи, автор иронически продекламировал детской стишок: «Я вижу Лондон, я вижу Францию, я вижу чьи-то штанишки». Та легкость, с которой Энн вернула ноги в прежнее положение, не осознавая болезненности ощущения, была обескураживающим открытием как для нее самой, так и для ее компаньонки. Позже Энн, вспомнив этот случай, сказала, запинаясь: «Пом-ню-шта-ниш-ки под-ви-ну-ла ноги – быстро нет-боли».
Другие маленькие многочисленные инциденты, наподобие этого ведущие к появлению сильных эмоций и автоматических реакций поведения, несомненно послужили восстановлению и усилению нормального ответного поведения и вынудили ее поверить в собственное выздоровление и восстановление латентных способностей реакции в ожидании адекватных стимулов.
13. Гипноз и гипнотические методы, обычно косвенные и неожиданные, часто использовались для фиксации ее внимания на терапевтических идеях и понятиях. Путем такого применения гипноза ее внимание направлялось и контролировалось, а возможные требования для обычных «ощутимых» инструкций были заранее запланированы. Симпатия, которая у нее возникла в отношении автора, медленный, но постепенный прогресс, который она могла увидеть и почувствовать, служили совместно с гипнозом тому, чтобы предотвратить смешение в ее ежедневных размышлениях сомнений и тревог с тщательно разрабатываемыми автором полезными идеями. Так, она стала союзником автора, а любые сомнения, вопросы были оставлены сиделкам.
Даже сейчас, семь лет спустя, она чувствует себя «иначе», находясь в кабинете, и ее поведение дает основания предположить, что здесь она погружается в транс. (По терапевтическим причинам не было сделано никаких попыток протестировать ее.) Однако это, кажущееся гипнотическим поведение совершенно отсутствует в комнате ожиданий, и она легко и просто общается с автором и с другими людьми. В этой связи нужно сделать и другой комментарий. Около года назад она встретилась с автором в Таксонском аэропорту и пригласила его к себе домой, чтобы получить дополнительное лечение. Сначала она вела себя как гостеприимная хозяйка дома, показала ему свой дом и сад, задала ему вопросы чисто социального характера приблизительно в течение целого часа. Потом, когда автор заметил «Я думаю, что у вас есть, что спросить у меня», – тут же у нее возникли фиксированная внимательность и отрешение от всего окружающего, что очень походило на ее поведение в кабинете.
14. Короче говоря, терапию, разработанную для решения основных затруднений у Энн, можно вкратце изложить следующим образом:
а) Изобретение приемов, которые смогли бы свести на нет ее пассивное отношение к жизни и ее вегетативное состояние, в котором у нее решающую роль играло чувство безнадежного, беспомощного уныния.
б) Применение таких средств, которые прямо или косвенно, используя ее удрученность и отчаяние, привели к возникновению таких сильных эмоциональных побуждений, которые послужили бы базой для пробуждения разнообразных моделей реакции и мотивировали стремление научиться.
в) Пробуждение мотивирующих сил и воспоминаний, которые когда-то играли определенную роль в ее развитии от младенческого возраста к нормальному взрослому состоянию.
г) Индуцирование и пробуждение к жизни душевной готовности и открытости восприятия к новым необъяснимым, возбуждающим любопытство идеям, которые заставили пациентку с надеждой смотреть на будущее, а не тратить свою энергию на безнадежное отчаяние в мыслях о счастливом прошлом. Почти постоянно меняющиеся действия, активность ради настоящего и будущего занимали ее ум и, таким образом, способствовали восстановлению утраченных и развитию новых навыков, вероятно, с помощью формирования новых и динамичных ассоциативных нервных каналов.

ГИПНОТИЧЕСКИ ОРИЕНТИРОВАННАЯ ПСИХОТЕРАПИЯ ПРИ ОРГАНИЧЕСКОМ ЗАБОЛЕВАНИИ МОЗГА (дополнение)

American journal of clinical hypnosis, 1964, No 6, pp. 361-362.

Совершенно очевидно, что в основе психотерапии случая, описанного в предыдущей работе, лежало использование эмоций пациентки. Каждый новый сеанс гипнотерапии в какой-то степени пробуждал эмоциональные реакции, позиции и состояния, иногда приятные, а иногда и отвратительные, и они были использованы как стимуляторы ее больших усилий, направленных на восстановление навыков, утраченных в результате тяжелого органического поражения мозга. В какой-то мере она в ходе терапии осознавала необходимость таких манипуляций и переносила это довольно легко, хотя зачастую и неохотно.
В то время автор думал о том, как повлияет на пациентку любая катастрофическая эмоция, связанная с семейными обстоятельствами, чьей-то болезнью или смертью, о чем на сеансах говорилось, как о весьма вероятных случайностях. Пациентка доказала, что она вполне может справиться с таким типом стресса. Однако мы не думали о проявлении такой ошеломляющей эмоции, связанной с катастрофой национального масштаба, какую ей пришлось испытать при известии об убийстве президента Кеннеди. Пациентка была страшной спорщицей и поклонницей покойного президента, и объявление о его смерти крайне отрицательно повлияло на ее состояние. Через несколько часов у нее вновь обострился таламический синдром, усилилась боль, появилась слабость, ухудшилась походка; в течение трех дней она потеряла в весе около 8 килограммов, поскольку процесс приема пищи для нее вновь оказался затруднительным. Она потом так описывала это состояние: «Я глотаю несколько кусочков, потом что-то случается, я теряю аппетит, я пытаюсь съесть еще один кусочек, у меня начинает болеть желудок, пытаюсь сделать еще один глоток, теряю вес. Я съедаю только один-два кусочка, подожду немного, пытаюсь сделать еще один глоток, ем все время понемногу, не должна терять в весе, но быстро теряю его, ужасно быстро, я так слаба, так устала, мне так больно, я совсем не сплю, почти так же, как когда я приехала к вам в первый раз, я боюсь, мне хочется лечь и никогда не вставать».
Ее привезли к автору через неделю после того, как вновь началось ухудшение. После того, как автору рассказали о случившемся, была быстро проверена ее способность говорить, читать и писать; оказалось, что здесь заметных потерь не было. Ее двигательные способности заметно ухудшились. Правосторонняя гиперэстезия резко повысилась.
Ее интерес к пище, что когда-то было предметом страстного желания, исчез. Даже разговор о ее прежде любимых блюдах вызывал у нее тошноту.
Ее прежние сиделки были косвенно упомянуты в разговоре, но это не вызвало у нее никакого интереса. Исключение составило упоминание о второй сиделке, робкой застенчивой девушке, которая пробуждала в ней защитные материнские чувства. К другим она проявила безразличие и даже антипатию, которая, как оказалось, была связана с последующими событиями, которые произошли в их жизни с тех пор, когда они были ее сиделками. (Она и ее муж поддерживали контакт с ними.) Еще более удивительными были перемены в ее отношениях к своему мужу и детям. В отличие от своей обычной материнской заботы, она проявляла безразличие ко всем, кроме самой младшей дочери, хотя и это отношение можно было назвать только легким интересом. Ее отношение к своему мужу было холодным, безразличным, что серьезно отличалось от чувства живой теплой любви, которую она испытывала к нему раньше.
Непроизвольное заявление мужа носило более информативный характер. Он сказал следующее: «Вам нужно что-то с ней сделать. Я уже однажды прошел через это, терял всякую надежду, всякую веру. Я наблюдал почти целый год, как она катится вниз. А сейчас она опять почти в том же положении, если не считать способности говорить, как когда мы впервые приехали к вам (1956 г.) У меня нет сил пройти через это снова, и у нее тоже. Сделайте что-нибудь, и сделайте это побыстрее. Заставьте ее есть. Она пытается, но не может. Заставьте ее почувствовать себя живой, в реальной жизни».
Вместо каких-то хорошо сформулированных и тщательно разработанных планов и поскольку пациентка становилась апатичной и беспокойной, автор отпустил мужа и начал с ней беседовать, живо обсуждая убийство президента, его возможные непосредственные и исторические последствия. Медленно, но эффективно у пациентки пробуждался интерес, сначала за счет почти грубой откровенности, а потом он поддерживался вдумчивым и широким обсуждением проблем, связанных с убийством президента.
Постепенно автор перешел к вопросу о заинтересованности младшего сына пациентки к этой проблеме, а затем к вопросу о склонности ребенка к перееданию и неправильных, требующих немедленного исправления дурных привычек питания, особенно избыточного потребления сладкого. Затем очень осторожно, косвенным путем пациентке внушили, что ее сыну следует подавать хороший пример поведения за столом, так чтобы он не съедал большой порции десерта перед мясом и овощами, и чтобы научить его правильному отношению к типу и качеству пищи. Обо всем этом говорилось очень долго, косвенно и очень осторожно, и в конце концов пациентка ушла из кабинета в более стабильном физическом состоянии, чем тоща, когда она вошла туда. Ее озабоченность и настоятельное требование, чтобы муж поскорее отвез ее домой для того, чтобы она смогла приготовить обед для младшего сына, явилось ярким контрастом тому поведению, с которым она вошла в кабинет.
Автор быстро и незаметно сказал ее мужу, чтобы он все ее действия, поступки и слова принимал как само собой разумеющееся, не задавал никаких вопросов и не строил никаких предположений. В дальнейшем боли у пациентки уменьшились до предыдущего низкого уровня, и уже не было явных показаний на наличие неадекватной реакции на нашу национальную трагедию. Очевидно, обращение к ее материнскому инстинкту, которое было таким эффективным в случае со второй сиделкой, снова оказалось эффективным приемом в пробуждении к жизни ее прежних навыков и забот. Месяцем позже пациентка снова была в хорошем состоянии, хотя еще и не набрала свой вес. Аппетит у нее был отличным, но ее муж заметил, что время от времени ей становится трудно глотать. Он рассказывал, что «в такие моменты ее лицо становится отсутствующим, кажется, что она забывает, где она находится, она не видит нас; потом как бы просыпается, но не знает, что с ней случилось, и продолжает есть. Я думаю, что она на какое-то мгновение впадает в состояние транса, поэтому никто из нас не говорит ей ни слова. Но она действительно что-то делает с ненормальным аппетитом мальчика».
«Она больше не расстраивается, и ее боли уменьшились. Я хочу сказать, что она вернулась к прежнему состоянию: единственное – она похудела на 10 фунтов (4 кг), может быть, чуть больше. Она в порядке!»
Нужно сказать, что на этот раз на работу с пациенткой было потрачено менее 4 часов.


Заключение

Значение эмоциональной травмы в нарушении адаптации индивидуума к реальной действительности признается всеми специалистами в области психиатрии и невропатологии. В этом уникальном случае тяжелое органическое поражение мозга удалось успешно корректировать в основном благодаря восстановлению утраченных и приобретению новых навыков, используя индивидуальные эмоциональные реакции пациентки. Национальная трагедия вызвала у нее сильную отрицательную эмоциональную реакцию с последующей декомпенсацией. Следует заметить, что даже случай смерти в ее семье и два других семейных серьезных несчастья не были ею так восприняты.

ГРУЗ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ПРИ ЭФФЕКТИВНОЙ ПСИХОТЕРАПИИ

«American Journal of clinical hypnosis», 1964, No 6, pp 269-271


Данный материал приводится потому, что в нем можно четко проследить за действиями врача при гипнотерапии пациентов такого типа, у которых ранее проводимое длительное, комплексное, традиционно ориентированное лечение не дало положительных результатов. Три пациента, о которых здесь будет рассказано, являются типичными представителями тех десятков больных, с которыми встречался автор в течение многих лет, и результаты их лечения были отличными, хотя автор занимался с каждым из них только один раз в течение одного-двух часов.
В каждом из этих случаев был использован гипноз специально для переноса тяжести ответственности за результаты терапии на самого пациента после того, как он сам пришел к заключению, что лечение ему не помогает, и что последним средством является «чудо» гипноза. Автор глубоко убежден что пациент, который верит в «гипнотическое чудо», принимает на себя ответственность за свое активное поведение во время всего периода лечения. Пациент волен использовать ту «маску», которую он сам себе выбирает, но ни автор, ни читатель не берут на себя ответственность утверждать, что успех лечения объясняется «гипнотическим чудом». Гипноз использовался единственно как способ, с помощью которого можно закрепить сотрудничество между врачом и пациентом, так как пациенты получают то лечение, которое они хотят. Другими словами, с помощью гипноза они могут приобретать навыки, которые позволяют им брать на себя ответственность за успех терапии и свою дальнейшую жизнь.


Случаи No 1 и 2

Автору позвонил по телефону мужчина, который заявил, что хочет с ним встретиться. Он отказался объяснить причины, сказав только, что это – «настоящий медицинский случай», и он предпочитает объяснить все лично.
Во время беседы он заявил, что у него болезнь Бергера (приступообразная парестезия нижних конечностей, возникающая при ходьбе – прим. ред.), диабет, стенокардия и гипертония. «Всего этого слишком много для такого многосемейного человека, как я, а мне всего лишь 50 лет». Он продолжал:
«Это еще не все. Я прохожу курс лечения у психоаналитика уже в течение 8 месяцев по 5 часов в неделю. За это время пришлось увеличить дозу инсулина. Я прибавил в весе почти 8 кг, еще больше увеличилось артериальное давление, а с 1,5 пачек сигарет в день я перешел к 4,5. Я все еще пациент психоаналитика. У меня с ним еще одна встреча в понедельник, но я оплатил его сеансы только до сегодняшнего дня. Он говорит, что постепенно вскрывает психодинамику моего саморазрушающего поведения. Я тоже думаю, что сам копаю себе могилу».
Потом он мрачно сказал: «Не будет ли это неэтичным для вас, зная, что я – пациент другого врача, провести мне сеанс гипнотерапии сегодня вечером? Мой психоаналитик не одобряет гипноз, но сам он мне ничем еще не помог».
Автор ему ответил очень просто, что с его точки зрения вопрос о профессиональной этике не имеет к данной ситуации никакого отношения вообще, что любой пациент (а это относится и к моим пациентам) имеет право обратиться за помощью к любому квалифицированному специалисту, что медицинская этика должна базироваться на благополучии пациента, а не на желании врача удержать, сохранить его для себя.
Потом ему приказали закрыть глаза и повторить свой рассказ с начала до конца, но рассказывать медленно, тщательно избегая этических вопросов, а вместо этого четко, определенно указать, чего же он хочет от автора. Все это он должен проделать медленно, вдумчиво, тщательно подбирая слова. И пока он будет это делать, одно лишь звучание его голоса введет его в состояние транса, в котором он сможет разговаривать с автором, слушать автора, отвечать на его вопросы, делать все, что его попросит автор, и что он сам, под сильным воздействием своих эмоций, найдет нужным сделать.
Пациент был ошеломлен такими инструкциями, но откинулся назад на спинку кресла, закрыл глаза и медленно начал вновь свой рассказ, но с нужными добавлениями. Вскоре его голос начал замедляться, затихать, что означало возникновение у него состояния транса, и автору пришлось сказать несколько раз, чтобы он говорил громче и отчетливее.
Он уже не упоминал ни разу о вопросе этики, но более подробно остановился на том, какое лечение, по его мнению, нужно ему пройти. Его попросили повторить это несколько раз, и каждый раз он делал это более позитивно, более выразительно и более подробно.
После четырех таких повторов автор указал, что он, как врач, не предложил никаких советов, не производил никаких терапевтических внушений, что каждый пункт в этом отношении исходит от самого пациента, и что он обнаружит, что под сильным воздействием того, что будет зарождаться в нем самом, он будет делать все, что сам для себя наметил. К этому он добавил, что пациент может запомнить любые выбранные им эпизоды из состояния транса, но независимо от того, что он запомнил и чего не запомнил, он окажется под сильным воздействием делать все, что сам составил для себя.
Его разбудили, был начат ничего не значащий разговор, и затем он ушел.
Спустя год, находясь в отличной физической форме, он привел с собой старого друга детства и очень быстро, коротко заявил: «Я правильно питаюсь, хорошо сплю, у меня нормальный вес, избавился от дурных привычек, мой диабет мало беспокоит меня, болезнь Бергера не прогрессирует, артериальное давление нормальное, я больше не посещал своего психоаналитика, мои дела обстоят гораздо лучше, я как заново родился, и вся моя семья благодарит вас. Ну, а этот человек – мой друг детства, он заработал себе эмфизему, у него очень плохое сердце; поглядите только на его распухшие лодыжки, а он „дымит как паровоз“. Он уже много лет находится под наблюдением врача». (Этот пациент, не успев докурить одну сигарету, начинал прикуривать вторую).
«Вылечите его так же, как вылечили меня. Я рассказывал ему, что вы говорили со мной так, что это полностью овладело мной».
Он ушел из кабинета, а новый пациент остался. В основном была проведена такая же процедура и почти точно такими же словами. После сеанса он ушел, оставив после себя сигареты.
Шесть месяцев спустя автору позвонил из другого города первый пациент: «Ну, у меня плохие новости, но вам не нужно беспокоиться. Джо умер ночью во сне от сердечного приступа. После того, как он ушел от вас, он больше не выкурил ни одной сигареты, его эмфизема стала намного лучше, он наслаждался жизнью вместо того, чтобы все время бегать за сигаретами, которые ухудшали его состояние».


Случай No 3

Рано утром автору позвонили по телефону. Мужской голос сказал: «Я только что понял, что состояние моего здоровья требует срочных мер. Когда мне можно будет к вам прийти?» Ему сказали, что автор сможет принять его через час. В указанное время в кабинет автора вошел 32-летний мужчина, курящий сигарету, и сказал: "Я – хронический заядлый курильщик. Мне нужна помощь. Я проходил курс психотерапии дважды в неделю в течение двух лет. Я хочу бросить курить, но не могу. Смотрите, я запасся шестью пачками сигарет на день, потому что боюсь, что они у меня неожиданно кончатся, а я не смогу купить. Мой психоаналитик говорит, что я делаю успехи, но раньше, когда я пришел к нему в первый раз, мне хватало 2 пачек в день.
Потом я медленно, постепенно увеличивал свой запас, и теперь он составляет б пачек в день. Я боюсь уходить из дома, не имея в запасе шести пачек. Я читал о вас. Я хочу, чтобы вы загипнотизировали меня от курения".
Его постарались убедить, что это нельзя сделать, но что автор хочет, чтобы он повторил свой рассказ еще раз, но на этот раз как можно медленнее, точнее, закрыв глаза, так, чтобы преобладало его подсознательное мышление (он окончил колледж), и что, когда он будет пересказывать свою историю, он точно, полностью, подробно укажет, что он хотел бы сделать относительно своего курения, но во время своего рассказа он может обнаружить, что впадает во все более глубокое состояние транса. Эта процедура и ее результаты очень схожи с двумя предыдущими случаями.
Два года спустя в кабинете автора вновь раздался телефонный звонок от этого человека, который просил о свидании на полчаса, хотя был согласен заплатить как за часовой визит. Он снова заявил, что его случай требует особого вмешательства.
Точно в указанное время он вошел в кабинет и сказал:
«Вы не узнаете меня. Вы меня видели только в течение одного часа два года назад. Я – мистер X, и я проходил курс лечения у психоаналитика по поводу чрезмерного курения, но в результате моя доза увеличилась до 6 пачек в день. Я не помню, что произошло, когда я был у вас, но я знаю, что с тех пор не выкурил ни одной сигареты. Удивительно, но я не смог прикурить сигарету даже для своей девушки, я пытался несколько раз, но не смог».
«Я вновь пришел к своему психоаналитику, и он взял на себя всю ответственность за мой успех. Я не стал ему говорить о вас. Я считал, что мне нужно ходить к нему, чтобы исправить некоторые недостатки моего характера. И вот я перед вами, человек с высшим образованием, а самое большее время, что я работал на одной работе – это три месяца. Я всегда могу найти для себя работу, но вот уже мне 34 года, а четыре года психоанализа дали только то, что на последней работе я работал только 5 недель. Но теперь мне предлагают работу с хорошими перспективами на будущее. Я бы очень хотел, чтобы вы помогли мне избавиться от этого недостатка, потому что я ушел от своего психоаналитика. У меня была и получше работа, чем та, что ждет меня сейчас, но ничто не может удержать меня. Боюсь, что это повторится и с этой работой. Теперь загипнотизируйте меня и сделайте что-нибудь со мной».
Автор перечел историю его болезни, чтобы освежить память. Была повторена та же процедура, старались повторить все как можно точнее, и он снова ушел.
Два года спустя он все еще находился на той «новой» работе и уже с год занимал довольно высокую руководящую должность. При случайной встрече автора с ним он сам рассказал об этом, а также о том, что он женат, стал отцом, и что его жена сама, по своей охоте, бросила курить.


Заключение

Три случая из длинного ряда таких пациентов ясно показывают преимущества такого использования гипноза как способа намеренного переноса с врача на пациента всей тяжести ответственности за проводимое лечение. Очень часто эта самая трудная часть психотерапии. У всех пациентов это удалось успешно осуществить. У них была длинная предыстория поиска помощи, но они тогда не могли взять на себя ответственность за принятие лечения. Кроме того, все пациенты такого рода, у которых терапия, проводимая автором была успешной, обладали высоким интеллектом.
При традиционной психотерапии очень часто делаются напрасные попытки заставить пациента принять на себя ответственность за свое собственное поведение и свое будущее. Это делается без учета сознательных представлений самого пациента. Абсолютной истиной для многих психотерапевтов является убеждение в том, что любые усилия со стороны пациента бесполезны. Однако это далеко не так.
Используя гипноз как метод намеренного и целенаправленного переноса на пациента его собственного груза ответственности за результаты лечения и заставив его неоднократно подтвердить в своих собственных мыслях, а затем вербализовать формулировки и желания, потребности и намерения на уровне своего подсознательного мышления, мы делаем цели лечения их собственными целями, а не тем, что просто предлагает им терапевт, которого они посетили.
Не всегда эта процедура бывает успешной. Многие пациенты, которым лечение необходимо, не могут воспринять его, пока у них не будет адекватной мотивации. Есть и другие, чья цель не более чем постоянное обращение за лечением, но не его восприятие. С этим типом пациентов гипнотерапия терпит неудачу так же, как и другие формы лечения.

МЕТОД ГИПНОЗА ДЛЯ ПАЦИЕНТОВ С НАСТОЙЧИВЫМ СОПРОТИВЛЕНИЕМ: ПАЦИЕНТ, МЕТОДИКА ЛЕЧЕНИЯ, ОСНОВЫ ЛЕЧЕНИЯ И ЭКСПЕРИМЕНТЫ

«American journal of clinical hypnosis», 1964, No 1, pp. 8-32.


Существует много типов трудных пациентов, которым нужна психотерапия, и все же они сопротивляются ее проведению, встают в оборонительную позу и всем своим видом, всем своим отношением показывают, что они не желают воспринимать лечение, хотя сами обратились за ним. Такой негативизм является проявлением их невротического отношения к восприятию психотерапии, а их неуверенность связана со страхом потери невротической защиты, и, следовательно, это является частью их симптоматологии. Поэтому такое отношение не следует рассматривать как активное, подсознательное намерение противостоять терапевту. Сопротивление проводимому лечению нужно принимать открыто и правильно, так как это жизненно важная коммуникация с частью их заболевания, и его можно использовать для внедрения в их средства защиты. Такое сопротивление – это что-то такое, чего не понимает сам пациент. Оно, скорее всего, вызывает у него эмоциональные нарушения, так как он часто объясняет свое поведение как неконтролируемое и нежелательное, а не как информативное представление о некоторых своих серьезных проблемах.
Терапевт, который понимает это, особенно если у него хорошая квалификация в гипнотерапии, может легко и часто очень быстро трансформировать эти формы поведения в хороший раппорт. При этом у пациента возникает ощущение понимания и он с надеждой ожидает успешной реализации своих целей.
Обычно эти пациенты консультировались у нескольких врачей, столкнулись с неудачами в лечении, и их затруднения стали еще больше. Один этот факт вызывает у них повышенную тревогу и заботу об удовлетворении их потребностей. При этом следует иметь в виду, что кажущееся недружественным начало терапевтической взаимосвязи, если врач будет рассматривать его как симптом, а не как защиту от врача, часто способствует более быстрому эффекту лечения.
Следовательно, терапевт помогает пациенту быстро и свободно выразить свои неприязненные чувства и отношения, подбадривая его откровенной восприимчивостью, внимательностью и своим желанием прокомментировать это так, чтобы вызвать и раскрыть чувства пациента на первом же сеансе.
Возможно, это можно показать на примере крайнего случая с новым пациентом, который, переступив порог кабинета, охарактеризовал всех психиатров так, как это обычно делают вульгарные, необразованные люди. В ответ он услышал: «У вас, конечно, есть причины говорить это, и даже больше». Подчеркнутые слова не осознаются пациентом как прямое намеренное внушение быть более откровенным, но они не очень эффективны. С большой горечью и негодованием, даже с презрением и враждебностью он рассказывает о своих неудачных, многократных и длительных попытках найти помощь у психотерапевтов. Когда он делает паузу, автор это просто комментирует: «У вас, должно быть, чертовски веская причина искать помощи у меня?» (Такое определение его визита опять остается для пациента незамеченным.)
Подчеркнутые здесь слова – не что иное, как часть кажущегося незначительным комментария, произнесенного на его языке. Он не осознает, что гипнотическая ситуация уже определена для него, несмотря на его ответ: «Не беспокойтесь, я не собираюсь скандалить с вами. Я заплачу вам хорошие деньги за работу надо мной, понимаете это? Вы мне не по душе, я знаю множество людей, которым вы не нравитесь. Единственная причина, почему я к вам пришел, это то, что я много читал ваших статей и понял из них, что вы можете работать с несимпатичными, вечно сомневающимися, неконтактными пациентами, которые сопротивляются всем вашим штучкам, которые вы будете пробовать на мне. Я тоже не могу ничего с этим поделать, я не верю в ваши штуки, поэтому либо пошлите меня к чертовой бабушке, либо приступите к делу. Но только никакого психоанализа. С меня достаточно этой ерунды. Загипнотизируйте меня; только я знаю, что вы со мной не сможете этого сделать вопреки всей вашей писанине! Ну, приступайте!»
Ответ дается автором несколько необычным тоном и с улыбкой: «Хорошо, замолчите и держите свой рот закрытым. Слушайте и старайтесь выполнять все. Я попробую на вас одну из своих штучек (пользуясь языком пациента), но буду делать это так быстро и так медленно, как мне это нравится». (Мое согласие на его лечение я стараюсь выразить его же словами, хотя в голосе не допускаю никаких неприязненных интонаций. Таким образом, пациенту говорятся жизненно важные вещи, но он это совершенно не осознает.)
Пациент усаживается и молча, вытаращив глаза, пристально смотрит на автора. Он не осознает, что уже находится под воздействием терапевтической ситуации. Наоборот, он считает, что проявляет неконтактное поведение. Закрепив и сконцентрировав таким образом его внимание, используется гипнотический метод, который разрабатывался годами при работе с трудными сопротивляющимися пациентами в размышлениях над тем, как трансформировать их собственные высказывания в жизненно важные внушения, эффективно направляя их поведение, хотя в то время они этого не осознают.


Метод и его рациональное зерно

Метод, который здесь будет описан довольно подробно, и который иногда используют дословно, буквально, без изменений, можно сократить или усилить с помощью повторов и уточнений в соответствии со способностью пациента отвечать или реагировать. Лучше всего изменить его так, чтобы включить в него стиль речи пациента, какой бы резкой, вульгарной и даже грубой она ни была. Однако автор при его использовании обычно очень быстро прерывает грубости, но часто прибегает к тем неправильным грамматическим конструкциям, которые характерны для речи пациента. Таким образом, свирепость пациента (выраженная лингвистическими средствами) незаметно устраняется, и пациент и врач общаются друг с другом на безопасном языковом уровне, по форме пригодном для пациента. Пациент не знает, как это случилось, он часто не ощущает даже, что это происходит благодаря его косности.
При этом он не располагает информацией, которая бы привела его к пониманию методов и уровней коммуникации; в этом нет необходимости.
Когда от агрессивного, антагонистически и враждебно настроенного, обороняющегося, неконтактного пациента получают достаточно материала, чтобы определить его неадекватное поведение, отношение к лечению и его тип личности, его прерывают замечаниями, которые носят смешанный характер положительного и отрицательного отношения и адресуются ему в той вербальной форме, которую он лучше понимает в этот момент. Однако в этих замечаниях скрыты различные, прямые и косвенные, но допустимые для данного, случая внушения, цель которых – направить реакции пациента в русло восприятия и понимания.
Пациенту, слова которого были процитированы в качестве примера, было сказано: «Я не знаю, войдете вы в состояние транса или нет, как вы просили». (Нужно хорошенько поразмыслить над этим предложением, чтобы распознать в нем все утверждения и отрицания, что практически невозможно сделать, когда слушаешь его.)
После такого вступления у него был применен специфический метод индукции, который был ни чем иным, как осторожным, тщательным объяснением, нагруженным прямыми и косвенными разрешающими внушениями и инструкциями, не всегда легко узнаваемыми. В данной работе эти внушения и инструкции будут подчеркнуты, чтобы читатель мог их легче понять. Вставки в скобках и пояснения даны только для читателя и, конечно, не являются частью самого метода.
«Вы пришли за лечением, вы просили гипноз, и то, что вы мне рассказали о своих затруднениях, дает мне основание предположить почти с уверенностью, что гипноз поможет вам. Однако вы очень убедительно заявляете, что вы – всячески сопротивляетесь гипнозу, что другим врачам, вопреки длительным попыткам, не удалось у вас индуцировать транс, что различные методы не дали никакого результата, и что уважаемые вами люди выражают неверие в гипноз, как в средство вашего излечения. Вы открыто выразили ваше убеждение, что я не смогу индуцировать у вас состояние транса, и с такой же откровенностью вы утверждаете, что убеждены в том, что будете сопротивляться всем попыткам гипноза, и что это сопротивление будет происходить вопреки вашему серьезному желанию и усилиям сотрудничать». (Сопротивляться гипнозу значит, что человек признает его существование, так как нет сопротивления несуществующему, а его существование уже подразумевает его возможность. Таким образом, вопрос стоит не о реальности и значении гипноза, а о сопротивлении ему пациента. Тем самым закладывается основание для применения гипноза, но так, чтобы направить внимание пациента на то, как он понимает свое сопротивление наведению транса. Следовательно, для гипнотической индукции используется любой метод, не распознаваемый пациентом.)
«Так как вы пришли за лечением и заявляете, что вы – вечно сомневающийся, неконтактный пациент, позвольте мне объяснить некоторые вещи, прежде чем мы начнем. Так, чтобы вы были само внимание ко мне, просто сядьте, поставьте обе ноги на пол, положив руки на колени, не позволяйте, чтобы ваши руки касались друг друга». (Это первый намек на то, что ухо слышит меньше, чем сообщается).
«Теперь, когда вы будете сидеть тихо, пока я буду говорить, просто поглядите на это пресс-папье, как на обычную удобную вещь. Глядя на нее, вы будете держать свои уши наготове, а это будет держать наготове вашу голову, и именно это удержит ваши уши наготове, а ведь именно вашим ушам я говорю все это». (Это первый намек на диссоциацию.) «Не смотрите на меня, смотрите на это пресс-папье, потому что я хочу, чтобы ваши уши были неподвижны, а вы двигаете их, когда поворачиваетесь, чтобы поглядеть на меня». (Большинство пациентов стремятся сначала перевести взгляд, но фиксацию глаз можно легко осуществить с помощью просьбы не двигать ушами, при этом редко приходится повторять эту просьбу более трех раз.) «Теперь, когда вы вошли в эту комнату, вы принесли с собой оба разума, то есть переднюю часть вашего ума и заднюю часть вашего ума». (Можно использовать и такие слова, как «подсознательное мышление» и «сознательное мышление», что зависит от уровня образования пациента. Таким образом, дается второй намек на диссоциацию.) «Теперь мне действительно все равно, слушаете ли вы меня своим сознательным разумом, потому что он не понимает ваших затруднений, в противном случае вас бы здесь не было. Поэтому я хочу говорить с вашим подсознательным разумом, потому что он здесь и достаточно близко, чтобы слышать меня, поэтому пусть ваш сознательный разум слышит звуки улицы или гул пролетающих самолетов, или звук печатной машинки в соседней комнате. Или вы можете размышлять над любыми мыслями, которые придут в ваш сознательный разум, систематическими мыслями, произвольными мыслями, потому что все, что я хочу, так это поговорить с вашим подсознательным разумом, и он будет слушать меня, потому что это в пределах слышимости, даже если устанет ваш сознательный разум (усталость ведет к незаинтересованности, рассеянности, даже ко сну). Если ваши глаза устанут, то их можно закрыть, но сделайте все, чтобы быть наготове и удержать (обезоруживающее слово касающейся мнимой угрозы, исходящей от гипноза) хороший мысленный или визуальный образ наготове в голове». (Неузнаваемая команда для появления идеосенсорных визуальных явлений, в то время как слово «наготове» дает пациенту некоторые гарантии безопасности.)
«Устройтесь поудобнее, и я буду разговаривать с вашим подсознанием, так как мне все равно, что будет делать ваш сознательный разум». (Эта неосознаваемое внушение, позволяющее отключить его внимание, которое следует сразу после внушения удобства и коммуникации только с его подсознательным мышлением.)
«Теперь, прежде чем можно будет выполнить лечение, я хочу убедиться в том, что вы понимаете, что ваши проблемы и затруднения не только просто понятны вам, но вы можете научиться понимать их вашим подсознательным разумом». (Это косвенное утверждение того, что лечение может достичь цели, и как оно будет выполнено, с более сильным подчеркиванием диссоциации.)
«В какой-то степени все знают, что люди могут общаться в словесной форме („разговаривать словами“, если имеешь дело с пациентами низшего образовательного или интеллектуального уровня) или языком знаков. Простейшим языком знаков, конечно, является то, когда вы киваете головой в знак согласия – „да“ или качаете головой в знак отрицания – „нет“. Все могут применять такой язык. Каждый может подать сигнал указательным пальцем „подойди“ или помахать рукой „до свидания“. Сигнал указательным пальцем в конце концов означает „да, иди сюда“, а сигнал рукой – „нет, не оставайся здесь“. Другими словами, человек может сказать „да“ и „нет“ головой, указательным пальцем и рукой. Мы все это делаем. Так можете и вы. Иногда, слушая человека, мы, сами не осознавая это, качаем головой в знак несогласия или киваем головой в знак одобрения. Это легко можно делать с помощью указательного пальца и руки. Теперь мне бы хотелось задать вопрос вашему подсознательному разуму, на который можно ответить простым „да“ и „нет“. Вопрос таков, что на него может ответить только ваш подсознательный разум. Ни ваш, ни мой сознательный разум, ни даже мой подсознательный разум не знают на него ответа. Только ваш подсознательный разум знает, какой ответ может быть передан, и ему придется подумать, прежде чем дать ответ „да“ или „нет“. Это может быть кивок головой, поднимание указательного пальца, допустим, правого указательного пальца вместо ответа „да“, а левого указательного пальца вместо ответа „нет“, так как это привычно для человека, у которого главной рукой является правая рука, и наоборот, если человек – левша. Может подняться правая рука или может подняться левая рука. Но только ваш подсознательный разум знает, каким будет ответ, когда я спрошу „да“ или „нет“. Но даже ваш подсознательный разум не будет знать, когда будет задан вопрос, ответит ли он движением головы или движением пальца, и ваш подсознательный ум будет думать над этим вопросом и решать после того, как сформирует свой собственный ответ, как он на него ответит». (Все это объяснение состоит главным образом из целой серии внушений, типа «придется подумать» и «решить». При этом ответное идеосенсорное поведение пациента совпадает с неизбежными проявлениями идеомоторных реакций, хотя здесь прямо о них не упоминается. Здесь только намек на них, а намекам сопротивляться трудно).
«Следовательно, в этой трудной ситуации, в которой мы оказались (это определяет своего рода родственность между пациентом и врачом), нам нужно сесть и ждать (поведение соучастия), когда ваше подсознательное мышление обдумает вопрос, сформулирует свой ответ и решит, как ему ответить: движением головой, рукой или пальцем». (Это вторая серия внушений и инструкций под маской объяснения. Кажется, что пациента не просят ничего делать, но, фактически, ему прямо приказывают быть пассивным и позволить появиться идеомоторной реакции на подсознательном уровне, указывая на то, что ответ может случиться в любой форме, что является еще одним определенным совпадающим результатом умственных процессов. Во всей этой процедуре используются подразумеваемые или косвенные внушения того, что сознательное мышление не будет осознавать деятельности подсознательного, в сущности, того, что у пациента возникает состояние транса.)
«Другими словами, я задам вопрос, на который ответ может дать только ваш подсознательный разум, и относительно которого ваш сознательный разум только догадывается, если вообще сможет: у него может быть только мнение, может быть, ошибочное, может быть, правильное, но только мнение, а не ответ». (Это, незаметно для пациента, уменьшает значение его сознательного мышления и является еще одним внушением состояния транса.)
«Прежде чем я задам этот вопрос, мне бы хотелось предположить две возможности: 1) ваш сознательный ум может захотеть ответить на вопрос; 2) ваш подсознательный ум может не захотеть, чтобы вы знали этот ответ. Мне кажется, и я думаю, что вы согласитесь со мной, что вы обратились за помощью к врачу по причинам, которые лежат вне сферы вашего сознательного разума, следовательно, я думаю, что мы должны приблизиться к тому вопросу, с которым я собираюсь обратиться к вашему подсознательному разуму за ответом. Таким образом ваши собственные глубокие подсознательные желания держат ответ вместе с вашим сознательным разумом и будут в равной степени защищены и учтены. По-моему, это очень справедливый и выполнимый путь решения чьих-то проблем». (Именно это пациент и знает и хочет от других, но совершенно не сознает, что этого честного и справедливого отношения он хочет и от самого себя.)
"Теперь, чтобы удовлетворить ваши потребности, я собираюсь задать вам вопрос, на который нужно ответить «да» или «нет» и быть готовым получить удовольствие от того, что ваш подсознательный разум ответил. (Это неузнаваемое авторитетное внушение с заранее сделанным заключением.) И, отвечая на него, пусть ваш подсознательный разум либо разделит ответ с сознательным разумом, либо будет противостоять этому; в общем, пусть будет так, как сочтет за наилучшее ваш подсознательный разум. Основным, конечно, является не соучастие или противостояние, а сам ответ. Дело в том, что любое соучастие или противостояние относятся непосредственно только к настоящему моменту, так как успехи в лечении, которые вы сделаете (также неузнаваемое авторитетное внушение под. маской объяснения), в любом случае раскроют ответ именно вам в тот момент, когда это сочтут наиболее удобным и полезным для вас. Таким образом, вы сможете быть уверены в том, что узнаете ответ рано или поздно, и ваши подсознательные желания состоят в том, чтобы получить помощь от лечения и удовлетворить потребности нужным образом в нужное время. (Это определяющее внушение, даваемое как объяснение, и это очень выразительное эмпатическое и положительное внушение.)
«Теперь о том, как ответить на этот вопрос? Словами? Едва ли! Вам придется тогда одновременно и говорить и слушать. Таким образом, это было бы несправедливо (социально и личностно действующие, требовательные слова) по отношению к вашему сознательному разуму, если он захочет ради вашего благополучия противостоять ответу от вашего подсознательного разума. Тоща как же? Очень просто: мышечным движением, которое вы можете заметить, а можете и не замечать; движением, которое можно сделать на замечаемом добровольном уровне; или движением, которое делается непроизвольно и незаметно для себя, точно так же, как вы киваете головой в знак согласия с говорящим, или качаете головой в знак несогласия с ним, или хмурите брови, когда вы думаете и хотите что-то вспомнить».
«Каким будет это мышечное движение? Я думаю, что нужно упомянуть несколько возможностей (просто „думаю“, просто „упомянуть“, слова, которые ничего не требуют, приказывают или внушают), но прежде чем делать это, разрешите мне описать разницу между сознательной мышечной реакцией и реакцией подсознательного ума». (Мышечная реакция упоминается в то время, когда его внимание фиксируется; прием, чтобы удержать внимание для будущего введения связанного с этим материала, что будет сделано через некоторое время. Читателю следует отметить предыдущее использование такого психологического гамбита с упоминанием темы и введением в предварительное объяснение.) «Реакция сознательного разума не может быть отвергнута вами или непонятна для вас. Вы ее сразу узнаете. Вы принимаете ее и верите ей, возможно, и неохотно. Для нее нет задержки. Она сразу же приходит вам на ум, и вы быстро реагируете на нее».
«Реакция подсознательного разума совершенно другая, потому что вы не знаете, какой она должна быть. Вы должны ждать, когда она произойдет, и сознательно вы не можете знать, будет ответом „да“ или „нет“». (Каким образом мышечное движение может быть ответом «да» или «нет»? Пациент вынужден внимательно слушать, чтобы получить какое-то разумное объяснение.) «Эта реакция не обязательно должна соответствовать сознательному ответу, который может возникнуть одновременно и в соответствии с вашими мыслями сознательного разума. Вам придется ждать, и, вероятно, ждать и ждать, пока она придет. А она появится в нужное ей время и с нужной ей скоростью». (Это авторитарная команда, но звучит как объяснение и дает время и для другого поведения, не только подсознательного, являясь сама по себе побудительной силой. Кроме того, никогда не нужно говорить пациенту, что подсознательный ответ почти всегда характеризуется таким сильным элементом, как настойчивость. Очевидно, измененное чувство времени в состоянии транса, возможно, являющееся результатом измененных взаимоотношений с реальностью, не дает возможности даже опытным субъектам дать правильную оценку событиям с этой точки зрения, и это дает отличный критерий для определения характера реакции. Такая идеомоторная деятельность по своей длительности гораздо короче, если подсознательное хочет, чтобы и сознательный разум знал то же самое. При этом диссоциативный ответ может надолго задерживаться, так как в подсознании происходит процесс формирования своего ответа и решения – разделить его с сознательным мышлением или нет. Если пациент закрывает глаза непроизвольно, можно быть уверенным, что ответ будет спонтанно скрываться от сознательного понимания пациента. Когда ответ «разделяется», особенно в том случае, если сознательное мнение носит противоположный характер, то у пациента возникает удивление, и иногда он, не желая этого, признает наличие сильного ощущения, что подсознательный ответ бесспорно верен, тем самым увеличивая гипнотическую реакцию. Повтор сравнения с помощью постановки другого простого вопроса может быть сделан гипнотерапевтом, если он отрицательно сформулирует такой вопрос: «А вы можете утаить ответ или нет?», – сделав это так осторожно и небрежно, чтобы пациент не понял, что ему задают вопрос. Таким образом закрепляется идеомоторная реакция, которая утаивается им и не замечается сознательным мышлением, и нужно прятать ее от сознательного мышления, что значительно ускоряет психотерапию. Так, однажды у меня был сопротивляющийся пациент, который в ответ на мой вопрос сознательно и быстро качал своей головой в знак отрицания, а потом сидел, удивляясь явной медлительности моей реакции на его ответ, не зная, что я молча жду, когда появится медленный поворот головы слева направо или вверх и вниз, как при кивке согласия. Эксперименты с такими пациентами показали, что такие настойчивые движения, особенно движения головой, могут длиться до 5 минут, а пациент еще не сознает их возникновения. Как только пациент оказался в состоянии транса, идеомоторная реакция может быть такой же быстрой, как движения в обычном состоянии сознания, хотя, в общем-то, тут имеет место каталептические проявления, которые зачастую не несут в себе информации о гипнотическом состоянии пациента. Это еще один критерий для гипнотерапевта, который не осознается пациентом).
«Теперь, какое же это будет движение? Большая часть людей кивает головой для ответа „да“ и качает ею для ответа „нет“. Другие предпочитают подавать сигнал указательным пальцем одной руки в знак „да“, а другой рукой – в знак „нет“. Я обычно, как и большинство людей (фраза „Я обычно“ и „большинство людей“ указывают на то, что естественно ожидать от нас обоих поведения, привычного для большинства людей), предпочитаю пользоваться правым указательным пальцем для „да“ и левым указательным пальцем для „нет“, но для левши характерно обратное действие. (Здесь нельзя допускать и намека на арбитражные требования, так как пациент сопротивляется, а такое внушение дает свободу реакции, хотя эта свобода и носит иллюзорный характер.) Потом, у некоторых людей очень выразительные руки, и они могут произвольно или непроизвольно поднимать правую руку в знак „да“, а левую – в знак „нет“». (Выражение «выразительные руки» – только косвенно выраженный комплимент, по большей части обращенный к чувству нарциссизма. Фактически, нет ничего необычного для человека в том, что он, соглашаясь, поднимает палец, а отрицая– палец или руку.)
«Я не знаю, захочет ли ваш подсознательный разум посмотреть на какой-то объект или обратить' внимание на вашу голову, пальцы или руки. Возможно, вам понравится наблюдать за вашими руками, и если в ваших глазах появится туман, пока вы будете пристально наблюдать за ними, ожидая, какая из них поднимется первой, когда я задам свой простой вопрос, то такой туман в глазах вполне объясним. Это только означает, что ваши руки очень близки к вам, и что вы напряженно смотрите на них». Если даже у пациента закрыты глаза, то этот параграф нужно использовать обязательно. По своей сущности, он внушает очень многое, но очень ненавязчиво. На самом деле такое доскональное и повторяющееся объяснение преследует единственную цель – предположить и повторить различные внушения и команды, делая вид, что таковых нет. Кроме того, предполагается целый ряд разнообразных возможностей, носящих, в основном, косвенный двусмысленный характер, который делает трудным отказ на реакцию. Все пункты и моменты поведения внушаются так, чтобы пациенту казалось, что все, что он должен сделать, так это показать свой выбор, ведь фактически его не просят сделать выбор из возможностей, которые ему просто упоминаются. Он не осознает, что еще говорится и подразумевается. Лично автор предпочитает идеомоторное движение головой, которого можно легко добиться без сознательного понимания, но, независимо от типа движения, к которому прибегает пациент, автор немедленно переходит к следующему типу идеомоторной реакции, а возможно, и к третьему, чтобы усилить общие ответные реакции у пациента. Движение рукой предлагает определенные преимущества тем, что оно само легко вызывает другие явления, о чем будет говориться позже.
«Теперь (прошло уже много времени и нетерпение пациента стоит на пиковой точке) мы подошли к самому вопросу! Мне не требуется знать, каков ваш выбор относительно движений. У вас на плечах своя голова, а на руках свои собственные пальцы, и вы можете спокойно положить руки на колени или подлокотники вашего кресла. Самое главное для вас – чувствовать себя спокойно и удобно, ожидая подсознательного ответа». (Каким-то образом удобство и подсознательный ответ становятся зависимыми друг от друга, а пациенту естественно хочется занять удобное положение. Также естественно то, что у пациента возникает в какой-то степени любопытство относительно своего «подсознательного ответа». Кроме того, дается еще одно предварительное объяснение, которое задерживает этот простой вопрос.) «Теперь вы уже заняли положение, удобное для одного или для всех движений (неопознанное авторитетное внушение). Что касается вопроса, который я должен задать, то, фактически, он тоже не имеет большого значения. Важно то, что думает ваш подсознательный ум, а что он думает, ни вы, ни я не знаем сознательно. Но ваше подсознательное знает, так как оно думает совершенно самостоятельно, но не всегда в соответствии с вашими сознательными мыслями».
«Так как вы просили индуцировать транс, то я мог бы задать вопрос, связанный с вашей просьбой, но я задам вопрос гораздо проще (снимается возможная угроза гипноза). Следовательно, давайте (мы вместе работаем) зададим такой общий вопрос, на который можно было бы ответить одним из тех движений, о которых я вам рассказывал. Теперь сам вопрос. Я хочу, чтобы вы выслушали его внимательно, а потом терпеливо ждали, чтобы узнать, а возможно, и не узнать, каким будет ваш подсознательный ответ». (После такой очевидной задержки внимание пациента находится в наивысшей точке фиксации; он, как говорится, «навострил уши» в своем желании узнать наконец, каким же будет вопрос, и такое желание должно обеспечить серьезную базу для восприятия той идеи, на которую ответит его подсознательное мышление.) «Мой вопрос таков (говорится медленно, выразительно, серьезно): Считает ли ваш подсознательный разум, что он поднимет вашу руку, ваш палец или сделает движение головой? (Три возможности, следовательно, сознательный разум этого знать не должен.) Ждите теперь терпеливо, внимательно, и пусть ответ придет».
Чего не знает пациент, и у него нет возможности понять это, так это то, что с ним идет общение на двух уровнях, что он находится в двойной, если не в тройной, связке. Он не может отрицать того, что его подсознательный разум может думать. Он неизбежно привязан этим словом «думать». Любое идеомоторное движение, позитивное или негативное, является прямой связью с его подсознательным разумом (но его мышление не простирается до такого понимания). Если он медленно качнет головой – «нет», моей реакцией будет углубление транса. Я попрошу его сесть еще удобнее, и, если его таза открыты, я добавлю: «… возможно, если вы закроете глаза, глубоко вздохнете и почувствуете удовольствие от того, что ваш подсознательный разум свободен для общения со мной, когда он этого захочет».
Таким образом, он сам, не осознавая этого, общается со своим подсознательным и у него нет времени для анализа этого факта. В результате этого он все глубже и глубже погружается в транс, вопреки своему прежнему сознательному убеждению, что он сможет справиться со своим подсознательным желанием испытать состояние гипноза. Другими словами, его сопротивление обходят окольным путем, сделав так, что его гипнотические реакции накладываются на его мыслительные процессы в ответ на кажущееся не имеющим отношение к гипнозу обсуждение различных вопросов, а его ложная уверенность в том, что его нельзя загипнотизировать, сводится к нулю приятным подсознательным пониманием того, что он может сотрудничать с гипнотерапевтом. В конце концов пациент начинает понимать, что его подсознание несет определенную ответственность за сложившуюся ситуацию. В результате он вынужден позволить своему подсознанию «разделить» свои знания с сознательным разумом с последующей гипнотической амнезией на сознательном уровне. Таким образом, пациенту кажется, что со стороны автора не было попыток индуцировать состояние транса, но, фактически, состояние транса уже индуцировано.
К счастью для оператора и пациента, выявление одного гипнотического явления зачастую является отличным приемом индукции транса, и ради блага больного его нужно применять как можно чаще. Автор пришел к такому убеждению еще летом 1923 года, когда он экспериментировал с автоматическим письмом. К удивлению автора, у его сестры Берты, которую никогда не гипнотизировали, возникло глубокое сомнамбулическое состояние транса, хотя внушения, сделанные ей, преследовали только одну цель: чтобы ее правая рука, держащая ручку на пачке бумаги, медленно, постепенно начала дрожать, двигаться, делать отметки на бумаге до тех пор, пока не будет выписывать буквы, а потом и слова, образующие предложения, в то время, когда она пристально смотрит на дверь, что заставляло ее тело смирно сидеть в кресле. Было написано предложение: «Собака бабушки любит глодать кости», и автор спросил, что она имела в виду, и получил ответ в то время, когда она показывала на закрытую дверь: «Смотри! Она сожрала целую тарелку костей, и они ей понравились!». Только тогда автор понял, что непреднамеренно он индуцировал у нее состояние транса, и что у нее появились визуальные галлюцинации того, что она писала, так как бабушкина собака была за много миль отсюда. Множество раз после этого автор использовал автоматическое письмо в качестве косвенного приема индукции транса, но потом отказался от него, потому что письмо – это систематическое соблюдение порядка, требующее особого умения, и на него уходит много времени. Затем была использована какая-то дощечка, но и от нее ему пришлось отказаться, так как, несмотря на свою эффективность при индукции транса, этот прием вызывает чувство сверхъестественного. Автор счел более разумным использовать простые движения, которые выполняются автоматически, быстро, не требуют особого искусного умения. Сначала применялась своего рода модификация автоматического письма, модификация, спонтанно и независимо выработанная целым рядом пациентов, которая состояла в том, что вертикальная линия обозначала «да», горизонтальная – «нет», а наклонная – «я не знаю». Об этом уже писали Эриксон и Кьюби («Psychoanalytic Quarterly», 1939, том 8, No 4, стр. 471-509). Очень часто этот прием быстро индуцировал транс.
Как только идеомоторная реакция возникла, без дальнейшей задержки можно ее использовать. Например, если пациент покачал головой в знак «да», его рука осторожно поднимается в знак «нет», и тогда явной становится спонтанная каталепсия. Или если палец, означающий «да», проявил идеомоторную реакцию, то поднимается противоположная рука, или пациенту можно приказать, чтобы его голова была согласна с его пальцем. Если его глаза открыты (они часто закрываются спонтанно, когда начинается идеомоторная активность), можно сделать простое внушение, чтобы пациент увеличил свой физический комфорт, удобно расслабившись, закрыв глаза, с наслаждением отдыхая, глубоко вздохнув и осознавая с большим чувством удовлетворения, что его подсознательный разум может общаться прямо и адекватно и свободен осуществлять любую связь, какую захочет, независимо от того, будет ли это язык знаков, словесный язык или все это в сочетании друг с другом. Его побуждают понять, что здесь нет спешки, и что его цели могут быть выполнены удовлетворительно, а не поспешно, что он может заставить свой подсознательный разум общаться до бесконечности. Таким образом, можно избегать таких слов, как транс и гипноз и в тоже время производить множество гипнотических и постгипнотических внушений в форме проявления заинтересованности в том, чтобы пациент чувствовал себя удобно, в форме объяснения и уверения. Причем, все нужно облекать в такую словесную оболочку, которая бы давала возможность увидеть, что произойдет через определенное время в будущем. Это необходимо для удовлетворительного достижения целей лечения. (Подчеркнутые слова в данном случае являются выражением фактической двойной связи.) Таким путем легко закладывается фундамент для хорошего раппорта между врачом и пациентом для последующих состояний транса и быстрых успехов в лечении, и обычно это можно сделать в течение первого же часа. В экстраординарных случаях автору приходилось под нажимом пациента затрачивать на это по 15 часов, которые пациент тратил на то, чтобы не признавать методы автора, отрицать его действия, на заявления о том, что результатом всего лечения будет полная неудача, а затем неожиданно возникал хороший транс и быстрый терапевтический успех. Применение такого приема у пациента, который упоминался выше в качестве примера, чье бурное сопротивление давало основание предположить, что у него можно индуцировать глубокий транс с последующей амнезией, дало возможность произвести постгипнотические внушения, регулирующие и определяющие характер следующих терапевтических гипноаналитических сеансов. Он был разбужен из состояния транса простым замечанием так, как будто не было перерыва во времени: «Ну и ругаетесь (заметьте употребление настоящего времени глагола) же вы, досталось мне от вас!». Таким образом, пациент переориентируется во времени, когда он словесно оскорблял меня, и, соответственно, он «спонтанно» выходит из своего состояния транса, на его лице выражение замешательства и смущения, он сравнивает время на своих часах по настенным часам в кабинете и по часам автора, а потом замечает с замешательством: «Я вас ругал минут 15, а прошло более часа! Что случилось со временем?». Ему ответили: «Вы меня ругали почти 15-20 минут (так намеренно немного удлиняется его замечание относительно времени), а потом вы потеряли остальную часть времени!». (Так пациенту косвенно говорят, что он может терять). «Ну, это уж мое, сугубо профессиональное дело, и теперь вы знаете, что можете терять время, вы должны знать, что можете терять какие-то вещи, которые вам не хочется держать при себе, очень легко и неожиданно. Поэтому уходите, возвращайтесь в это же время в следующую пятницу и заплатите за сеанс моему секретарю в соседней комнате». (Собственные слова пациента были использованы, но теперь уже по отношению к нему. Хотя эти слова были первоначально применены для начала лечения, теперь они находились во взаимосвязи с инструкциями врача пациенту относительно его участия в лечении. Кроме того, поскольку он заявил, что заплатит хорошие деньги за лечение, то просьбой о немедленной уплате ему непроизвольно внушили идею, что он получает то, что он так грубо и выразительно просил.) Придя снова в пятницу, он сел на свое место и спросил с замешательством, но с явным напряжением в голосе: «Я должен любить вас?». Смысл вопроса очевиден, напряжение в голосе выдавало тревогу, и, следовательно, его пришлось успокаивать так, чтобы у него не было возможности обнаружить, что его успокаивают. Соответственно, тон первой встречи был надежно установлен небрежным, но осторожным выражением: «Черт возьми, вы что-то глупите, нам нужно работать!». Вздох облегчения и физического расслабления, которые последовали за этим, кажущимся невежливым и непрофессиональным ответом, отразили, что его потребность и его внимание были легко переключены на цель, выраженную-подчеркнутыми выше словами, и облегчили ему внутреннюю тревогу, которая, фактически, была угрозой дальнейшему лечению.
Когда он расслабился, было сделано следующее заявление: «Просто закройте глаза, глубоко вздохните, а теперь давайте приступим к работе, которую нам придется сделать». К тому времени, когда автор закончил это заявление, пациент уже был в глубоком сомнамбулическом состоянии транса, и, следовательно, уже простое нахождение в этом кресле вызывало у него транс. Когда терапевту не хотелось, чтобы у пациента возникало состояние транса, он просто просил его сесть в другое кресло.
На четвертом сеансе (состояние транса) он спросил: «Это правильно, если я буду любить вас?». Автор сказал ему: «В следующий раз, когда придете, сядьте в это кресло с прямой спинкой, и ответ и вопрос придут к вам на ум». (Заметьте разделение участия в этом описании такого метода.)
На следующем сеансе он «произвольно» сел в кресло с прямой спинкой, выглядел встревоженным и заявил: «Да, черт возьми, я могу сделать все, что захочу». Мой ответ: «Медлительный ученик, не так ли?». На это он ответил: «Я делаю правильно», – проснулся, сел в обычное кресло и вошел в состояние транса (ему не хотелось слушать никакого «вздора», но он мог делать все, что ему заблагорассудится). Таким образом, у пациента развилась определенная эмоциональная реакция, от которой он потом освободился тем, что «пошел работать» и не тратить время на трудоемкие, но бесполезные усилия, направленные на «анализ своего невроза». Вместо всего этого он был заинтересован только в том, что он прежде назвал словами «собираться начать».
Лечение длилось менее 20 часов, каждая беседа была очень продуктивной с постоянным возрастанием положительного эффекта. Десять лет спустя он по-прежнему был хорошо адаптирован и оставался в теплых дружеских отношениях с автором, хотя их встречи были редки.
Метод, описанный выше, применялся много раз в течение долгих лет с небольшими отклонениями. Различные пациенты вносили свой вклад в его развитие, давая автору возможность вносить новые внушения, дополнительные косвенные коммуникации и различные типы двойных связей. Как указывалось выше, в сущности, он завершен и часто использовался в такой форме, но, разумеется, с необходимыми поправками, в которых учитывались интеллект пациента и его отношение к лечению. Чтобы написать эту статью, автор просмотрел старые записи, и впервые этот метод был описан как отдельный прием в лечении. Потом для данной статьи он был переписан со вставками в скобках и пояснительными параграфами, чтобы читатель получил более четкое представление об этом методе. В рабочих экспериментах, которые будут даны ниже, была использована точная копия применения метода без пояснительных вставок, чтобы читатель мог воочию представить работу с этими пациентами.


Первый рабочий эксперимент

Окончательный вариант этой статьи напечатали на машинке и в тот же вечер автор еще раз просмотрел весь материал, перед тем как отправить ее в журнал. На следующее утро произошло очень удачное совпадение, когда к автору обратился новый пациент.
Этим новым пациентом был 52-летний преуспевающий бизнесмен, принадлежащий, по своему положению, к высшим социальным кругам. Когда он вошел в кабинет, на лице у него было выражение стыда, замешательства и явного сильного эмоционального расстройства. Он многозначительно посмотрел на государственную лицензию на право лечения в Аризоне, которая висела на стене в соответствии с правилами штата Аризона, прочел свидетельство, выданное Американским комитетом психиатрии и неврологии, удостоверяющее, что автор является дипломантом этого комитета. Он взял с полки, где стояли словари, «Руководство для специалистов по медицине», прочел там квалифицированные данные об авторе, затем взял «Психологический справочник» и там прочел данные об авторе. После этого подошел к книжному шкафу и выбрал там книги «Практическое применение гипноза в медицине и в стоматологии» и «Искажение понятия времени в гипнозе», показал пальцем на имя автора на запыленных обложках и заметил несколько ядовито:
«Итак, вы валяете дурака, занимаясь всей этой ерундой!». Автор не только не стал возражать ему, но еще и добавил масла в огонь, сказав: «И еще прошлым вечером я написал статью о гипнозе, а кроме того, я являюсь редактором журнала „Американский журнал клинического гипноза“». И услышал такой ответ: «Да, я много слышал о вас как о первоклассном специалисте, но я весь в сомнениях (заметив, что автор записывает каждое его слово, пациент непроизвольно стал говорить медленнее, в соответствии со скоростью письма автора, но не прерывая своих жалоб), и мне нужна помощь».
«Мне становится все хуже и хуже. Это началось восемь лет тому назад. Я ехал на работу и вдруг впал в панику, и мне пришлось остановить машину у обочины дороги. Примерно через полчаса я уже мог продолжать путь на работу. Постепенно такие вынужденные остановки участились, а потом стало еще хуже. Теперь я не могу даже парковать машину у обочины, мне приходится возвращаться домой. Иногда это происходит по дороге домой с работы, и тогда я вынужден возвращаться назад в свой офис. Через час, а иногда через полчаса я спокойно продолжаю свой путь без каких-либо затруднений. Моя жена пробовала подвозить меня, чтобы избавить меня от этих приступов паники. Но это еще больше усугубило положение вещей. Я все равно впадал в панику и кричал на нее, чтобы она ехала быстрей. Я пытался пить успокоительные лекарства, но это не помогало. Я стал ездить на такси, но таксисты наверное думают, что я тронулся, потому что я неожиданно начинаю кричать на них, чтобы они повернули назад и пытаюсь заставить их нарушить правила движения, чтобы поскорее вернуться домой или на работу. Я пытался ездить автобусом и думал, что сойду с ума. Водитель автобуса не мог позволить мне сойти раньше автобусной остановки. Я почти бегом возвращался домой. Сначала такие приступы бывали не каждый день, но теперь они становятся все чаще и чаще. Три года тому назад они стали происходить каждый день, и я опаздываю на работу и поздно приезжаю домой. Мне приходится брать с собой второй завтрак, так как я прихожу в ужас от одной мысли, что мне нужно ехать куда-то завтракать».
«Три года назад я прошел интенсивное лечение у доктора X. Он обучался в течение трех лет психоанализу в клинике У. и занимался психоанализом уже два года. Я встречался с ним 4-5 раз в неделю, каждый раз по часу в течение двух с половиной лет, но мне всегда приходилось затрачивать на дорогу к нему почти два часа, чтобы не опаздывать на сеанс и почти два часа на дорогу домой. Мне не всегда приходилось спешить, у меня было время. Иногда я приезжал раньше назначенного времени, а иногда уезжал вовремя. Но мне становилось все хуже. Тогда, шесть месяцев назад, психоаналитик прописал мне большие дозы транквилизаторов, потому что у меня не было никаких улучшений. Но он продолжал лечить меня. Его анализ не дал ничего хорошего. Некоторые препараты действовали в течение недели, а иногда даже две, но потом они теряли для меня всякий эффект. Большая часть из них мне не помогла. Назовите мне любой транквилизатор – я принимал его! Черт возьми! А успокоительные! Дополнительные часы у психоаналитика… Потом пару месяцев я пытался пить виски. Я никогда не был заядлым любителем выпить. Но виски! Каким облегчением оно было для меня! Я мог пить и утром, и днем на работе, и вечером дома. Я чувствовал себя прекрасно. Принимая транквилизаторы, я не был в состоянии выполнять свою работу, и даже те, которые мне помогали, мешали мне в работе. Мне пришлось выполнять более простую работу. В течение месяца я пил виски дважды в день: один раз утром, перед тем, как поехать на работу, и один раз перед тем, как возвратиться домой, и все было хорошо. Потом, приблизительно месяц назад, мне пришлось удвоить утреннюю дозу, а потом выпивать еще одну порцию виски в полдень, а потом двойное виски, прежде чем ехать домой. Потом я начал пить тройную порцию виски с дополнительными выпивками в промежутках. Мой дом в 20 минутах отсюда. Мне пришлось выпить три раза, чтобы добраться сюда. Я приехал так рано, чтобы подождать пару часов и протрезветь, а трезвею я быстро».
"Когда я только начал свой психоанализ, я много слышал и читал о гипнозе, слышал я и о вас. Психоаналитик сказал мне откровенно, что вы за фрукт, и что гипноз опасен и бесполезен, но даже если вы великий фокусник, я знаю, что, по крайней мере, у вас имеются нужные документы на медицинскую и психиатрическую практику. И мне сейчас безразлично, насколько опасен и бесполезен гипноз. Он не хуже алкоголя. Виски, которое мне приходится пить каждый день, превращает меня в алкоголика.
Вы, во всяком случае, не нанесете мне вреда вашим гипнозом больше, чем алкоголь. Я попытаюсь сотрудничать с вами, но после всего, что я слышал о гипнозе от моего психоаналитика и прочел все, что он мне давал, и что отрицает пользу гипноза, я понимаю, что никто, находясь в здравом уме, не даст себя загипнотизировать. Но, по крайней мере, попробуйте".
Автор услышал этот рассказ как раз в тот момент, когда перед ним на столе лежала только что законченная статья о гипнотическом методе при работе с пациентами, неконтактными по различным причинам. Это и определило суть данного эксперимента. Он попросту состоял в том, что автор попросил у пациента разрешения прочесть ему вслух эту статью, не говоря о своем намерении использовать ее в качестве приема для индукции гипнотического транса. Пациент с маской отвращения на лице согласился, но отказался пристально смотреть на какой-либо предмет. Его взгляд блуждал по комнате, руки лежали на подлокотниках кресла, а не на коленях.
Описание метода было прочитано медленно, осторожно, почти дословно. Иногда автор перечитывал те отрывки из статьи, которые, судя по выражению лица, произвели на пациента наилучшее впечатление.
Наконец пациент начал смотреть сначала на одну руку, а потом на другую. В конце концов его взгляд стал фиксироваться на правой руке. Левый указательный палец, палец «нет» начал слегка приподниматься, а затем и левый средний палец. Потом вдруг начал подниматься указательный палец на правой руке, колеблясь и дергаясь, но довольно настойчиво. Его левый указательный палец опустился, но средний не изменил своего положения. Его голова настойчиво кивала в знак утверждения до тех пор, пока у него не развилась каталепсия в обеих руках. Его глаза спонтанно закрывались, когда опустился левый указательный палец.
Его оставили в состоянии транса еще 30 минут, а автор вышел из своего кабинета, вскоре вернулся, проверил, сохранилась ли у пациента каталепсия, и вновь стал работать над рукописью.
Наконец пациент был разбужен из глубокого транса каким-то замечанием относительно чтения рукописи. Он проснулся, медленно переменил положение и снова заметил, что гипноз не будет вреднее алкоголя. Неожиданно он взглянул на часы на стене с изумленным выражением на лице, сверил их время со своими наручными часами, а потом с часами автора. С замешательством он сказал: «Я пришел сюда полчаса назад. Все часы говорят, что я нахожусь здесь уже два часа, сейчас почти 3 с половиной. Мне нужно уходить».
Он выбежал из комнаты, потом бегом вернулся назад, чтобы спросить, когда он может прийти в следующий раз и попрощался с автором за руку. Ему назначили свидание через три дня и сказали: «Обязательно принесите с собой полную бутылку виски». (Он не смог понять скрытый смысл этой фразы и ответил, что принесет, у него в боковом кармане есть наполовину пустая бутылка, хотя еще утром, когда он уходил из дома, она была полна). Потом он вышел из комнаты ожидания, вернулся и снова попрощался с автором за руку, заявив, что забыл попрощаться.
Три дня спустя он, улыбаясь, вошел в кабинет, сделал несколько небрежных замечаний относительно текущих событий, удобно уселся в кресло и сделал комплимент относительно пресс-папье. Его попросили рассказать, что произошло за эти три дня.
Он ответил очень пространно: «Ну, я думал о тех затруднениях, с которыми я к вам пришел. Я очень рассердился, и мне нужно было многое сказать, и я сказал все, а вы записали слово в слово. Я пытался подсчитать, во сколько мне обойдется каждое слово, на которое вы тратили свое время, записывая их. Меня– это очень раздражало, и, когда я заметил, что я здесь уже 2,5 часа только затем, чтобы вы записали дословно мой рассказ, я решил, что заплачу вам только за один час, и ругайтесь, спорьте со мной сколько вам угодно. Потом, когда вы сказали, чтобы я принес сюда полную бутылку виски в следующий раз, я почувствовал себя так же, как когда принимал эти бесполезные транквилизаторы, и почти решил больше не приходить. Но, когда я вышел на улицу, я понял, что чувствую себя необычайно свободным и раскованным, хотя я опоздал на деловое свидание, поэтому и вернулся, чтобы попрощаться. (Читатель, вероятно, заметил, что хронология события не точна.) Потом я забыл выпить, чтобы доехать на машине до места встречи: может быть, потому, что был раздражен вашим упоминанием о бутылке виски».
«Затем на следующий день, прежде чем я понял это, я оказался в своем офисе вовремя, чувствовал себя прекрасно, хорошо выполнил свою дневную работу, поехал на второй завтрак, а вечером поехал домой. То же самое и на следующий день. Потом в это утро я вспомнил, что у меня назначено свидание с вами в этот день. Я по-прежнему злился на это ваше упоминание о „полной бутылке“, но все же я приобрел ее, чтобы положить в карман. Я немного выпил из другой бутылки, но забыл положить в карман полную бутылку. Я предполагаю, что вы поймете это как сопротивление или отрицание вашего авторитета. Я же говорю, что хотел, но забыл. Я был вовремя в своем офисе, занимался своей работой, но в обед ко мне заглянул мой старый приятель, и мы, обедая с ним, выпили бутылку пива. Потом я вернулся к работе и едва вспомнил о нашем свидании. Так что, кажется, вы действительно можете помочь мне, если начнете работать со мной, а не записывать каждое мое слово. Это отнимает много времени. Мне не требовалась выпивка сегодня утром, но не мог же я прийти к вам под каким-то фальшивым предлогом; поэтому я выпил одну порцию виски. Коктейль в обед – это нормально, но пить утром – ужасно. В какой-то степени я не считаю, что это так уж плохо, что вы отнимаете и свое и мое время, записывая все, что я говорю».
Затем пациент и автор немного обсудили текущие события, и автор предложил пациенту такой неожиданный комментарий: «Ну, давайте посмотрим. Вы однажды были одним из редакторов крупной столичной газеты, а редакционные статьи должны формировать мнение масс. Скажите мне, мнение формируется в сознании человека или в его подсознании, и как вы сами определяете сознание и подсознание?». Он ответил: «Вы не посещали 2,5 года психоаналитика, чистосердечно сотрудничая с ним, а потом еще не промывали свой мозг этими проклятыми транквилизаторами плюс психоанализом, ничему не научившись и многое потеряв. Все, что я могу сказать вам, будет обычным схематическим определением, а именно: ваш сознательный разум – передняя часть ума, а подсознательный – задняя часть. Но вы, вероятно, знаете об этом больше, чем я и доктор X.». Я спросил его: «А вероятно ли, что когда-нибудь эти две половинки встретятся?». Он ответил: «Странный вопрос, но я, кажется, понимаю, что вы имеете в виду. Я думаю, что подсознательный разум может рассказать сознательному разуму что-то, но не думаю, что сознательный разум может сказать что-нибудь подсознательному или он может знать, что есть в подсознательном. Я потратил уйму времени, пытаясь раскопать что-то в подсознательном вместе с доктором X., и ничего не добился; мне становилось все хуже». Ему был задан другой вопрос: «Не обсудить ли нам как-нибудь вопрос о подсознательном разуме в сознательном разуме?». Он ответил так:
«Ну, если вы собираетесь записывать все, что я говорю, и все, что говорите вы, а я удачно решу свои затруднения тем, что вы проводите все время, просто записывая мои жалобы так, как вы делали в прошлый раз… Между прочим, я вчера прекрасно провел вечер, играл в гольф с одним клиентом нашей фирмы, первая хорошая игра за много лет, и совсем не выпивал… Ну, давайте обсудим сознательный разум, политику, гипноз, все, что вам захочется».
Автор спросил пациента, почему он так ответил. Он сказал: «Ну, это просто удивительно. Мне 52 года, а я ною и скулю, как маленький щенок, и у меня такое чувство, что я могу верить, ждать, как мальчишка, который твердо уверен, что самые смелые мечты пойти в цирк исполнятся. Звучит глупо, не так ли? Но у меня действительно такое ощущение, как у полного надежд счастливого малыша».
Автор ответил на это вопросом: «Вы помните, в каком положении вы сидели в том кресле?» Он сразу же поставил ноги рядом, опустил руки на колени, закрыл глаза, медленно опустил голову, упорно кивая головой, и через несколько мгновений оказался в глубоком состоянии транса.
Оставшееся от часа время было потрачено на «объяснение того, как важно реорганизовать модели поведения на завтра, на следующий день, на следующую неделю, на следующий год; короче говоря, на будущее, чтобы удовлетворить потребности и назначение в жизни». Все это объяснение велось в общих, довольно смутных выражениях, а фактически, это были осторожные постгипнотические внушения, предназначенные для удовлетворения его потребностей.
Он был выведен из состояния транса простым замечанием: «Да, именно так вы и сидели в прошлый раз», – тем самым осуществлялась переориентация на время, которое предшествовало этому второму трансу. Когда он проснулся и открыл глаза, автор многозначительно взглянул на часы. Пациент снова был изумлен, когда понял, сколько прошло времени, попросил о другой встрече через три дня, но согласился подождать пять дней. По пути из кабинета он остановился, чтобы взглянуть на резные деревянные работы, и заметил, что он собирается, не откладывая, наняться резьбой по дереву, что очень любит это занятие, но давно откладывал.
Пять дней спустя пациент вошел, улыбаясь, удобно уселся в свое кресло, и по его виду было понятно, что ему хочется поговорить. Его спросили, что с ним произошло в последний уикэнд и в следующие три дня. Его ответ, сделанный медленно и терпеливо, как будто для того, чтобы автор имел возможность записать его, был весьма информативным.
«Я встречался с вами дважды. Вы не сделали со мной ничего примечательного, и все же это срабатывает. За это время я трижды сталкивался со своей проблемой. Я собирался поехать в город со своими друзьями, женой, которая сидела рядом со мной, а я вел машину. Я почувствовал, как старая паника охватывает меня, но я не подал вида жене об этом. Я не ездил по этой дороге уже много лет, и в последний раз, когда я там был, меня охватила паника на том же месте, как и в последний раз. В этот раз я остановился, притворился, что проверяю проводку, а потом попросил жену вести машину. На этот раз ничто не могло заставить меня прекратить езду, а паника ушла, но когда, не помню. Мы хорошо провели время, и я ехал назад, не помня о последнем приступе паники. Потом в полдень я пошел в отель, в ресторане которого я не обедал уже много лет из-за своих приступов паники, и, когда я уходил, ко мне подошел старый приятель, поздоровался со мной и начал рассказывать длинную скучную историю, и я рассердился на него, – мне хотелось вернуться поскорее на работу. Я был просто разозлен, но у меня не было паники. Потом, когда я вышел из своего офиса, чтобы приехать сюда, в двери меня остановил клиент, чтобы рассказать анекдот, и я опять был зол, потому что он задерживал мою поездку к вам. Когда я наконец отправился в путь, я понял, что у меня был опять приступ паники, но очень небольшой, что я могу справиться с ним сам. Теперь вам придется сказать мне, что здесь происходит. Ах, да, мы с женой один раз вечером выпили по две порции виски перед обедом. Она сказала, что виски, смешанное с вином, вкуснее, и правда?».
«Но все-таки, что происходит? Вы сидите и записываете, что вы и я говорим. Вы не гипнотизируете меня, вы не проводите никакого психоанализа. Вы говорите со мной, но ничего определенного. Я предполагаю, что вы все еще готовитесь гипнотизировать меня, но для чего, я не знаю. Я пришел сюда по своей проблеме после того, как без всяких результатов я „психоанализировался“ в течение 2,5 лет, промывал себе мозги транквилизаторами и психоанализом еще полгода, а теперь через два часа вы, ничего не делая, внедрили в меня уверенность, что я справлюсь с этим». Я дал ему ничего не говорящий ответ, что лечение происходит внутри пациента, что время – прежде всего катализатор. На это он заметил: «Ну, катализатор, готовьтесь! Если я смог потратить три года жизни на психоанализ и транквилизаторы, становясь все хуже, а теперь за два часа я становлюсь лучше (отметьте употребление местоимения первого лица), наблюдая, как вы пишете, в вашем распоряжении все мое время. Это удивительно, прийти в офис и домой, обедать, встречаться со старыми друзьями, и ведь тот анекдот моего клиента был не так уж плох. Когда будет наша следующая встреча?».
Автор просил его прийти через неделю и дать волю своему подсознательному разуму поработать над своей проблемой, сколько ему потребуется.
Неделю спустя пациент вошел в кабинет и спросил с некоторым замешательством: «Все идет хорошо. У меня были приступы паники всю неделю, не очень сильные, но довольно странные. Они все происходили не в тех местах, как раньше. Я регулярно выполняю свою работу так, как я хочу. Я повысил свою нагрузку. Я вхожу в свой офис и ухожу из него, и все бывает хорошо. Но происходит нечто глупое. Я надеваю один ботинок вполне свободно, но только беру второй, тяжелый приступ паники охватывает меня, потом исчезает, и я спокойно надеваю второй. Я въезжаю в гараж, выключаю зажигание, запираю дверь гаража, и паника набрасывается на меня. Но в тот момент, когда я кладу ключи от машины в карман, паника уходит. Больше того, каждый приступ паники меня все больше забавляет, это глупо и нелепо. Я даже не против них. Просто смешно, как человек может так паниковать и страдать, как это было со мной раньше».
«Интересно, не является ли причиной этих приступов паники раздражение моей жены по отношению ко мне. Она всегда хотела, чтобы я на все смотрел так, как она хочет и меня это всегда доводило до сумасшествия. Поэтому я думаю, не впадаю ли я в панику, потому что она так раздражает мою жену. Вы знаете, я думаю, что это – первопричина всего. Я подозреваю, что каким-то образом вы заставляете меня разорвать старую проблему на мелкие кусочки и разбросать ее во все стороны наподобие конфетти. Интересно, почему за три года я никогда не рассказывал моему аналитику об антагонизме моей жены. По четыре-пять часов в течение трех лет он выуживал из меня всякие мысли. Почему я вам все это говорю? Вы никогда меня об этом не спрашивали! Ах, да, я два дня играл в гольф так, как мне это всегда нравилось – без выпивок, без паники. Затем по пути сюда у меня опять возникла паника, когда я вышел из здания офиса, и поэтому я пошел в соседний бар, заказал три двойных виски, заплатил за них, посмотрел на все три стакана, стоящих передо мной, и понял, что ни разу в жизни не видел более глупой вещи, чем эта. Поэтому, хотя бармен и стоял, уставившись на меня и на нетронутые стаканы, я вышел. У меня уже не было никакой паники».
«Сейчас вы уже полчаса записываете то, что я вам рассказываю, и часы говорят, что сейчас уже половина первого, а я хочу заключить пари, что в следующий раз, когда я взгляну на них, они покажут, что уже час». (Намек этого замечания очевиден.)
Автор медленно и серьезно ответил ему: «Вы совершенно правы». Его глаза сразу же закрылись, и у него возникло глубокое состояние транса. Автор попросил его вкратце дать обзор тех успехов, которые он сделал, и ему медленно зачитали отчет о предыдущей беседе. Пока он слушал, он медленно кивал головой в знак согласия.
Точно в час автор сказал пациенту: «Как вы и сказали, сейчас ровно час». Он проснулся, потянулся, зевнул и сказал: «На следующей неделе в это же время, не так ли?».
Такая встреча была назначена.
Когда он уходил из кабинета, он заметил: «Я читаю эту удивительную книгу. (Вынимает из кармана.) Не хотите прочесть ее, когда я кончу?» Его уверили, что это будет огромным удовольствием для автора.
Следующая встреча была самой обнадеживающей. Когда он вышел, он сказал: «Мне нравится беседовать с вами. Я теперь понимаю. В течение многих лет у меня подсознательно накапливалось неприязнь к жене только в одном отношении. Ее отец умер, когда она была еще ребенком, и ее мать поклялась, что заменит отца своей маленькой дочери. Она и была им. Да и сейчас тоже, а моя жена очень похожа на свою мать. Она дома ходит все время в брюках. И моих, и моего сына тоже. Во всех отношениях она ведет себя дома как мужчина. Но мы так подходили друг к другу во всех других отношениях, и мы так нежно любили друг друга, и она всегда решает все вопросы верно. Дело в том, что мне хотелось бы получить от нее разрешение решать так же, как решает она. Нет, неверно. Мне не нужно разрешение. Я хочу решать и заставить ее соглашаться со мной, потому что мое решение верно, вместо того, чтобы соглашаться с ее решениями, потому что они бывают такими, какие я тоже мог бы принять. Странно, но за три года я не говорил об этом ни разу со своим психоаналитиком. Мне интересно, почему я вам рассказал все это, хотя я так плохо думал о гипнозе. А в прошлое воскресенье я рассмеялся про себя. Моя жена заявила, что она повезет меня и детей на аттракцион, который я хотел посмотреть, и она знает об этом. Но я решил, что останусь дома и сказал ей об этом. Мне это очень понравилось. Стоило ради этого даже пропустить это развлечение. Я чувствовал себя счастливым маленьким мальчиком, который с успехом утвердил себя».
«Теперь, с вашего разрешения, я хочу… Нет, мне не нужно ваше разрешение, поскольку я решил сделать так и делал почти целую неделю. Вот что я делал. Первый день, когда я сел в машину, я намеренно вызвал у себя короткий приступ паники примерно через один-два квартала после дома, а потом спокойно ехал на работу. На следующий день я проехал немного дальше и вновь вызвал более короткий приступ паники, а потом ехал дальше. То же самое я делал, когда возвращался домой. У меня только должно оставаться достаточно времени для 4-5 приступов паники. Потом я покончу с этим. Но я не перестану ходить к вам. Мне нужно беседовать с вами хотя бы раз в неделю, если вы не возражаете. Я буду платить за это».
Терапия и дальше проходила таким же образом: сначала рассказ пациента о собственном поведении без каких-либо комментариев со стороны автора и общий разговор на различные, связанные с рассказом пациента темы. Таким образом, пациент брал ответственность за лечение на себя, делая это по-своему, со своей скоростью.
Он все еще продолжал посещать автора раз в неделю, иногда чисто на уровне общения, иногда для обсуждения поведения своих детей-подростков, но не как проблемы, а как отличия от своего поведения в том же возрасте. Его собственные затруднения исчезли, если говорить о каких-то затруднениях личности. То, что он хочет платить психиатру за свои неофициальные визиты, дает основание предположить, что где-то подсознательно этот пациент хочет получать гарантии для дружеских отношений с автором на долгий срок, который помог ему добиться удовлетворения чувства мужского превосходства, не заставлял его пройти через длительные, унизительные поиски лечения, а просто перенес всю ответственность за лечение на самого пациента и его подсознательный разум. Однако, по мере того, как проходит время, становится очевидным тот факт, что эти визиты станут как можно реже. Часто стали упоминаться планы на лето, а они сделают эти визиты неприемлемыми. Таким образом, его подсознательный разум сообщает автору о планируемом им завершении лечения. Но пока остается неизменным то, что он впадает в спонтанный транс на 5-10 минут, когда его часовой визит приближается к концу. В этом трансе он хранит молчание, и автор тоже.
Такие же терапевтические процедуры были использованы и в прошлом, конечно, не точно так же, но очень похожим образом. Один из пациентов, договариваясь о следующей встрече, всегда говорил, обосновывая свою просьбу о визите к врачу, такую фразу: «… так, чтобы я мог перезарядить свои батареи», имея в виду состояние транса, иногда приносящие пользу внушения, иногда просто транс. Другие пациенты вступают, казалось бы в ничего не значащий разговор, иногда прерывая его для транса. Таких терапевтических процедур было достаточно, чтобы добиться удовлетворительных результатов на долгий срок.


Второй рабочий эксперимент

Неожиданно возникла еще одна возможность проверить вышеописанный метод. 24-летняя девушка, которая страдала от визуальных и звуковых галлюцинаций, носящих характер преследования, проявляла такой антагонизм и агрессию по отношению к своим двум сестрам и родителям, что в 1961 году ее пришлось госпитализировать в психиатрическую клинику, где ей был поставлен диагноз: параноидная форма шизофрении. Прогноз был весьма неутешительным.
Была предпринята психотерапия, «психодинамически ориентированная»; это лечение проводилось различными психиатрами-психоаналитиками. Девушка, студентка колледжа, обладающая высоким интеллектом, издевалась над ними, высмеивала психоаналитические понятия и принципы, ставила психоаналитиков в такое положение, что им приходилось защищать самих себя, злила их; и они пришли к заключению, что она не поддается никакому лечению. Было рекомендовано лечение электрошоком, но от этого отказались и родственники и сама пациентка. (Отец, стоматолог, советовался по этому вопросу еще с двумя квалифицированными психотерапевтами, которые не рекомендовали электрошок, так как, по их мнению, этот метод не давал никаких гарантий на успех. В конце концов, и отец пациентки, и сама пациентка наотрез отказались от электрошока. Пациентка просто заявила: «Я не хочу, чтобы из мозгов делали яичницу-болтунью, нажимая на кнопку за 30 долларов».)
При встрече с пациенткой автор спросил, чего она хочет от него. Она заявила следующее: «У меня есть родственники, которые считают, что вы можете загипнотизировать меня до здравого смысла, как они это называют. Боже мой, как я их ненавижу. Поэтому они буквально унесли меня из государственной больницы и с такой охотой привезли сюда. Ну, а теперь, каким образом вы будете строить из себя клоуна?»
«Надеюсь, что этого вообще не произойдет, независимо от того, что у меня есть для этого потенциальные возможности. Я не собираюсь подвергать вас психоанализу, я не собираюсь выслушивать вашу историю. Мне нет дела до вашего эдипова комплекса и анальной фазы. Я не хочу пробовать на вас методы Роршаха или Т. А. Т. Я хочу показать вам письмо от вашего отца (в основном там говорится: „Моя дочь, студентка колледжа, 22 лет, психически больна. Не возьметесь ли вы за ее лечение?“) и мой ответ ему, который сводится к следующему: „Я буду рад видеть вашу дочь на консультации“. У меня есть к вам только один вопрос: „В чем, в какой области вы специализировались в колледже?“»
Она ответила: «Я собиралась специализироваться в психологии, но дела пошли плохо, так что я перешла на английский язык еще на первом курсе. Но я много читала об этой ерунде, которую называют психологией. И я по уши сыта психоанализом».
«Хорошо, тогда мне не придется тратить ни ваше, ни свое время. Понимаете, все, что я хочу, так это определить, сможем ли мы понять друг друга. Так будьте терпеливы со мной и позвольте мне поговорить. Вы пришли сюда на двухчасовой сеанс, и, поскольку вы собираетесь здесь скучать, пусть эта скука будет настоящей!»
На это она быстро сказала: «Ну, вы, по крайней мере, честный человек. А то ведь большинство психиатров думает, что они очень интересные люди».
Тогда очень быстро автор объяснил, что он собирается прочесть ей статью, которую только что написал (она заметила: «Что-нибудь такое, чтобы привлечь публику, не так ли?») и сразу же, как и в предыдущем случае, попросил поставить на пол обе ноги, положить руки на колени, пристально следить за часами, быть уверенной в том, что она должна только «перенести» скучное чтение, а «не засыпать». (Она знала, что автор применяет гипноз, но такое внушение исключало у нее всякую мысль о том, что он будет использован.)
Как и в предыдущем случае, ей почти дословно было прочитано описание метода. Единственная разница состояла в том, что автор читал более медленно и сначала очень часто повторял некоторые отрывки, слегка изменяя слова, но не сущность и значение этих частей.
Сначала на ее лице сохранялось выражение презрительной насмешки, но вдруг она с удивлением воскликнула: «У меня поднимается правая рука. Я не верю этому, но это так». Когда автор спросил ее, не думает ли ее подсознательный разум, что он может общаться с ним, автором, она изумленно заявила: «Моя голова кивает „да“, и я ничего не могу с ней поделать, и указательный палец на правой руке тоже поднимается. Может быть, мой подсознательный ум может общаться с вами, но только заставьте их остановиться».
«Если ваш подсознательный разум захочет остановить их, то может сделать это сам», – было ей ответом.
Почти тут же она сказала: «Ох, они остановились. Так, теперь, может быть, вы зададите мне вопрос, и я смогу понять то, что, как я думаю, меня подавляет. Пожалуйста, действуйте!»
Ее глаза закрылись, развился спонтанный транс, был твердо установлен раппорт с автором прежде, чем кончились два часа сеанса, а девушка стала теперь очень страстным, контактным и послушным пациентом, делая замечательные успехи.
Это еще один незапланированный рабочий эксперимент, подсказанный открытой враждебностью в начале сеанса. Автор проработал с ней не менее 10 часов, когда ее родители выразили уверенность, что она стала гораздо лучше, чем когда-либо вообще в жизни. Однако она со смехом утверждала:
«Вы не жили с такой смесью идей и мыслей, как жила я довольно давно, не понимая, что существует ужасная взаимосвязь во всех наших мыслях. Я хочу еще полечиться у вас, чтобы научиться понимать себя».
После первых 10 часов работы пациентка вновь продолжила занятия в колледже, она прекрасно учится и посещает автора раз в неделю. Она объективно смотрит на прошлые свои симптомы, как на эмоциональные бурные проявления, принадлежащие к прошлому, и терапевтический сеанс у нее обычно заканчивается спонтанным трансом длительностью 15-20 минут.


Третий рабочий эксперимент

Прежде чем эта статья приняла окончательную форму и была отпечатана, в кабинете появился третий пациент с совершенно другим типом сопротивления. Автор сразу понял ее состояние. Пациентка вошла, твердо, неподвижно держа свое тело и осторожно ступая. Правая сторона ее лица была ассиметрична.
Она говорила ясно и четко, стараясь выговаривать слова левой стороной рта, зрачок ее правого глаза был явно сужен, движения правой руки были ограниченными и сдержанными, и когда она подносила руку к правой стороне лица, эти движения были гораздо медленнее и осторожнее по сравнению с движениями левой руки, которые были свободными, легкими и очень выразительными. Чтобы избавить пациентку от необходимости много говорить, автор сразу же спросил ее:
«Давно у вас невралгия тройничного нерва? Отвечайте как можно короче и медленно, так как мне не нужно знать всю историю вашей болезни, чтобы начать ваше лечение».
Ее ответом было: «С мая 1959 года, мне советовали хирургию, спиртовые инъекции; и в конце концов сказали, что нет для меня лечения, я должна примириться и терпеть это всю жизнь, (по щекам текли слезы), мой друг-психиатр сказал, что, может быть, вы поможете».
«Вы работаете?»
«Нет, ушла из-за болезни, психиатр уговорил меня посетить вас и сказал, что я получу помощь».
«Хотите получить помощь?»
«Да».
«Не быстрее, чем я смогу это сделать?» (То есть, примет ли она помощь с той скоростью, которую я сочту нужной. Я не хотел, чтобы она ждала какого-то чуда лечения).
«Да».
«Могу ли я начать работу прямо сейчас?»
«Да, пожалуйста, врачи во всех клиниках беспомощны. Все наслаждаются жизнью, а я не могу. Я не могу жить со своим мужем, нет ничего, только боль, нет надежды, врачи смеются надо мной, я пришла к вам за гипнозом».
«Кто-нибудь говорил о психогенном характере боли?»
«Нет, ни психиатры, ни невропатологи. С мая все говорят – мое заболевание органическое, а не психогенное».
«И что они вам советуют?»
«Терпеть; хирургия, спирт – последнее средство».

<< Предыдущая

стр. 10
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>