<< Предыдущая

стр. 4
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Каталепсия

Девочку спросили, может ли она увидеть новую игрушку, которую гипнотерапевт приготовил для нее. В отличие от обычного поведения в такой ситуации, которое характеризовалось возбужденной реакцией, она просто кивнула головой и пассивно ждала, когда гипнотерапевт доставал для нее новую игрушку (большую куклу). Девочка счастливо улыбнулась, когда увидела куклу, но не сделала никаких усилий, чтобы дотронуться до нее. Когда девочку спросили, хочет ли она подержать куклу в руках, она кивнула головой в знак согласия, но опять же не сделала ни одной попытки взять игрушку в руки. Куклу положили ей на колени, а потом гипнотерапевт помог ей уложить куклу на правую руку, но таким образом, что рука оказалась в явно неудобном положении. Ребенок не делал никаких попыток изменить положение своей руки, а просто с радостью смотрел на новую куклу.
Пока девочка была занята этим, гипнотерапевт заметил, что на одной ее туфле развязался шнурок, и спросил, можно ли ему завязать шнурок. Она снова кивнула головой, и гипнотерапевт осторожно приподнял ее ногу за шнурки, так, чтобы ему легче было выполнить задачу. Когда он отпустил ее ступню, нога осталась в неудобном, приподнятом положении.
Потом девочку спросили, не хочет ли она положить куклу в кроватку. В ответ она лишь утвердительно кивнула головой. Через несколько минут ее снова спросили, не хотелось бы ей .сейчас сделать это. Она снова кивнула головой, но по-прежнему продолжала ждать соответствующих инструкций. Тогда гипнотерапевт сказал: «Ну, давай!», – взяв в руки книгу, будто собираясь читать. Девочка среагировала на это несколькими напрасными попытками подняться с кресла; у нее была каталепсия, проявляющаяся в виде сохранения неудобного положения, в котором она держала куклу, и поднятия ноги, что помешало ей изменить позу, чтобы подняться. Ее спросили, почему она не положила куклу в кроватку, и она просто ответила: «Не могу». Когда девочку спросили, нужна ли ей помощь, она кивнула головой, а гипнотерапевт наклонился и поставил ее ногу на пол. Взяв девочку за левую руку, он легонько потянул ее на себя, чтобы она смогла встать: ее рука так и осталась вытянутой, когда он отпустил ее. Она сразу же прошла к кроватке, но беспомощно стояла там, явно не в состоянии двинуть ни правой, ни левой рукой. Тогда гипнотерапевт сказал ей, чтобы она положила куклу в кроватку. По этой определенной команде каталепсия рук исчезла, и девочка смогла выполнить требуемое действие.


Раппорт и галлюцинаторное поведение

Субъекта, все ту же девочку, попросили вернуться к первоначальному месту, где она продолжала сидеть, пассивно глядя на свою первую куклу, лежащую в кровати. Один из ассистентов гипнотизера вошел в комнату, прошел к креслу, взял эту куклу и положил в правое кресло. Казалось, девочка не заметила изменений в ситуации. Через несколько минут гипнотизер спросил, что она делает. Она ответила: «Я смотрю за своей куклой». Когда ее спросили, что делает кукла, она сказала: «Спит». В этот момент ассистент окликнул девочку по имени и спросил, давно ли спит ее кукла. Ребенок ничего не ответил. Вопрос повторялся несколько раз без каких-либо результатов, при этом ассистент тряс девочку за плечо.
После этого ассистент взял обеих кукол и бросил их на колени гипнотерапевту. Затем девочку спросили, не думает ли она, что обе куклы хотят спать, тем самым заставляя ее перевести взгляд с пустого кресла на гипнотерапевта. Она, очевидно, не смогла увидеть кукол в новом положении, но когда кукол взял сам гипнотерапевт, она сразу же осознала их присутствие, с сомнением посмотрела на пустое кресло, а потом на кукольную кроватку, и заметила: «Они сейчас у вас!». Казалось, что она в большом замешательстве. Однако когда ассистент осторожно взял кукол из рук гипнотерапевта и прошел в другой конец комнаты, девочка явно продолжала видеть кукол в руках гипнотерапевта; На попытку со стороны ассистента привлечь ее внимание к куклам она никак не отреагировала.
Потом в комнату вошла мать девочки и попыталась обратить ее внимание на себя, но безрезультатно. Девочка могла пройтись по комнате, поговорить с гипнотерапевтом и видеть какой-то отдельный предмет или человека, обращавших на себя внимание, хотя явно была не способна реагировать на что-то, не относящееся непосредственно к гипнотической ситуации.


Амнезия

Все посторонние лица ушли из помещения, одну куклу уложили в кресло, другую в кроватку, девочку тоже заставили занять свое место, после чего приказали ей проснуться. По ее внешнему виду сразу было заметно, что она проснулась. Девочка приняла свою обыкновенную позу и вернулась к первоначальной ситуации, заметив: «Я не думаю, что кукла хочет еще спать. Она уже проснулась». Гипнотерапевт задал ей несколько обычных вопросов о кукле, после чего заметил, что, наверное, кукле не хочется спать в кресле. Девочка сразу же ответила, что уложит куклу в кроватку. После ужина девочка увидела в кроватке новую куклу. Здесь не было ни узнавания, ни понимания – никаких признаков того, что она видела эту куклу раньше, никакого знания о том, что ей был сделан подарок. Она проявляла обычное возбуждение, детское желание новой игрушки, спрашивала, чья это кукла и можно ли ей взять ее в руки. Когда в комнату вошел ассистент и взял куклу, девочка переадресовала ему свои вопросы.
Отвечая на них, ассистент прошел к креслу и взял в руки первую куклу. У девочки появилась полная и адекватная реакция на это, что указывало на полный контакт со своим окружением и амнезию всех событий транса.
Повторение этой процедуры с ней в различных обстоятельствах дало такие же результаты. Кроме того, подобные процедуры успешно использовались и с другими субъектами разного возраста.
Мы нашли, что этот общий метод особенно полезен как при экспериментах, так и при лечении, ибо он намного уменьшает трудности, которые возникают при необходимости устранить модели поведения, встречающиеся в обычном процессе индукции и течения транса, при пробуждении. Как только первоначальный транс был индуцирован и его проявления были строго ограничены, поведение субъекта оставалось пассивным. В этот момент производилось такое постгипнотическое внушение, при выполнении которого действия испытуемого совпадали с естественным ходом обычных событий при пробуждении. При этом возникает возможность выявить постгипнотические действия с сопутствующим спонтанным трансом. Правильное вмешательство гипнотерапевта, совсем необязательное в вышеописанном примере, из-за характера постгипнотических действий может потом служить для того, чтобы задержать и сохранить это состояние транса у испытуемого.
Вся ситуация должна способствовать тому, чтобы субъект остался в спонтанном трансе. При благоприятных обстоятельствах субъект охотно подчиняется новой гипнотической ситуации и реагирует пассивно. Повторный опрос испытуемых, находящихся в таком длительном состоянии транса, показал, что у них нет понимания того, как было закреплено состояние транса, и они не проявляли к этому интерес. Более того, почти все испытуемые не понимали, что они находятся в состоянии транса.
С помощью этого общего метода можно закрепить новые состояния транса, свободные от ограничений, которые обусловлены такими факторами, как психическое состояние субъекта, уменьшение сознательных намерений относительно поведения в трансе, неправильные понятия и непрерывность моделей поведения при пробуждении. В обычных обстоятельствах загипнотизированный субъект, подчиняясь постгипнотической команде, определенным образом реагирует на внушение, которое он не воспринимает на сознательном уровне. Он настолько поглощен своими действиями и их автоматическим выполнением, настолько ограничен в своих реакциях на общую окружающую обстановку, что у него не возникает необходимости в сознательном отношении и сознательных моделях поведения. Вместо этого осуществляется диссоциация от непосредственных обстоятельств, более адекватная и полная, чем можно получить с помощью внушения в обычном процессе индукции транса. Короче говоря, это последовательное явление, которое базируется на оживлении гипнотических элементов в другой ситуации и, таким образом, ограничено гипнотическим поведением.
Значение повторных индукций транса для закрепления более глубоких гипнотических состояний общепризнанно. Этой же цели можно достигнуть более легко за счет применения постгипнотических действий и сопутствующего транса. Постгипнотические действия позволяют закрепить состояние транса быстро и неожиданно, не давая субъекту возможности подготовиться или перестроиться. Вместо этого он внезапно обнаруживает, что находится в гипнотическом состоянии, которое ограничено моделями реакции и поведения, принадлежащими только этому состоянию.
Проявление определенных постгипнотических явлений было продемонстрировано в вышеприведенном отчете. Хотя то же самое можно сделать в обычном индуцированном трансе, часты критические замечания относительно того, что постгипнотическое поведение является непосредственной реакцией на преднамеренные или непреднамеренные внушения, сделанные во время индукции транса, или на неожиданные конструкции, построения, введенные субъектом в ответ на внушения. Поведение, вызванное таким образом, только выражает гипнотическую тенденцию к автоматическому подчинению, а не является непосредственным выражением самого гипнотического состояния. Применение спонтанного постгипнотического транса позволяет возбуждать определенные явления, не прибегая к сомнительным эффектам длительной серии внушений во время процесса индукции.
В терапии применение спонтанного постгипнотического транса имеет особое значение, так как исключает появление и развитие сопротивления и делает пациента особенно восприимчивым к терапевтическим внушениям. Кроме того, амнезия после этого спонтанного транса труднее прерывается желанием пациента вспомнить сделанные внушения, как это часто бывает в случаях с индуцированным трансом. Следовательно, уменьшается возможность пациента противостоять психотерапии. Спонтанный постгипнотический транс позволяет легко комбинировать в ходе терапии периоды пробуждения и гипноза, что бывает достаточно для успешных результатов.


Спонтанный постгипнотический транс и явления диссоциации

Тщательные наблюдения показывают, что постгипнотическое поведение просто врывается в поток сознания испытуемого.
Приведем следующие примеры. В то время когда субъект беседовал о чем-то с другими лицами в комнате, его на середине предложения прервали определенным «ключом», запускающим постгипнотический акт. Получив «ключ», субъект сразу же замолчал, у него проявилось поведение, типичное для постгипнотического транса, он выполнил необходимое действие, вернулся в кресло, вновь перестроился на свое первоначальное положение, прошел через процесс пробуждения и вернулся к разговору, продолжив его точно с того момента, где он прервался. Другой субъект, которому была дана команда мгновенно реагировать на резкие звуковые стимулы, служащие «ключом» для постгипнотического действия, был прерван, когда произносил длинное слово, беседуя с присутствующими. Выполнение им постгипнотического действия тоже было прервано, и в течение десяти минут его использовали, чтобы продемонстрировать разнообразные гипнотические явления. Потом ему сказали: «Продолжайте!». Подчиняясь этому смутному внушению, субъект сначала выполнил постгипнотическое действие, потом вернулся к первоначальной позиции, перестроился, проснулся, закончил произнесение прерванного слова и продолжил разговор, полностью не сознавая того, что здесь была длительная пауза.
Субъект, которого прервали во время скоростного печатания на машинке и использовали для демонстрации различных явлений, при возвращении к первоначальной позиции у печатной машинки был разбужен и, не колеблясь, возобновил печатание, не прибегая к переориентировке. Очевидно, что у него развилась полная амнезия всех событий транса. Субъекты не всегда с такой точностью восстанавливают первоначальную цепочку мышления при пробуждении и после постгипнотических действий. Иногда это занимает гораздо больше времени: например, субъект, прерванный постгипнотическим действием в то время, когда он читал вслух первую часть стихотворения, при пробуждении продолжил декламацию последней части, совершенно уверенный в том, что пропущенные строфы стихотворения были прочитаны. Некоторые субъекты смущались, подобно человеку, который заявил: «Я забыл, о чем я только что говорил», и попросил помочь ему и напомнить его слова. Оказалось, однако, что он считает, будто сказал больше, чем это было на самом деле. В других случаях субъекты проявляли смутное осознание постгипнотического действия и быстро отвлекались на то, чтобы сделать замечание о каком-то необычном только что обнаруженном обстоятельстве (как бы в поиске объяснения особого изменения в ситуации, которую они только что стали сознавать). Но в целом, когда субъекту остается только перестроить свое поведение после прерванного постгипнотического действия, возникает тенденция к полной амнезии всех событий транса и к возврату к общей ситуации.
Постгипнотический акт и спонтанно развившийся при его выполнении постгипнотический транс дают возможность экспериментально изучить проблему диссоциации и очевидное продолжение и независимость цепочек мысли во время состояния транса и при пробуждении.


Применение спонтанного постгипнотического транса в экспериментальной работе по исследованию диссоциации

Эти наблюдения проводились в условиях специально подобранной группы, в которой тема гипноза обсуждалась таким образом, что субъекты не догадывались о проводимом эксперименте. Маневрирование разговором приводит к декламации стихотворения, цитированию субъектом известных изречений или к разгадыванию различных загадок, что позволяет демонстрировать продолжение первоначальных цепочек мышления при пробуждении, несмотря на прерывание этих действий при выполнении постгипнотических актов. Наша общая цель в этих неформальных установках состоит в том, чтобы избежать ограничений для моделей реакции, которые возникают, когда субъект сознает, что его поведение находится под строгим наблюдением. Очевидно, что здесь необходимо избежать открытого использования гипноза. Естественный ход поведения оказывается более информативным, чем ограниченная формальная модель, которую следовало бы использовать только в чисто лабораторной обстановке. Неудача с интеграцией гипнотически мотивированного поведения в обычное должна обязательно учитываться в экспериментальной работе, где следует использовать как поведение после пробуждения, так и постгипнотическое поведение. В исследованиях, изучающих способность одновременно выполнять несколько различных задач (таких, например, как декламация в состоянии пробуждения и арифметическое сложение в уме в качестве постгипнотической задачи), очень важно, чтобы эти задачи не зависели друг от друга и не совпадали. Это достаточно легко сделать, но сложно гарантировать, что поведение после пробуждения определяется постгипнотическим состоянием, и что развивающийся при этом спонтанный транс не оказывает серьезного влияния на постгипнотическое поведение.
В опыте Мессершмидт, упомянутом выше, ни одно из этих условий не было выполнено, что и объясняет его неудовлетворительные и неубедительные результаты. Нужно только критически пронаблюдать за субъектом в той обстановке, которую изобрела Мессершмидт, чтобы сразу же отметить постоянный, быстрый переход от одного состояния понимания к другому, с более ограниченным характером. Неудовлетворительные результаты, полученные в таких условиях, не указывают на отсутствие способностей со стороны субъекта, а скорее обозначают обструктивный эффект развития постгипнотического транса и взаимозависимость двух таких задач. Соответственно, и в экспериментальных подходах к принципу диссоциации проблема заключается в разработке метода, позволяющего сохранить независимость задач, несмотря на одновременность их выполнения.
Адекватным можно назвать метод, ограничивающий постгипнотический акт одним аспектом всей задачи, постгипнотическое выполнение которой представляет собой только начало или только кульминацию неосознанно выполненного действия, в то время как сознательно выполняемая задача берет начало из обычного хода событий, определяющих поведение при пробуждении.

Приведем следующие примеры.
Субъекту, сыну фермера, погруженному в состояние транса, дали такую команду: спустя неделю каждый раз, качая насосом воду, чтобы наполнить определенный водопойный желоб, находящийся вне поля его зрения, он должен слушать шум наcoca (который делает двести пятьдесят ударов, чтобы заполнить кормушку), затем выключить насос и пройти к поилке именно в тот момент, когда она будет полна. Таким образом любые проявления постгипнотического транса обязательно должны быть ограничены определенным постгипнотическим действием.
Через несколько дней в обычном состоянии пробуждения мы договорились, что субъект будет освобожден от какой-то обременительной работы, которую он очень не любил, если сможет правильно назвать по буквам большую часть слов, заданных ему гипнотерапевтом. Слова были выбраны из его школьного учебника. Субъект охотно согласился. Когда началась проверка слов, в соответствии с тайной договоренностью появился отец мальчика и потребовал, чтобы тот немедленно наполнил водопойный желоб. Поэтому проверка слов была продолжена у насоса: пока субъект качал воду, ему в быстром темпе, одно за другим задавались слова, а он произносил их по буквам. Неожиданно субъект прервал речь, прекратил качать воду, выключил насос и пошел к поилке, проявив поведение, типичное для него в постгипнотическом трансе. Поилка оказалась наполненной. Повторение этого эксперимента дало такие же результаты. Несмотря на выполнение задачи со словами, субъект продолжал точно отсчитывать удары насоса. Однако повторение эксперимента, в котором субъект должен был молча отсчитывать удары рукоятки насоса в качестве самого постгипнотического действия, а слова называть по буквам громко, вслух, как осознание задачи, привело к неудовлетворительным результатам, к путанице между счетом и произнесением букв. Эта путаница в его действиях очень смутила мальчика, так как вследствие амнезии постгипнотических внушений он не смог понять, почему вместо очередной буквы слова часто произносит цифру.
Попытка заставить субъекта отсчитывать удары насоса и произносить буквы в качестве одновременных постгипнотических задач показала, что субъект не сможет выполнить это, если не прибегнет к умышленным паузам и намеренному чередованию задач. После многократных усилий субъект предположил: «Я могу лучше угадывать количество ударов насоса, а не пытаться считать их в то время, как называю слова по буквам». Тест подтвердил это предположение. Когда позже мальчика спросили об этом в гипнотическом трансе, он объяснил, что «угадывание» было единственной возможностью выполнить постгипнотическое внушение, и при этом он действительно считал удары таким же образом, как делал это в состоянии гипноза.
В подобном же эксперименте стенографистке, находящейся в состоянии транса, сказали, что в течение следующей недели она будет менять карандаш на 320, на 550 и на 725 слове. Эти инструкции ограничили постгипнотический акт очень узким аспектом общей задачи. В течение этого времени она писала под диктовку трех психиатров, каждый из которых отмечал те фразы, на которых она меняла карандаши. Несмотря на то, что она применяла много комбинированных словесных фраз (символов, объединяющих два или несколько слов), было обнаружено, что она довольно точно угадывала нужное число, погрешность не превышала десяти слов, а в среднем составила около трех слов.
Каждый раз, меняя карандаш на определенном слове с нужным номером, стенографистка чувствовала себя несколько смущенной, у нее на короткое время возникали признаки спонтанного постгипнотического транса, и она даже просила повторить какую-то часть диктовки. Тем не менее она могла менять карандаши когда угодно, а не только на определенных словах, не прерывая своих записей. Ее общее поведение, за исключением проходящих нарушений, упомянутых выше, не выявило ничего необычного для трех психиатров, которые, хотя и не были знакомы с экспериментальной ситуацией, получили инструкции наблюдать за ее поведением и диктовать с обычной своей скоростью – от 100 до 120 слов в минуту. Когда экспериментатор сам начал диктовать, тщательно регламентируя время диктовки, также не было отмечено никакого необычного поведения, за исключением прямой зависимости от слов с определенным номером.
Однако та же стенографистка, получив команду отсчитывать слова в качестве постгипнотической задачи, когда ей диктовали, потерпела полную неудачу как в своем отчете, так и в своей записи, что можно было предсказать, если в полном объеме рассмотреть влияние постгипнотического транса на процессы познания и факторы внимания.
Попытка заставить ее выполнить эти две задачи как одно постгипнотическое действие показала, что она не может разделить внимание, чтобы правильно вести счет и писать под Диктовку. Однако получив внушение только следовать диктовке и просто «угадывать», когда она достигнет определенного числа слов, она начала отсчитывать слова почти точно. В следующем гипнотическом трансе она объяснила, что разрешение «угадывать» позволило ей вытеснить счет из ее «сознательного разума», так что она «могла это делать подсознательно».
Участников контрольной группы, которых не вводили в транс и не делали никаких внушений, попросили выполнить это же задание. Их ответы во всех примерах оказались очень неточными и были основаны на различных общих принципах (таких, например, как пройденное время или количество перевернутых страниц).
Немного другой подход к проблеме одновременного выполнения задач на различных уровнях сознания – это применение постгипнотического внушения для того, чтобы просто инициировать какую-то форму поведения, которое представляет собой автоматическую деятельность, не влияя на сознательное мышление субъекта.
Вот пример. Вторая стенографистка в глубоком трансе получила команду, что появление экспериментатора в кабинете будет служить «ключом» для ее левой руки начать автоматическую запись и что после его ухода эта запись должна быть немедленно прервана. Таким образом, ей были даны постгипнотические внушения, служащие непосредственно для начала и завершения определенной формы поведения. После этого несколько раз, когда экспериментатор входил в кабинет, она на короткое время впадала в постгипнотический транс с определенным перерывом в своих действиях, особенно тогда, когда печатала на машинке. В таких обстоятельствах постгипнотический транс сохранялся до тех пор, пока она не переходила от выполнения одной задачи к выполнению второй. Экспериментатор стал часто заходить в кабинет, когда испытуемая писала под диктовку одного из его коллег. В этой ситуации у нее возникал короткий спонтанный постгипнотический транс, который прерывал ее непосредственную деятельность, а за этим следовало возобновление ее обычного поведения при диктовке, сопровождаемое беспрерывной автоматической записью левой рукой, которая выполнялась на крышке письменного стола, на промокательной бумаге и на листе бумаги, оказавшемся под рукой. Если рядом не было карандашей, то ее левая рука продолжала двигаться, имитируя процесс письма. Когда экспериментатор выходил, снова возникал транс, приводивший к паузе в ее обычном поведении при стенографии, и пауза в автоматическом письме.
Казалось, здесь нет вмешательства автоматического письма в сознательные действия при пробуждении, хотя зачастую автоматическое письмо включало как фразы из диктовки, так предложения и фразы, связанные с другими темами.
Нельзя было заметить, что выход из спонтанного постгипнотического транса оказывал какое-то влияние на автоматическое письмо. Каждое из этих действий выполнялось одинаково легко так, как если бы представляло единственную задачу для субъекта.
Попытка заставить стенографистку писать под диктовку, после того как ей дали возможность сознательно понимать тот факт, что ее левая рука выполняет автоматическую запись, показала, что она не может ни успешно стенографировать, ни выполнять автоматическую запись, не чередуя эти задачи. Когда ей доказали, что в прошлом она выполняла такие задания одновременно, женщина объяснила, что, возможно, сделала бы это и теперь, если бы ее не просили помнить об автоматическом письме, когда она стенографирует.
В этих трех примерах спонтанный постгипнотический транс был ограничен конкретным аспектом постгипнотической задачи: следовательно, его вмешательство в одновременную сознательную деятельность было намеренно кратким. Кроме того, ни одна из двух задач, выполняемых одновременно, не совпадала с другой. Выход из спонтанного транса был обычным и имел весьма отдаленную связь с тем состоянием индуцированного транса, в котором давались постгипнотические внушения. Во всех примерах субъекты были полностью свободны, чтобы взяться одновременно за выполнение двух совершенно независимых действий без необходимости решать задачу по их координации.
Основной технический принцип одновременного выполнения двух различных задач на разных уровнях сознания – использование какой-то формы мотивации, достаточной, чтобы ввести в действие цепочку привычных действий, которые потом продолжатся на одном уровне сознания, а в то же самое время вторая задача решается на другом уровне.


Заключение

1. Обзор литературы показал, что, хотя очень часто и признается, что постгипнотические внушения приводят к выявлению особого психического состояния у гипнотизируемого субъекта, прямого изучения этого особого состояния не было. До сих пор не сделано ничего, что доказывало бы саму возможность его существования и подтверждало его влияние на результаты, полученные от постгипнотических внушений.
2. Оказалось, что значительное изменение в психическом состоянии субъекта, связанное с выполнением постгипнотического действия, является результатом развития спонтанного постгипнотического транса. Это неотъемлемая часть процесса реагирования на постгипнотические команды и их выполнение.
3. Спонтанный постгипнотический транс может быть однократным и многократным, коротким или длительным. Чаще всего он возникает только на одну-две минуты в начале выполнения постгипнотического действия, и, следовательно, его легко пропустить. Его специфические проявления и остаточные эффекты образуют достаточно стабильную модель, несмотря на отклонения в длительности отдельных деталей поведения, вызванных его целями и индивидуальными особенностями субъектов.
4. Демонстрация и проверка спонтанного постгипнотического транса лучше всего выполняются в момент начала постгипнотических действий путем вмешательства в действия субъекта или в сам внушенный акт. Правильно выполненное вмешательство приводит обычно к немедленной остановке в поведении субъекта и удлинению спонтанного постгипнотического транса, что позволяет экспериментатору вызывать гипнотические явления, типичные для обычного индуцированного гипнотического транса. Иногда неправильно сделанное вмешательство или значительные изменения в постгипнотической ситуации могут вызвать особые типы гипнотического поведения.
5. Разрыв во времени между постгипнотическим внушением и его реализацией не влияет на развитие спонтанного постгипнотического транса как неотъемлемой части постгипнотического действия.
6. Очевидные исключения из типичного развития спонтанного постгипнотического транса как неотъемлемой части постгипнотических действий обусловлены значительными умышленными изменениями в постгипнотической ситуации.
7. Спонтанный постгипнотический транс представляет собой явление последействия, так как является оживлением гипнотических элементов ситуации транса, в которой давалось определенное постгипнотическое явление. Отсюда его развитие служит критерием истинности предыдущего транса.
8. Спонтанный постгипнотический транс можно использовать преимущественно как особый экспериментальный и терапевтический метод, так как он устраняет различные трудности, возникающие при обычном методе индукции транса.
9. Постгипнотические действия и сопутствующий им спонтанный транс представляют собой явления диссоциации, потому что врываются в обычный поток сознания, но не сливаются с ним.
10. Постгипнотическое внушение можно использовать для изучения возможностей выполнять одновременно две различные задачи, каждую на различном уровне сознания, если должным образом учесть природу и характер постгипнотического поведения.


Литература

БайнетА., Фер К. Животный магнетизм. Нью-Йорк, 1888.
Бернгейм Г. Терапия внушением. Нью-Йорк, 1895.
БрамвеллД. М. Гипнотизм. Лондон, 1921.
Брикнер Р. М., Къюби Л. С. Миниатюрный психотический взрыв, вызываемый методом простого постгипнотического внушения / Психоаналитический ежеквартальник, 1936. С. 467– 483.
Гулл С. Л. Гипноз и внушаемость. Нью-Йорк, 1933.
Количественные методы исследования гипнотического внушения. Часть 1. «Соч. психол.», 1930, No 3. С. 210.
Эриксон М. Г. Изучение экспериментального невроза, гипнотически индуцированного в случае с преждевременной эякуляцией / The British medical journal, 1935, No 15. С. 34-44.

ГИПНОТИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ПСИХОСОМАТИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ; ПСИХОСОМАТИЧЕСКИЕ ВЗАИМОСВЯЗИ, ИЗУЧАЕМЫЕ С ПОМОЩЬЮ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОГО ГИПНОЗА

«Journal of psychosomatic medicine», 1943, No 5, pp. 51-58.


Данная работа представляет собой описание различных психосоматических взаимосвязей, часто встречающихся во время гипнотических опытов с нормальными субъектами. До сих пор в литературе говорилось об этом очень мало или вообще не упоминалось.
Это не те изменения в психологическом и соматическом поведении, которые бывают общими для всех гипнотических субъектов в глубоком состоянии транса, как, например, изменения времени реакции, сенсорных порогов, мышечного тонуса и т. п. Они отличаются от таких психосоматических проявлений гипнотического транса и, по всей вероятности, выражают взаимосвязи гипнотически индуцированного поведения в состоянии транса. То есть после первого закрепления глубокого состояния транса субъекту можно давать определенные гипнотические команды, чтобы вызвать реакции определенного вида и в выбранной модальности поведения. В дополнение к внушенному поведению можно также вызвать заметные изменения поведения в другой модальности. Важно и то, что гипнотические внушения, относящиеся к одной сфере поведения, могут оставаться неэффективными до тех пор, пока в качестве предварительной меры с помощью гипноза не будут индуцированы определенные изменения поведения в явно несвязной с ней и независимой модальности. Например, эффективные гипнотические внушения, относящиеся только к сенсорным реакциям, часто вызывают дополнительные, неожиданные и явно не связанные с ними моторные реакции. Или внушения, направленные на изменение сенсорной сферы поведения, остаются неэффективными до тех пор, пока не будут индуцированы гипнотические внушения в моторной сфере.
Эти взаимосвязи оказались очень разными у разных субъектов и даже (в меньшей степени) у отдельного субъекта, в зависимости от природы выполняемого эксперимента.
Результаты, включенные в данную работу, собирались в течение нескольких лет и в большинстве случаев носили побочный характер при изучении других вопросов. Там, где это возможно, каждый результат был подкреплен дальнейшей экспериментальной работой.
Все результаты можно разделить на два типа. Первый составляют определенные явления, несколько раз замеченные у одного и того же субъекта и получившие подтверждение у других субъектов или встречающиеся время от времени у целого ряда субъектов. Ко второму типу относятся проявления психосоматических взаимосвязей и взаимозависимости, которые, как было обнаружено, существуют между зрением и головными болями визуального происхождения, и гипнотически индуцированные психологические состояния, в которых субъект регрессирует на более ранние возрастные уровни.
Описать первый тип психосоматической взаимозависимости довольно трудно, так как это в основном индивидуальные проявления, возникающие в самых разнообразных обстоятельствах и в различных ассоциациях. Они непостоянны у разных субъектов в одной и той же ситуации; в то же время любое из них необязательно должно означать возникновение других, связанных с ним, явлений у одного и того же субъекта. Эти результаты остаются постоянными при работе с каждой определенной модальностью поведения у отдельного субъекта, хотя повторные гипнотические сеансы постепенно уменьшают длительность явлений, которые могут вызвать у испытуемого чувство дискомфорта.
Многие из тех результатов, о которых говорится ниже, были получены в связи с экспериментальным изучением гипнотически индуцированных состояний глухоты, слепоты, дальтонизма, амнезии, обезболивания и возрастной регрессии (под последним мы подразумеваем гипнотическую переориентацию нормального субъекта на предыдущий период жизни с оживлением прежних моделей поведения и с амнезией всего, что последовало после внушения этого возрастного уровня).
Они показывают, что появление одного из этих особых гипнотически индуцированных состояний может привести, кроме неизбежных при этом явлений, к одной или нескольким реакциям и явлениям, которые принадлежат другим модальностям поведения (например, возникновение визуальных или моторных нарушений, когда внушается только гипнотическая глухота).
Эти явления мы продемонстрируем на практических примерах.
А. Измененное визуальное поведение.
1. Снижение визуальной деятельности с появлением затуманенного зрения и затруднения при чтении.
2. Сужение полей зрения.
3. Затруднения при фокусировке взгляда.
4. Сниженная способность глубинного и дистанционного восприятия.
5. Изменение цветовидения, выражающееся в субъективном восприятии цвета в визуальных стимулах.
Б. Измененное звуковое поведение.
1. Уменьшение остроты слуха.
2. Неточность локализации источника звука.
3. Искажения в восприятии качества звука.
В. Измененное моторное поведение.
1. Отсутствие общей двигательной координации.
2. Определенные, специфические двигательные нарушения.
3. Парез и паралич.
4. Апраксия.
5. Нарушения речи.
6. Дисметрия.
7. Фиксация взгляда, нистагмоподобные движения и расширение зрачков.
Г. Другие типы измененного поведения.
1. Обезболивание и анестезия.
2. Субъективные реакции: тошнота и головокружение.
3. Состояние беспокойства и фобические реакции с различными физиологическими сопутствующими явлениями.
4. Амнезия, обычно обусловленная.
5. Оживление забытых моделей поведения.
У некоторых субъектов возникали многие вышеперечисленные явления, у других – только некоторые из них, или ни одного, что зависит от типа самого эксперимента. Например, у субъекта, ставшего в состоянии транса глухим, могут измениться визуальная, двигательная и другие формы поведения. У другого субъекта, у которого в гипнотическом состоянии развился дальтонизм, могут одновременно возникнуть нарушения в двигательной системе и никаких нарушений – в звуковой сфере. Некоторые из этих изменений в поведении предшествовали возникновению гипнотического состояния; некоторые из них появлялись во время индукции, но чаще всего они составляли часть общей картины уже развившегося состояния транса.
Включая для иллюстрации определенные примеры, мы пытались выбрать наиболее типичные и информативные случаи. Обычно вмешательство экспериментатора сокращалось до минимума, а неожиданные результаты редко исследовались сразу же. Для этого существуют две причины: ощущение, что можно больше узнать, наблюдая за этими произвольными проявлениями (которые нелегко сразу понять и осознать в достаточной степени, чтобы можно было проводить обширные экспериментальные исследования), и то, что обычно в это время проводилась другая экспериментальная работа.
Один из первых примеров, который мы наблюдали, – это случай, когда субъект с гипнотически внушенной глухотой снова и снова протирал свои очки и постоянно вглядывался во что-то, будто плохо видел. Выяснилось, что он не может прочесть ни одного вопроса, хотя пристально рассматривал бумагу, пытаясь найти на ней запись, которая была сделана достаточно четко. Наконец, он молча и в явном замешательстве вернул ее экспериментатору. Ему дали книгу и указали параграф. Субъект начал спрашивать, нужно ли ему прочесть это, но оказалось, что у него возникло замешательство при произношении слов. Он смущенно повторил свой вопрос, как если бы разговаривал сам с собой; при этом он спросил экспериментатора, что с ним случилось. Ему снова с помощью пантомимы дали инструкции прочесть абзац, но оказалось, что субъект испытывает огромные трудности. Он объяснил, что печать стерта, комната плохо освещена, и задал ряд тревожных вопросов о своем голосе, так как не слышал его. Осмотр его глаз показал, что зрачки у него расширены. Чтобы не разрушать экспериментальную ситуацию, субъекта заставили написать что-нибудь на доске крупным шрифтом. Затем восстановление у субъекта способности слышать вернуло остроту его зрения, а его зрачки сузились до нормальных размеров.
У другого субъекта, после гипнотического внушения глухоты, была отмечена заметная потеря периферийного зрения, практически сохранилось только центральное зрение. У некоторых субъектов возникала потеря периферийного зрения в различной степени, определить которую было невозможно.
У этих субъектов также появлялась окулярная фиксация, и у них было резко ограничено свободное движение глаз. Было замечено, что один гипнотически глухой субъект менял свою позу, сгибал тело, наклоняя голову и напрягаясь, когда пытался прямо посмотреть на какой-либо предмет. Он объяснил, что предмет, который он пытается рассмотреть, расплывается у него перед глазами и качается взад-вперед, то приближаясь, то удаляясь. Осмотр глаз субъекта показал, что у него поочередно, медленно, неравномерно сужались и расширялись зрачки.
Другой испытуемый, психолог, спонтанно обнаружил, что потерял способность глубинного и дистанционного восприятия; в то время он как раз изучал эту тему. Ему позволили провести исследование с помощью имевшейся в наличии аппаратуры, и полученные результаты показали, что у него снизилась способность определять расстояние. Такие же результаты были получены и у субъекта, незнакомого с психологией. Похожим было поведение женщины, которая заметила, что не дотягивается до разных предметов или, напротив, протягивает руку слишком далеко. Она очень расстроилась и извинялась за то, что оказалась такой неуклюжей. Она смогла только объяснить, что ее тело было «не таким, как всегда», что ее руки и ноги словно одеревенели и что она ощутила отсутствие общей мышечной координации и мышечную слабость. Из-за ее эмоционального расстройства провести обширное исследование, не нарушая общую экспериментальную ситуацию, не представлялось возможным.
У субъекта, которого мы несколько раз и довольно успешно использовали в опытах с выработкой условных рефлексов, мы не смогли выявить обусловленную реакцию в ответ на комплекс болезненных стимулов, так как у него неизбежно развивалась общая анестезия, когда он под действием гипноза становился глухим.
Оказалось, что у двух субъектов, с внушенной в трансе глухотой, возникло субъективное восприятие цветов: они утверждали, что видят все в красноватом или голубоватом цвете. Они подозревали, что экспериментатор тайком включает цветные лампочки.
У одной женщины с установлением состояния гипнотической глухоты неизбежно появлялись тошнота и головокружение. Она старалась логически обосновать это, объяснив, что ее голос «как бы застревает» в горле, но молчание не уменьшило ее субъективного расстройства. Кроме того, у нее возникли нистагмоподобные движения глаз и расширение зрачков. Восстановление слуха немедленно исправило все эти отклонения, а попытка устранить расстройство снимала у нее гипнотическую глухоту.
Другой субъект, у которого гипнотическая глухота развивалась удовлетворительно, не смог реагировать на команды, чтобы восстановить слух, в состоянии транса. Выяснилось, что при появлении гипнотической глухоты у него возникает выраженная анестезия. Пока она не была устранена, он мог восстановить слух лишь выходя из состояния транса. Еще несколько субъектов избавились от индуцированных изменений поведения только тогда, когда вышли из состояния транса (это обычно нежелательно, так как нарушает общую экспериментальную ситуацию).
Особая ограниченная амнезия всего, что касается радио, возникала у одного субъекта, студента медицинского колледжа, когда ему в состоянии транса внушалась глухота. Он легко улавливал звуковую вибрацию от радиоприемника, дотрагиваясь до него, но не мог понять ничего, что говорилось ему о радио. Он рассматривал радио как форму «вибратора», который можно было бы использовать в психотерапии, и, очевидно, не верил в объяснения экспериментатора. Возможно, это было связано с прошлой жизнью субъекта, в которой отец часто упрекал его за пренебрежение занятиями в колледже из-за чрезмерного увлечения радиоприемником. Восстановление слуха всегда устраняло эту амнезию.
У некоторых субъектов амнезия проявлялась в том, что, находясь в состоянии глухоты, они не могли вспомнить самые простые, легко достижимые вещи, которые лежали на поверхности их памяти. Один из субъектов забывал имя своего профессора, а Другой – название одной улицы. Такие же результаты были получены и в исследовании потери речи в результате амнезии, вызванной действием гипноза. В обычном гипнотическом состоянии и во время пробуждения от транса, ни у одного из субъектов не возникали особые амнестические реакции.
Нужно сказать, что при гипнотической глухоте чаще вышеназванных проявлений возникали беспокойство, паника и фобические реакции с соответствующими физиологическими проявлениями: повышенной частотой пульса и дыхания, дрожью и усиленным потоотделением. Обычно эти проявления наблюдались у субъектов, которые обнаруживали, что не могут слышать. Они, в частности, жаловались на неприятные ощущения, связанные с тем, что они не могут слышать свой собственный голос. Иногда у субъекта может появиться только повышенное потоотделение, дрожь или другой признак стрессового состояния, которое он не может объяснить и которое обычно сопровождается субъективным ощущением расстройства.
Время появления этих нарушений в поведении может быть очень разным. Некоторые субъекты получали внушения на развитие гипнотической глухоты, что неизбежно вызывало предварительное состояние оцепенения, неподвижности в сочетании с анестезией. Когда возникало состояние глухоты, эти предварительные явления постепенно полностью исчезали. Любая попытка предотвратить эти предварительные проявления препятствовали возникновению глухоты, а внушения, приводящие к неподвижности и анестезии, ускоряли его. Один субъект сопротивлялся внушениям глухоты, пока ему сначала не внушалась общая амнезия. После этого стало возможным индуцировать глухоту. В большинстве случаев такие дополнительные изменения в поведении оказались важной частью внушенного состояния глухоты, и любое их нарушение могло вывести испытуемых из этого состояния. Эти общие результаты подтвердились и при индукции других состояний во время транса.
Таким образом, индукция гипнотической глухоты у нормального субъекта может привести к появлению других разнообразных нарушений в поведении. Эти дополнительные проявления, должно быть, составляют часть процесса индукции нарушения звукового восприятия или являются выражением дисбаланса психофизиологических функций организма, вызванного таким нарушением.
При изучении гипнотической слепоты, дальтонизма, амнезии, обезболивания, анестезии, возрастной регрессии и постгипнотического поведения, сопутствующие явления, в зависимости от характера выполняемой экспериментальной работы, оказались в основном похожи на явления, возникающие в связи с гипнотической глухотой. Следовательно, о них нельзя рассказать ничего нового. Однако, следует обратить особое внимание на некоторые примеры явлений, которые возникали при этих особых гипнотических состояниях.
При гипнотической глухоте сопутствующие явления могут быть ограничены реакциями страха с соответствующими физиологическими реакциями. При развитии гипнотической слепоты отмечались весьма разнообразные сопутствующие явления: у одного субъекта возникло определенное уменьшение остроты слуха, у другого – заметное увеличение мышечного тонуса с субъективным ощущением оцепенения и онемения, в то время как у третьего появилась анестезия рук и ног, сохранившаяся в течение всего периода визуальных нарушений. Чувство беспомощности, которое испытывали субъекты, и их склонность к испугу в том положении, в котором они оказались, затруднили дальнейшие экспериментальные действия.
Гипнотический дальтонизм, как и гипнотическая глухота, дал самые разнообразные и неожиданные нарушения поведения. Чаше всего наблюдались выраженные эмоциональные реакции, сопровождаемые повышенной частотой пульса и дыхания, дрожью и чрезмерным потоотделением. Они, возможно, связаны с чувствами дезориентации и замешательства, вызванными изменениями в зрительном восприятии испытуемых в ходе эксперимента. Например, одна испытуемая была серьезно расстроена тем, что она не узнала свое собственное платье. Заверения и утешения экспериментатора помогли устранить эти проявления.
Двое субъектов, которым был индуцирован дальтонизм, утратили способность правильно определять источник звука; они сообщали о своем субъективном ощущении, что голос экспериментатора исходит не от него самого и к тому же изменился по тональности. Было замечено, что в ответ на неожиданные звуки они поворачивали голову в неверном направлении и не могли узнать знакомые звуки. Одну участницу эксперимента особенно заинтересовали изменение характера звуков. Эта женщина периодически прерывала исследование и требовала заверений в том, что экспериментатор полностью контролирует создавшуюся ситуацию. Хронометр в ее описании тикал необычным, «полузадушенным» звуком, а постукивание карандашом давало «глухой, низкий» звук. Скрип дверных петель был ей чрезвычайно неприятен, так как обладал особым «визжащим» свойством, хотя в обычном состоянии транса или пробуждения она так остро не реагировала на этот звук.
Одно из особых наблюдений в связи с гипнотическим дальтонизмом – неожиданное обнаружение двух случаев синестезии. Первый случай был отмечен потерей восприятия слова «три» и его соответствующего числового значения при появлении дальтонизма на красный цвет. Восстановление цветовидения восстанавливало и прежде утраченные значения восприятия. Вторым примером является ассоциация красного цвета с цифрой 7. Цветослепота вызывала чувство незнания этого числа, хотя субъекты признавали его существование, и действительной потери его цифрового значения здесь не отмечалось. Испытуемая не могла объяснить, каким образом изменялась цифра 7. Кроме того, оказалось, что у нее возникала синопсия, при которой некоторые звуки всегда имели для нее значение красного цвета. При индукции дальтонизма эти звуки теряли свои свойства теплоты, и в некоторых случаях, особенно слушая музыку, она их не узнавала. На пластинке, которую она слушала в ходе эксперимента, было, по ее словам, «невероятное число ошибок», и она удивлялась, как можно было вообще сделать такую запись. Когда у этих двух субъектов под воздействием гипноза развилась временная глухота, ассоциация цвета с восприятием чисел сохранялась.
Когда субъекту давали неприятное постгипнотическое задание или внушали амнезию после окончания гипнотического сеанса, у него обычно появлялась головная боль. Примером может служить случай со студентом медицинского колледжа, который, имея в прошлом опыт в качестве испытуемого, добровольно вызвался помочь экспериментатору на учебном сеансе. Никаких неожиданных проявлений не было до тех пор, пока он не получил внушение забыть все гипнотические сеансы, включая и последний, и проснуться с твердым убеждением, что его никогда не гипнотизировали и что, по всей вероятности, его нельзя загипнотизировать. Субъект правильно выполнил свою задачу, но вскоре у него возникла сильнейшая головная боль, которая прошла, когда ему разрешили восстановить память. Позже он объяснил, что ему очень не нравится, когда ему внушают амнезию относительно его гипнотического поведения в прошлом, и он чувствует, что именно это вызывает у него головную боль.
Как показал опыт, в тех случаях, когда нельзя легко вызвать гипнотическую амнезию, внушение – забыть какое-то неприятное событие или действие с добавлением слов: «хотя это и вызовет у вас головную боль», – часто позволяет вызвать у субъекта амнезию, которая ранее была невозможна, без возникновения сопутствующей головной боли. Некоторые субъекты реагируют на амнезию спонтанным возникновением головной боли; у других проявляется локальная анестезия. У одного субъекта, которому дали команду забыть определенный опыт транса, возникла анестезия рук. Это обнаружилось, когда женщина попыталась что-то написать. Коррекция амнезии привела к исчезновению анестезии. Следует заметить, что анестезия руки возникла только тогда, когда субъекту дали команду забыть отдельные события, и не сопровождалась спонтанной общей амнезией.
У двух женщин в ходе эксперимента после внушения фобии к кошкам возникли изменения в обонянии. Одна стала сверхчувствительной к неприятным запахам, а другая чрезмерно интересовалась приятными запахами. И эти изменения обоняния продолжались до тех пор, пока уровень внушенной фобии не снизился. Однако внушенная чувствительность обоняния не приводила к фобическим реакциям.
У другого субъекта, которому внушили общую дезориентацию места и времени, развился выраженный дефект речи, хотя в прошлом он никогда не страдал от заикания. Несколько месяцев спустя, в другой обстановке он получил гипнотическое внушение о том, что определенное событие, произошедшее только один раз, произошло в два различных дня, и он должен был защищать это положение. У испытуемого снова появилось сильное заикание, и, кроме того, он полностью дезориентировался относительно времени, места и не воспринимал никого из присутствующих, кроме экспериментатора. В другом случае этого же субъекта попросили забыть, что один из его друзей сидел на каком-то определенном стуле, и быть уверенным в том, что тот занимал совершенно другое место. Сначала субъект ответил на это внушение сильным заиканием, но вскоре оно исчезло, и вместо него появилась полная амнезия и он не узнавал своего приятеля. Потом субъекту дали книгу и попросили читать вслух, а когда он прочел отрывок, сказали, что он будет заикаться на следующих параграфах. Появление заикания привело к восстановлению идентичности друга.
У нескольких взрослых субъектов, которым была внушена возрастная регрессия до уровня раннего детского возраста, заметно изменилось двигательное поведение. Два таких испытуемых в этом состоянии свободно и легко, без ошибок, писали с наклоном влево, хотя изменили почерк уже пятнадцать и восемнадцать лет назад и давно писали с наклоном вправо. Другой субъект, который обычно писал с наклоном влево, в состоянии возрастной регрессии писал с правильным наклоном. Опрос показал, что изменение почерка у него произошло в период полового созревания. Попытки в состоянии обычного транса и пробуждения закрепить дублирование моделей письма раннего возраста привело только к их аппроксимации.
Вышеприведенные примеры показывают, что гипнотическая индукция нарушений в любой выбранной модальности поведения вероятнее всего должна сопровождаться нарушениями в других модальностях. Они во многом различны по своему характеру и их связи с первичными индуцированными нарушениями в поведении.


Описание одного из сеансов

Субъект, интерн медицинского колледжа, страдал сильной близорукостью. Когда он был вынужден делать что-то без очков, у него возникали сильные головные боли. На первом гипнотическом сеансе выяснилось, что впервые он надел очки в десять лет по рекомендации школьного врача, так как у него были сильные головные боли из-за того, что ему приходилось напрягать зрение. Когда ему было четырнадцать лет, он заменил эти очки другими, более сильными, и носил их до сих пор. К счастью, мать сохранила его первые очки.
В целях демонстрации перед группой этого субъекта загипнотизировали, а потом переориентировали на возраст восьми лет и разбудили в этом состоянии регрессии.
Сразу же при пробуждении субъект снял очки, наотрез отказываясь надеть их снова. Когда его начали уговаривать надеть очки, он стал жаловаться, что они портят ему глаза. Вскоре он стал возмущаться, объясняя, что из-за них у него болит голова и он плохо видит. Ему разрешили снять очки. Затем он заинтересовался целым рядом заданий, выполнение которых требовало напряжения зрения; такими заданиями были чтение книги, которую держали на довольно большом расстоянии, продевание нитки в иголку и т. п. Он легко выполнял это в течение целого часа без субъективных жалоб. Потом его немедленно переориентировали на настоящий возраст и разбудили. Оказалось, что у него нет никакого чувства дискомфорта. В качестве контрольной меры ему предложили без очков выполнить такие же задания в обычном состоянии после пробуждения, и каждый раз у него возникала сильная головная боль, которая длилась почти полчаса.
Дальнейшие опыты, проводившиеся в течение нескольких недель, показали, что гипнотическая регрессия этого субъекта к различным возрастным уровням дает следующие результаты.
1. На уровне восьми и девяти лет.
а) Отказ носить обе пары очков и жалобы на то, что они причиняют боль глазам.
б) Никаких субъективных симптомов напряжения зрения.
в) Отсутствие головных болей в возрасте восьми лет, но признание о наличии таковых в девятилетнем возрасте.
г) Никаких субъективных симптомов напряжения зрения после пробуждения на этих возрастных уровнях. 2. На уровне десяти и тринадцати лет.
а) Готовность носить первую пару очков и отказ от второй пары.
б) Быстрое появление головных болей, когда ему внушают обходиться без очков.
в) Жалоба на головную боль после внушения носить вторую пару очков.
г) Сохранение головных болей, когда его разбудили из состояния транса после напряжения зрения.
д) Исчезновение головных болей, когда ему внушалась регрессия к любому предыдущему возрастному уровню после напряжения зрения.
е) Невозможность вновь вызвать головную боль, вызванную переориентацией на более ранний возраст с последующей переориентацией снова на тот возрастной уровень, при котором возникла головная боль, до тех пор, пока не указана точная дата.
3. На уровне четырнадцати лет и дальше.
а) Согласие носить первую пару очков, но субъективные жалобы после внушения носить их больше часа. Готовность носить вторые очки без субъективных жалоб.
б) Появление головных болей при напряжении зрения.
в) Сохранение у субъекта головных болей, когда он пробуждается из состояния транса после такого напряжения зрения.
г) Исчезновение головной боли сразу же при регрессии к более раннему возрасту с последующей переориентацией на возрастной уровень, в котором возникали головной боли, пока не указана точная дата.
Контрольные тесты, проведенные в обычном состоянии транса и пробуждения, показали, что субъект не может отказаться от очков, которые носит в настоящий момент, или носить первые очки без того, чтобы у него не появились головные боли.
Когда субъекту сообщили о результатах экспериментов, он засомневался в их истинности. Он попросил повторить различные процедуры, при которых его приятель, тоже интерн медицинского колледжа, мог бы выступить в качестве наблюдателя и подтвердить, что субъект может обходиться без очков и при этом у него не появляется головная боль, когда он переориентируется на более ранний возраст. Результаты повторных экспериментов подтвердили предыдущие.
Эти результаты похожи на те, что были описаны ранее в связи с очевидным проявлением фобий при оживлении в памяти забытых травматических состояний и в повторных сеансах, когда отмечалось, что фобические реакции не возникали у субъектов, которым внушалась регрессия к тому периоду жизни, когда этих проявлений еще не было.
Описание этого случая показывает, что, в противоположность действительному, существующему на данный момент физическому состоянию субъекта, возникла выраженная положительная корреляция между ношением и отказом от очков и появлением головных болей в соответствии с прошлым (по хронологии) опытом и физическим состоянием.


Заключение

Эти результаты представляют собой экспериментальную демонстрацию неожиданных и нереализованных связей, которые существуют между различными модальностями поведения и понимание которых очень важно для комплексного изучения симптомов психопатологических состояний. В частности, выяснилось, что психопатологические проявления не обязательно должны сопровождаться комплексными нарушениями нескольких различных модальностей поведения. Скорее всего, результаты исследования доказывают, что изменение в одной-единственной модальности может быть выражено в нескольких других сферах поведения как несвязанные (на первый взгляд с этим изменением) нарушения. Следовательно, различные на вид симптомы могут быть различными аспектами одного явления, для которого было бы верным пренебречь модальностью поведения. Точно так же у гипнотически глухого субъекта возникают, как часть состояния глухоты, дополнительные сенсорные или двигательные изменения; так, психопатологические явления, в которые вовлечены несколько модальностей поведения, фактически являются результатами только одного нарушения и только в одной модальности поведения. Таким образом, задача терапии и различных психопатологических состояний может зависеть прежде всего от способа, на первый взгляд не связанного с действительной проблемой: например, гипнотическая глухота лучше всего достигается в том случае, если сначала индуцировать анестезию.
Эти экспериментальные результаты дают основание предположить, что для понимания сущности психопатологических явлений имеет значение не только проявления различных модальностей, но и фундаментальные связи между ними.


Литература

Эриксон М. Исследование специфической амнезии (The British journal of medical psychology. 1933, No 13. P. 143.)
Эриксон М. Изучение экспериментального невроза, гипнотически индуцированного в случае преждевременной эякуляции (The British journal of medical psychology. 1933, No 15. P. 34.)
Эриксон М. Выявление явного бессознательного состояния во время гипнотического оживления травматического случая. (The journal of nervous and mental diseases. 1937, No38. P. 1282.)
Эриксон М. Изучение клинических и экспериментальных результатов по гипнотической глухоте. 1. Клинический опыт и его результаты (General psychology. 1938, No 19. Р. 127.)
Эриксон М. Изучение клинических и экспериментальных результатов по гипнотической глухоте. 2. Экспериментальные результаты в связи с применением метода обусловленной реакции (General psychology. 1938, No 19. Р. 151.)
Эриксон М. Индуцирование дальтонизма с помощью гипнотического внушения (General psychology. 1939, No 20. Р. 61.)
Эриксон М. Экспериментальные сеансы психопатологии повседневной жизни. (Archive neurology and psychiatries, 1939, No 8. Р. 338.)
Эриксон М. Демонстрация умственных процессов с помощью гипноза. (Archive neurology and psychiatries, 1939, No 42. Р. 367.)
Эриксон М. X. Экспериментальное изучение регрессии (Доклад, сделанный на конференции членов ассоциации американских психиатров). Чикаго, 1939, май.
Эриксон М. Управляемое экспериментальное использование гипнотической регрессии при лечении приобретенного отвращения к некоторым видам пищи. («Journal of psyhosomatic medicine», 1939, No 4. Р. 67.)

СПЕЦИАЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ПРИРОДЫ И ХАРАКТЕРА РАЗЛИЧНЫХ СОСТОЯНИЙ СОЗНАНИЯ, ПРОВЕДЕННОЕ СОВМЕСТНО С ОЛДОСОМ ХАКСЛИ

American journal of clinical hypnosis, 1965, No 8, pp. 14-33.


Почти целый год Олдос Хаксли и автор потратили на планирование совместного психологического исследования различных состояний сознания. Каждый в отдельности составил план исследований, возможных методов изучения, вопросов, которые следовало рассмотреть. Цель планирования состояла в том, чтобы подготовить общую основу для предполагаемого совместного изучения, которая отражала бы собственное мышление каждого, не влияя при этом на мнение другого. Мы надеялись, что сможем затронуть как можно более широкий диапазон идей, руководствуясь планами, которые составлены с учетом различного понимания того, что нам предстояло сделать.
В начале I960 года я встретился с Хаксли в его доме в Лос-Анджелесе. Я очень заинтересовался подходом Хаксли к психологическим проблемам, его методом мышления и уникальным применением его подсознательного мышления. А Хаксли интересовался вопросами гипноза, и предыдущая короткая работа с ним в состоянии глубокого транса показала его компетентность в качестве сомнамбулического субъекта.
Мы оба поняли, что эта встреча будет лишь предварительным опытом, и решили, что сделаем этот опыт как можно более обширным и содержательным, не стараясь завершить какой-то отдельный пункт нашей программы. Мы дали оценку будущим встречам и определенным экспериментальным сеансам. Кроме того, каждый из нас преследовал свои собственные цели: Олдос имел в виду будущую литературную работу, а мои интересы лежали в области экспериментов по гипнозу.
Работа в этот день началась ровно в восемь часов утра и не прерывалась до шести часов вечера. Мы просмотрели все замечания в своих блокнотах, согласовали их, выяснили все неясные пункты, расшифровали сокращения и т. д. Мы решили, что записи в наших блокнотах имеют мало различий и в то же время в достаточной степени отражают наши индивидуальные планы.
Наш план состоял в том, чтобы оставить эти записи у Хаксли, так как его феноменальная память и литературные способности позволяют написать хорошую совместную статью, основанную на наших дискуссиях и экспериментах этого дня работы. Однако я решил воспользоваться несколькими отрывками из этих записей, касающихся поведения Хаксли, когда он, выступая в роли экспериментального субъекта, не мог вести соответствующую запись о себе. Мы предполагали, что, исходя из этих нескольких страниц, я должен написать статью, которую Хаксли использует в своей будущей работе. Хаксли скопировал эти страницы в свой блокнот, чтобы пополнить свои собственные данные.
К сожалению, случившийся позже лесной пожар разрушил дом Хаксли; погибла и его огромная библиотека, содержащая множество редких книг и рукописей, а также тетради с отчетом о нашей совместной работе. В результате нам пришлось отказаться от продолжения этой работы, так как Хаксли очень болезненно воспринимал все разговоры на эту тему; но недавняя его смерть заставила меня внимательно прочесть те несколько страниц, которые находились в моем блокноте. Изучив их, я понял, что могу представить на суд читателя небольшую часть нашей совместной работы в тот день. Читатель должен помнить, что цитаты, приписываемые Хаксли, не всегда стенографически точны, так как его наиболее длинные высказывания были записаны в сокращенной форме. Однако по своей сути они верны. Нужно также учесть, что Хаксли прочел мои записи в день нашего совместного исследования и в основном согласился с ними.


Начало проекта

Выполнение проекта началось с того, что Хаксли решил уточнить понятие сознательного мышления в состоянии гипноза у себя самого и у других субъектов. Затем я высказал свою точку зрения на его понимание гипнотического состояния. Цель обсуждения состояла в том, чтобы выяснить, в чем совпадают и в чем расходятся наши взгляды, что обеспечило бы более надежное исследование этого вопроса, представляющего для нас огромный интерес.
Затем мы долго и подробно обсуждали его психоделические опыты с мескалином, которые позже были описаны в его книге «Двери к восприятию» (Нью-Йорк, 1954).
Далее Хаксли перешел к детальному описанию своей практической работы с тем, что он называл «глубокой рефлексией». Он описал «глубокую рефлексию» (автор не дает полного описания, поскольку тогда у него не было особых причин подробно записать его в своем блокноте) как состояние физической релаксации с наклоненной головой и закрытыми глазами, глубоким прогрессирующим уходом от внешних сторон жизни, но в то же время без потери ощущений физической реальности, без амнезии и без потери ориентации; отстранением от всего, не имеющего к нему прямого отношения, а затем полным мысленным погружением в то, что его интересует. Однако Хаксли констатировал, что был настолько свободен в этом состоянии, что брал острый карандаш вместо притупившегося, чтобы автоматически записывать свои мысли, и делал все это, не вполне осознавая, какое физическое действие он выполняет. По словам Хаксли, у него было впечатление, будто это действие не является неотъемлемой частью его мышления. Во всяком случае, говорил он, такая физическая деятельность не влияла на «течение моих мыслей, так заинтересовавших тогда меня, не замедляла и не ускоряла его. Эти действия носят ассоциативный характер – Я должен сказать, что такие действия тесно связаны с периферией…». Приводя еще один пример, Хаксли вспомнил еще об одном типе физической деятельности. Он вспомнил о состоянии «глубокой рефлексии», в котором находился в тот день, когда жена поехала в город за покупками. Он не мог вспомнить, какие мысли и идеи посетили его в тот день, но отчетливо помнил, что, вернувшись домой, жена спросила его, записал ли он то сообщение, которое она передала по телефону. Он явно пришел в замешательство от ее вопроса, ничего не мог вспомнить о телефонном звонке, о котором говорила жена, пока они вместе не нашли запись о сообщении в блокноте, что лежал возле телефона, стоявшего рядом с креслом, в котором он любил сидеть. Они с женой пришли к заключению, что в момент телефонного звонка он находился в состоянии «глубокой рефлексии»; он поднялся с кресла, взял в руки трубку телефона и сказал в нее, как обычно: «Алло, я слушаю». Затем выслушал сообщение, записал в блокнот и впоследствии абсолютно забыл об этом. Он просто помнил, что в этот день работал над рукописью, которая поглощала все его интересы. Он объяснил, что у него сложилась привычка начинать рабочий день с погружения в «глубокую рефлексию».
Хаксли рассказал также о другом случае, когда его жена, вернувшись домой после короткого отсутствия, обнаружила в холле на столике для прессы очень важное письмо. Она нашла Хаксли спокойно сидящим в кресле, очевидно, в состоянии глубоких размышлений. Позже в этот же день она спросила, когда пришло письмо, и Хаксли не мог припомнить даже самого факта его получения. Однако оба понимали, что, несомненно, почтальон позвонил, Хаксли услышал звонок, прервал на время свои занятия, подошел к двери, открыл ее, получил письмо, запер дверь, положил письмо в соответствующее место и вернулся к креслу, где его и нашла жена.
Оба эти случая произошли сравнительно недавно. Он вспомнил о них лишь как об эпизодах, но не ощущал, что эти события составляли часть описания его поведения. Он мог только заключить, что находился в состоянии «глубокой рефлексии», когда происходили эти события.
Впоследствии жена Хаксли подтвердила предположение о том, что его поведение было полностью «автоматическим, как у машины, движущейся в точно заданном направлении. Очень интересно наблюдать за ним, когда он вынимает книгу из книжного шкафа, садится в кресло, медленно открывает книгу, надевает очки, прочитывает какой-то фрагмент, а потом откладывает книгу и очки в сторону. Спустя некоторое время, иногда даже через несколько дней, он замечает книгу и спрашивает, почему она здесь лежит. Он никогда не помнит того, что делает и о чем думает, когда сидит в этом кресле. Но самое неожиданное вы увидите тогда, когда мой муж сидит в кабинете и упорно работает».
Другими словами, когда человек находится в состоянии «глубокой рефлексии» и, кажется, полностью оторван от внешнего мира, целостность задачи, которую он выполняет в этом душевном состоянии, не разрушается внешними стимулами, но какая-то периферийная часть сознания заставляет его все же принимать их, правильно на них реагировать; при этом в памяти не запечатлеваются ни сами стимулы, ни реакция на них. Жена Олдоса Хаксли рассказывала, что, когда она дома, он, находясь в состоянии «глубокой рефлексии», не обращает внимания на телефонные звонки, хотя телефон стоит рядом с ним, и на звонки в дверь. «Он просто во всем тогда полагается на меня, но если я говорю ему, что ухожу, он всегда отвечает на телефонный звонок и открывает дверь, когда кто-то звонит».
Хаксли считал, что ему требуется приблизительно пять минут, чтобы войти в состояние «глубокой рефлексии», и для этого ему нужно «просто отбросить в сторону все якоря» сознания. Что он под этим понимал, Хаксли объяснить не мог. «Это весьма субъективные ощущения», при которых он явно добивался состояния «упорядоченной умственной организации», что позволяло его мыслям течь свободно и упорядочение в то время, как он писал, – таково было его окончательное объяснение. Он никогда не занимался анализом своей «глубокой рефлексии» и не считал, что сможет ее проанализировать. Зато он предложил провести экспериментальное исследование такого состояния в течение одного дня. При этом исследовании быстро обнаружилось, что, погружаясь в свои мысли, чтобы достичь состояния «глубокой рефлексии», он действительно «отбрасывал в сторону все якоря» и, казалось, терял всякую связь с окружающей обстановкой. При попытке субъективно пережить состояние «глубокой рефлексии» и вспомнить процессы вхождения в такое состояние он смог развить его за пять минут, а выйти из него буквально через две минуты. Хаксли прокомментировал это следующим образом: «Я приношу свои извинения. Неожиданно я обнаружил, что приготовился работать, но мне нечего делать. И я понял, что мне лучше выйти из этого состояния». Перед следующей попыткой мы договорились, что я должен дать сигнал, когда ему выходить из состояния «глубокой рефлексии». Вторая попытка была так же удачна, как и первая. Хаксли спокойно сидел в течение нескольких минут, а потом я подал ему условный знак. Он так прокомментировал это: «Я обнаружил, что чего-то жду. Я не знал, чего именно. Это было просто „что-то“ вне времени и пространства, что должно произойти. Мне кажется, я в первый раз заметил это ощущение. Я всегда над чем-то размышлял в это время. Но на сей раз у меня не было никакой работы, я был ничем не заинтересован, ко всему безразличен, просто ждал чего-то и чувствовал настоятельную потребность выйти из этого состояния. Интересно, вы подали мне условный сигнал или нет?».
Ряд заданных ему вопросов показал, что он явно не помнит о данных ему стимулах. У него только было ощущение, что пришло время выйти из этого состояния. Многократное повторение опыта дало такие же результаты. И каждый раз у него возникало ощущение пустоты без времени, без пространства, спокойное ожидание «чего-то» неопределенного и возврата к обычному осознанию. Хаксли кратко охарактеризовал свои результаты «как полное отсутствие чего-либо на пути туда и на пути назад и бессмысленное ожидание чего-то такого, чего обычно ожидает человек в состоянии нирваны, так как больше делать нечего». Он подтвердил свое намерение более основательно изучить впоследствии это явление, которое оказалось столь полезным в его работе.
Дальнейшие эксперименты проводились после того, как Хаксли объяснил, что не может войти в состояние «глубокой рефлексии» с неопределенным пониманием того, что будет реагировать на любой «значительный стимул». Не сообщив ему о своих намерениях, я попросил его «прийти в себя» (мой собственный термин), когда он услышит, что я трижды стукну карандашом по креслу. Он быстро вошел в состояние «рефлексии», и немного погодя я несколько раз постучал по столу карандашом с различными интервалами. Я стукнул карандашом один раз, сделал паузу, потом стукнул два раза в быстром темпе, снова сделал паузу, стукнул карандашом один раз, снова пауза, в быстром темпе вновь постучал карандашом четыре раза,-снова пауза, и снова пять ударов карандашом в быстром темпе. Я опробовал различные варианты, но условного сигнала не подавал. Я даже со страшным шумом опрокинул кресло, пока раздавались четыре удара карандашом. Хаксли никак не реагировал, пока не были сделаны обусловленные три стука. Его пробуждение происходило медленно, но с почти немедленной реакцией на условный сигнал. Я задал Хаксли ряд вопросов относительно его субъективных ощущений. Он объяснил, что они были почти такими же, как и раньше, за одним исключением: несколько раз у него возникало смутное ощущение, будто «что-то происходит», но он не знал, что именно. Он не сознавал того, что делалось вокруг.
Были проведены и другие эксперименты, в которых он должен был войти в состояние «глубокой рефлексии» и ощущать, чувствовать определенный, заранее обусловленный цвет; сигналом для пробуждения было пожатие его правой руки. Когда Хаксли решил, что полностью погрузился в это состояние, я сильно потряс его за левую руку, затем больно ущипнул за тыльную сторону обеих ладоней, так что на них даже остались следы моих ногтей. Хаксли никак не реагировал на эти физические стимулы, хотя я следил, не движутся ли его глаза под полуприкрытыми веками, не изменились ли его пульс, частота дыхания. Однако приблизительно через минуту его руки, лежащие в начале эксперимента на подлокотниках кресла, медленно приподнялись приблизительно на дюйм, опустились, и всякое движение прекратилось. По условному сигналу Хаксли легко проснулся.
Его субъективные ощущения свелись к тому, что он «потерялся в море цвета», он просто чувствовал, ощущал этот цвет, «сам был цветом», «полностью был растворен в нем», он утратил ощущение самого себя как личности в этом цвете. Затем Хаксли неожиданно почувствовал, что теряет этот цвет, уходит от него в какую-то бессмысленную путаницу, он понял, что ему надо только открыть глаза, и тогда он выйдет из этого состояния.
Он помнил об обусловленном стимуле, но не мог припомнить, получил ли его. «Я могу только логически умозаключить, что он был дан, исходя из того факта, что я вышел из состояния глубокого транса». Косвенные вопросы показали, что Хаксли не помнит и физических стимулов. Он совершенно не обратил внимания на следы ногтей на тыльных сторонах своих рук.
Процедура была повторена вновь, но к ней добавилось еще одно условие: когда я понял, что Хаксли достиг состояния «глубокой рефлексии», я несколько раз настойчиво попросил его при пробуждении рассказать мне о книге, которую я осторожно положил перед ним. Результаты совпали с результатами предыдущего опыта. Он снова «потерялся – был полностью поглощен; это можно только ощущать, но нельзя описать – это такое обворожительное, удивительное состояние – чувствовать себя частью беспрерывной игры цвета, который так мягок. нежен, всепоглощающ. Это удивительно!». Он ничего не помнил о моих настойчивых просьбах и о других физических стимулах. Он помнил обусловленный сигнал, но не знал, получил ли его. Он только мог предположить, что сигнал был подан, так как вернулся в обычное состояние сознания. Присутствие книги ему ни о чем не говорило. Он только добавил, что возникновение у него состояния «глубокой рефлексии» при погружении в ощущение цвета было одинаковым, но не идентичным с его психоделическими опытами.
Далее я попросил Хаксли войти в состояние «рефлексии» в целях запоминания телефонного звонка и получения срочного письма. Несмотря на ряд повторных попыток, он «выходил» из этого состояния, объясняя: «Я обнаружил, что мне нечего делать, поэтому вышел из этого состояния». Его воспоминания ограничивались тем, что рассказывала его жена, и все подробности были связаны с ней, а не с внутренними ощущениями, возникавшими у него в то время.
Я решил проверить, мог ли Хаксли включить в свое состояние «глубокой рефлексии» другого человека. Эта идея сразу же заинтересовала его, и мы решили, что он войдет в состояние «глубокой рефлексии» и попробует поразмышлять о некоторых своих психоделических опытах. Он выполнил это очень . интересным, интригующим образом. Когда Хаксли вошел в это состояние, он начал отрешенно делать отрывочные замечания, главным образом, в форме комментариев, адресованных самому себе. Он говорил, одновременно делая отрывочные записи на бумаге карандашом, который был мгновенно ему подан: «Очень необычно – я просмотрел, не учел это – Как?.. Странно, что я забыл это – Удивительно, но сейчас это кажется совсем иным – Мне нужно взглянуть…».
Пробудился Хаксли со смутным воспоминанием о том, что размышлял над своими психоделическими опытами, но свои ощущения он вспомнить не мог. Он не помнил того факта, что говорил и даже делал записи. Когда ему показали их, он нашел, что они плохо написаны, что их нельзя прочесть. Я прочел ему свои записи, не вызвав никаких следов воспоминаний.
Повторение этого опыта дало такие же результаты за одним исключением. Это было удивление Хаксли, когда он неожиданно заявил: «Послушайте, Милтон. Это очень удивительно, очень неожиданно. Я использую состояние „глубокой рефлексии“, чтобы вызвать нужные воспоминания, привести в порядок свои мысли, чтобы исследовать весь диапазон моего умственного существования. Но делаю это только для того, чтобы они способствовали той работе, которую я планирую и собираюсь выполнить без участия моего сознательного мышления, без их осознания. Удивительно – Никогда не мог понять, что мое состояние „глубокой рефлексии“ всегда предшествует периоду интенсивной работы, в которую я полностью погружаюсь – Послушайте, не удивительно, что я все забываю».
Позже, когда мы просматривали и изучали заметки друг друга, Хаксли выразил удивление и замешательство, увидев мои записи о физических стимулах, о которых он абсолютно ничего не помнил. Он знал, что по моей просьбе вторично входил в состояние «глубокой рефлексии», он выразил свое удивление относительно своих субъективных ощущений, когда ему казалось, что он погружался в «море цвета», утрачивал чувство времени и пространства и испытывал приятное ощущение чего-то значительного, что происходит в данный момент. Он вновь перечел мои заметки, чтобы воскресить в себе хотя бы смутное воспоминание о субъективном осознании различных физических стимулов, которые я ему давал. Он также взглянул на тыльную сторону своих рук в поисках следов от щипков, но они уже исчезли. В конце концов он сказал: «Необычно, очень необычно и удивительно».
Когда мы решили отложить дальнейшее исследование «глубокой рефлексии» на более позднее время, Хаксли снова заявил, что неожиданно понял, как часто он ее использовал и как мало о ней знал, и это привело его к решению тщательно исследовать состояние «глубокой рефлексии». Способ и средства изучения этого состояния, подготовки себя к погружению в работу и того, как он терял всякий контакт с ненужными фактами реальности, – все это представляло для него огромный интерес.
Тоща Хаксли предложил, чтобы исследования проводились в гипнотическом состоянии сознания с использованием его в качестве субъекта. Он попросил разрешения прерывать свое состояние транса по желанию в целях обсуждения. Это соответствовало и моим целям.
Он также попросил, чтобы сначала было индуцировано легкое состояние транса, возможно, несколько раз, чтобы дать ему возможность проследить за своими субъективными ощущениями. Так как прежде он сам был сомнамбулическим субъектом, я постарался осторожно убедить его, что это может позволить ему приостанавливать состояние транса на любом Уровне, когда он пожелает. Он не признал в моих словах простого прямого гипнотического внушения. Позже, читая мои записи в блокноте, он удивился, что так легко принял явное внушение, не распознав его. Он нашел некоторые повторения легкого состояния транса интересными, но «слишком умозрительными». По его словам, это «просто переход с внешней стороны к внутренней». Другими словами, человек все меньше и меньше внимания уделяет внешним условиям окружающей обстановки и обращает все больше внимания на внутренние субъективные ощущения. Внешняя сторона становится все слабее и туманнее, а внутренние субъективные чувства – все более ясными, и так до тех пор, пока не наступит состояние равновесия. В этом состоянии равновесия у него лично появилось такое чувство, что, при соответствующей мотивации, он мог бы «постараться и обогнать реальность», но без достаточных мотивов он этого делать не будет. У него также не возникало желания углубить свое состояние транса. Кажется, необходимости в каких-то особых изменениях этого состояния равновесия не было. Кроме того, он отметил, что это состояние равновесия сопровождалось чувством удовлетворения и облегчения. Ему было интересно, испытывали ли другие такие субъективные реакции.
Хаксли попросил, чтобы такое легкое состояние транса было индуцировано самыми разными способами, в том числе и в невербальной форме. Результаты в каждом случае, как сильно почувствовал Хаксли, целиком зависели от его умственного и душевного настроя. Он обнаружил, что может совершить «медленный переход» (моя фраза) в состояние легкого транса, реагируя и воспринимая ощущения, которые прежде всего пробуждают реакции только на субъективном уровне. Он также обнаружил, что попытка вести себя в прямой связи с окружающей обстановкой подрывала все его усилия, и у него появилось желание либо выйти из состояния транса, либо погрузиться в него еще глубже. Чтобы проверить свое состояние транса, он по собственной инициативе выдвинул целый ряд вопросов. Так, прежде чем погрузиться в легкое состояние транса, он решил в самое ближайшее время или в недалеком будущем обсудить со мной тему, которая касалась или не касалась данной обстановки. В таких случаях Хаксли обнаружил у себя невыразимое желание противостоять сохранению состояния транса. Надо учесть, что любое усилие включить в это состояние какой-либо пункт реальности, не относящийся к его чувству субъективного удовлетворения, уменьшало глубину транса.
Все это время у него сохранялось «смутное, но готовое» осознание того, что при желании это состояние можно изменить. Хаксли, как и другие, с кем я выполнял такие опыты, испытывал желание исследовать причину своего чувства субъективного комфорта и удовольствия, но сразу же осознавал, что это приведет к более глубокому состоянию транса.
Когда я спросил Хаксли, какие средства он мог бы использовать, чтобы избежать возникновения более глубокого транса, он заявил, что сам определяет для себя период времени, в течение которого будет оставаться в состоянии легкого транса. Это позволило ему еще глубже понять, что в любой момент он мог бы «выйти из этого состояния и зацепиться за внешнюю реальность», но при этом чувство субъективного комфорта и легкости уменьшилось. Обсуждение этого факта и повторные опыты показали, что тщательно сформулированные внушения, усиливающие доступность внешней реальности и чувство субъективного комфорта, могут углубить состояние транса, хотя Хаксли полностью осознавал, что и зачем я говорил. Такие же результаты были получены при работе и с другими высокообразованными субъектами.
В опытах с трансами средней глубины Хаксли, как и другие испытуемые, с которыми я работал, испытывал большие затруднения в реагировании и сохранении постоянного уровня транса. Он обнаружил у себя субъективную потребность более глубоко погрузиться в состояние транса и интеллектуальную потребность оставаться на среднем уровне. В результате он несколько раз пытался «пробиться к сознанию» окружающей его обстановки и при этом возвращался в легкое состояние транса. Затем он обращал внимание на субъективный комфорт и тут же погружался в глубокий транс. Наконец, после повторных опытов, ему было дано как постгипнотическое, так и прямое гипнотическое внушение оставаться в состоянии среднего транса. Он обнаружил, что может выполнить это. Хаксли описывал это среднее состояние транса, которое прежде всего характеризуется очень приятным субъективным ощущением комфорта и неясного смутного осознания того, что существует внешняя реальность. У него возникла сильная потребность проверить этот факт. Однако при попытке проверить даже одно проявление реальности, транс сразу же становился более легким. С другой стороны, если реальный факт имел для Хаксли субъективное значение, например, удобство мягких диванных подушек на фоне собственного внутреннего покоя, тишины комнаты, транс становился глубже. Но и легкое, и глубокое состояние транса характеризовались потребностью каким-то образом, не обязательно четко, ощущать и осознавать внешнюю реальность.
Эксперименты проводились для того, чтобы обнаружить, , какие явления могут возникнуть в среднем и легком состоянии транса. Тот же самый опыт был проведен и с другими субъектами, а также с теми, у которых возникало только легкое или только среднее состояние транса. Результаты везде оказались одинаковыми, но самым важным кажется потребность гипнотических субъектов, находящихся в легкой и средней степенях транса, сохранять хоть какое-то восприятие внешней реальности и ощущать свое состояние транса как состояние, оторванное от внешней реальности, но с ориентацией на такую реальность. Хотя эта ориентация была слабой по своему характеру, она ощущалась субъектом как вполне доступная.
Хаксли обнаружил, что на фоне легкого или среднего транса могут проявляться состояния, характерные для глубокого транса. При наблюдении за состоянием глубокого гипноза, он заинтересовался возможностью получать галлюцинаторные явления и в состоянии легкого транса. Он попробовал испытать это на себе, соразмерив с чувством наслаждения своим субъективным состоянием физического комфорта, и прибавил дополнительное субъективное качество – приятное вкусовое ощущение. Он обнаружил, что легко может вызвать у себя галлюцинации различных вкусовых ощущений, и подумал, могу ли я узнать об этом. Он не осознавал, что делал в это время частые глотательные движения. От вкусовых ощущений Хаксли перешел к запахам, как приятным, так и неприятным. Он не понимал, что его выдают характерные движения ноздрей. Как он объяснил впоследствии, у него возникло ощущение, что галлюцинации так называемого внутреннего типа, то есть возникающие внутри самого тела, были бы легче, чем те, при которых галлюцинация возникает как бы вне тела.
От обонятельных галлюцинаций Хаксли перешел к кинестетическим, проприоцептивным и осязательным ощущениям. В эксперименте с кинестетическими галлюцинаторными ощущениями он галлюцинировал длинную прогулку, но при этом ощущал мое присутствие в какой-то смутно ощущаемой комнате. Как только он забыл обо мне, его галлюцинаторная прогулка стала более реальной. Хаксли осознал это как свидетельство мгновенного появления более глубокого состояния транса, которое он обязан запомнить и сообщить мне после пробуждения. Он не знал, что во время галлюцинаторной прогулки частота его дыхания и пульса заметно изменилась.
Попытавшись впервые вызвать у себя визуальные и слуховые галлюцинации, он обнаружил, что это гораздо труднее, а также отметил, что при этом неизменно стремился выйти из состояния транса. Наконец, он пришел к заключению, что если у него возникают галлюцинации ритмических движений тела, он может привязать к этому галлюцинаторному ощущению звуковую галлюцинацию. Эта мера оказалась наиболее успешной, и снова он поймал себя на том, что ему интересно, слышу ли я эту музыку. Частота его дыхания и легкое покачивание головой в какой-то мере выдавали его состояние. От простой музыки он перешел к галлюцинации оперного пения, а потом начал бормотать какие-то слова, которые, как мне показалось, имитировали мой голос, спрашивающий его о глубокой рефлексии. Я не мог понять, что происходит. После этого он перешел к визуальным галлюцинациям. Попытка открыть глаза вывела Хаксли из состояния транса. После этого он держал глаза закрытыми, чтобы не прерывать своих действий в легком и среднем состояниях транса. Его первой визуальной галлюцинацией было почти «живое» течение его ума с отчетливым сильным ощущением пастельных цветов, изменяющих оттенок во время волнообразного движения. Он связал этот опыт со своими ощущениями «глубокой рефлексии» в моем присутствии, а также со своими прежними психоделическими опытами. Хаксли не считал это достаточно убедительным для тех целей, которые он ставил перед собой в этот момент, ибо чувствовал, что слишком большую роль тут сыграли яркие воспоминания. Следовательно, он намеренно решил увидеть в своих галлюцинациях какой-нибудь цветок, но подумал, что, поскольку в звуковых галлюцинациях определенную роль сыграло ощущение движения, он с полным основанием может прибегнуть к тому же средству, чтобы вызвать визуальную галлюцинацию. В этот момент, как выяснилось при обсуждении, его очень интересовало, вызывал ли я когда-либо у своих испытуемых галлюцинации, комбинируя различные сенсорные поля. Я сказал, что для меня это было типичной практикой.
Хаксли продолжал свою визуальную галлюцинацию, чувствуя, как его голова поворачивается из стороны к сторону, качается вверх и вниз; следя за едва видимым, ритмически движущимся предметом. Постепенно образ предмета становился все более и более четким, пока наконец он не увидел розу гигантских размеров, вероятно, около трех футов в диаметре. Этого Хаксли не ожидал и сразу понял, что это было не оживление в памяти, а самая настоящая галлюцинация. Он понял также, что вполне может добавить к этой картине обонятельную галлюцинацию, например, сильный свежий аромат, не похожий на аромат розы. Эта попытка тоже была успешной. Проведя ряд экспериментов с различными галлюцинациями, Хаксли вышел из состояния транса, и мы подробно обсудили все, что у него вышло. Ему приятно было узнать, что его экспериментальные открытия, сделанные без моей помощи и без моих внушений, полностью соответствовали результатам плановых экспериментов с другими субъектами.
В ходе обсуждения мы затронули вопрос об анестезии, амнезии, диссоциации, деперсонализации, регрессии, потере чувства времени, гипермнезии (пункт, весьма трудный для проверки, поскольку Хаксли обладал почти феноменальной памятью) и воскрешении совершенно забытых событий.
Хаксли обнаружил, что анестезия, амнезия, потеря чувства времени и гипермнезия вполне возможны в легком состоянии транса. Другие же явления, которые он настойчиво у себя вызывал, приводили к возникновению более глубокого транса.
Анестезия, которую он вызывал у себя в легком трансе, была более выраженной в определенных частях тела. При попытке распространить анестезию на все тело, начиная с шеи,, Хаксли обнаружил, что начинает «скользить» в глубокий транс.
Амнезия, как и анестезия, была эффективной только тогда, когда носила выборочный характер. Любая попытка вызвать общую амнезию приводила к возникновению глубокого транса.
Потеря чувства времени оказалась вполне возможной, и Хаксли предположил, что часто и подолгу использовал ее в своем . состоянии глубокой рефлексии, хотя формально впервые познакомился с этим понятием благодаря мне.
Гипермнезия, которую так было трудно проверить из-за его великолепной способности помнить прошлое, проявилась, когда я попросил его в состоянии легкого транса быстро назвать, на каких страницах в его различных книгах можно найти некоторые параграфы. Услышав эту просьбу в первый раз, Хаксли вышел из состояния легкого транса и сказал: «Ну, Милтон, вряд ли я сейчас могу это сделать. Я, скорее, смогу процитировать наизусть большую часть этой книги, но номер страницы с каким-то параграфом – это почти немыслимо». Тем не менее, когда он вернулся в состояние легкого транса, я назвал ему том и вслух прочел несколько строк из параграфа, а он должен был назвать страницу, где находится этот параграф. Его ответы были верными в шестидесяти пяти процентах случаев. Когда он вышел из состояния легкого транса, ему была дана команда оставаться в сознании и выполнить ту же задачу. Если в состоянии легкого транса номер страницы как бы «вспыхивал» в его мозгу, то в состоянии бодрствования ему приходилось в уме закончить параграф, начать следующий, потом вернуться к предыдущему параграфу, а потом уже попытаться «угадать номер страницы». Хаксли не смог сделать это также быстро, как тогда, когда он находился в состоянии легкого транса. Когда ему позволили тратить на эту задачу столько времени, сколько он пожелает, точность его ответов не превышала сорока процентов, причем только с недавно прочитанными книгами.
Затем мы повторили в среднем состоянии транса все те задачи, которые Хаксли выполнял в легком состоянии транса. Он сделал это гораздо легче, но постоянно испытывал ощущение, что впадает в более глубокий транс.
Потом мы вернулись к вопросу о глубоком гипнозе. У Хаксли легко возник глубокий сомнамбулический транс, в котором он полностью потерял ориентацию во времени и пространстве. Он мог открыть глаза, но описал поле своего зрения как «колодец света», в котором он находился вместе с креслом. Он сразу же заметил явное спонтанное ограничение своего зрения, и у него появилась четкая осознанная мысль о том, что он обязан обсудить со мной сложившуюся обстановку. Осторожные, тщательно сформулированные вопросы показали, что у него возникла полная потеря памяти относительно ранее произошедшего. Он также не помнил о нашем совместном эксперименте. Одно из его заявлений гласило: «Знаете ли, я не понимаю ни эту ситуацию, ни почему вы здесь; но, так или иначе, я должен вам все объяснить!». Я постарался убедить его, что вполне понимаю обстановку и что мне интересно любое объяснение, которое он захочет мне дать, и сказал, что задам ему ряд вопросов. Он согласился со мной, но как-то небрежно, безразлично. Было очевидно, что он пассивно наслаждается состоянием физического комфорта.
Он отвечал на вопросы просто и коротко, давая буквальный ответ на заданный ему вопрос, – ни больше, ни меньше.
Другими словами, у него возник тот же буквализм, что и у других субъектов, возможно, даже в большей степени – из-за его знаний семантики.
Я спросил: «Что находится справа от меня?» – «Я не знаю». – «Почему?» – «Я не смотрел туда». – «А теперь будете смотреть?» – «Да». – «Ну?» – «Как далеко мне нужно смотреть?». Этот вопрос не был для меня неожиданным, так как встречался в многочисленных случаях. Хаксли демонстрировал характерные явления глубокого сомнамбулического транса, в котором визуальное осознание необъяснимо ограничивается отдельными предметами, имеющими непосредственное отношение к ситуации транса. Если я хотел, чтобы он увидел какое-то кресло, диван, подставку для ног, то должен был давать ему определенные команды. Как объяснил позже Хаксли: «Мне нужно было внимательно оглядеться, пока постепенно он (указанный предмет) не появлялся в поле моего зрения, как бы медленно, постепенно материализуясь. Я считаю, что чувствовал себя вполне спокойно, ничуть не удивляясь тому, как материализуются предметы, вещи. Я воспринимал все как должное». Такое объяснение я слышал от сотен субъектов, Однако опыт научил меня тому, какое важное значение имеет то, кто берет на себя роль пассивного «допросчика», кто задает вопрос единственно для того, чтобы получить ответ, независимо от его содержания. Заинтересованность спрашивающего в значении ответа может заставить субъекта ответить так, будто ему даны инструкции относительно того, какой ответ нужно дать. В терапевтической работе я часто прибегал к особым интонациям, чтобы повлиять на пациента и получить от него нужный ответ или реакцию.
Я проверил это на Хаксли, с энтузиазмом спросив: «Ну, теперь скажите мне, что стоит перед вами на расстоянии пятнадцати футов?» Правильным был бы ответ: «Стол». Вместо этого я услышал: «Стол с книгой и вазой на нем». Книга и ваза действительно находились на столе, но на дальнем его конце, значительно дальше пятнадцати футов от Хаксли. Спустя немного времени, но уже небрежным, безразличным тоном, ему был задан тот же вопрос: «Скажите, что стоит перед вами на расстоянии пятнадцати футов?» От ответил: «Стол». «Что-нибудь еще?» – «Да». – «Что именно?» – «Книга» (она была ближе к нему, чем ваза). – «Что-нибудь еще?» – «Да». – «Скажите мне, что именно». – «Ваза». – «Что-нибудь еще?» – «Да». – «Скажите мне теперь». – «Пятно». – «Что-нибудь еще?» – «Нет».
Этот буквализм и это особое ограничение осознания предметов в реальности, составляя часть гипнотической ситуации, типичны для стадии сомнамбулического транса. Кроме визуального, существуют еще и звуковые ограничения: звуки, даже те, что возникают при общении между экспериментатором и субъектом, кажутся звучащими вне гипнотической ситуации. Так как у меня в тот вечер не было ассистента, проверить это звуковое ограничение мне не удалось. Однако с помощью незаметной черной нитки мне удалось уронить книгу за его спиной. Медленно, как будто он испытывал зуд, Хаксли поднял руку и почесал свое плечо. Реакции испуга я у него не наблюдал. Это также было характерной реакцией на многие неожиданные физические стимулы. Они объясняются прошлым опытом тела. Очень часто, как при развитии глубокого сомнамбулического транса, у субъекта одновременно возникала избирательная анестезия к физическим стимулам, не составляющим часть гипнотической ситуации, например, на физические стимулы, которые нельзя было понять, исходя из прошлого опыта. Это не удалось проверить в эксперименте с Хаксли, так как для проведения соответствующих тестов без нарушения общей гипнотической ситуации нужен был ассистент. Единственное иллюстративное средство, которое я использовал для выявления уровня спонтанной анестезии, состояло в том, что я пропустил иголку с ниткой через рукав пиджака, так, что нитка была не видна и удерживала иголку в потайном месте. Очень часто, при развитии спонтанной анестезии, субъект не сознавал стимулы. Для проведения теста такого рода легко можно изобрести и другие средства.
Хаксли был осторожно, косвенным образом выведен из состояния транса простым внушением так сесть в кресле, чтобы вернуть себе физическое и умственное состояние, в котором он находился в момент решения глубже изучить состояние «глубокой рефлексии».
Хаксли немедленно проснулся и тут же заявил, что полон решимости испытать на себе состояние глубокого транса. Хотя это заявление само по себе говорило о глубокой постгипнотической амнезии, я привлек его внимание к обсуждению того, что может быть сделано. Таким образом, стало возможным упоминание некоторых пунктов его поведения в глубоком состоянии транса. Это не пробудило у Хаксли никаких воспоминаний, и то, как он говорил о некоторых моментах эксперимента, показало, что ничего сложного и нового, отличного от других субъектов, в его поведении в состоянии глубокого транса не было. Он так же ничего не мог сказать о подробностях своего поведения в состоянии гипноза, когда его повторно ввели в глубокий транс, как ничего не знал о них до этого внушения.
Затем у Хаксли развился более глубокий транс, во время которого я, избегая всяких персональных указаний, давал ему команды, направленные на то, чтобы у него возникла частичная, избирательная и полная амнезия (под частичной амнезией подразумевалась какая-то часть опыта, под избирательной – амнезия относительно избранных, возможно, не связанных между собой моментов опыта), восстановление забытого материала, а затем потеря восстановленного материала. У него также появилась каталепсия, которая проверялась следующим образом: я удобно усадил его в кресло, а потом создал ситуацию, представляющую собой прямую команду встать с кресла (взять книгу, лежащую на столе, положить ее на вон тот письменный стол и сделать это немедленно). При этом оказалось, что Хаксли не может встать с кресла и не понимает почему. (Удобное размещение его тела привело к положению, которое должно было быть скорректировано, прежде чем он сможет встать с кресла, а в данных ему командах не было и намека на внушение такой коррекции.) Поэтому он продолжал беспомощно сидеть в кресле, будучи не в состоянии встать и не понимая причины этого.
То же средство использовалось при демонстрации перед группой медиков опыта с анестезией нижней части тела. Субъекта в состоянии глубокого транса осторожно усадили в кресло, ведя с ним при этом отвлекающий разговор. Затем был установлен раппорт между ним и другим субъектом, которого попросили поменяться с ним местами. Второй субъект встал, подошел к креслу, где сидел первый субъект, и остался беспомощно стоять, так как первый субъект обнаружил, что: 1) он не в состоянии двигаться и 2) потеря способности стоять привела к потере ориентации относительно нижней части его тела и к общей анестезии, хотя об анестезии в предварительном обсуждении гипнотического эксперимента вообще не упоминалось. Это незаметное использование каталепсии, не распознанное субъектом, – наиболее действенное средство для углубления состояний транса.
Хаксли был удивлен потерей способности двигаться и удивился еще больше, обнаружив потерю ориентации относительно нижней части тела. Но в самое большое удивление повергло его наличие глубокой анестезии, которое я ему продемонстрировал. Он никак не мог понять всю последовательность событий. Он никак не связывал удобное размещение своего тела в кресле с незаметно индуцированной каталепсией с последующей анестезией.
Он вышел из состояния транса с сохранившейся каталепсией, анестезией и общей амнезией относительно всех ощущений в глубоком трансе. Он непроизвольно расширил команду и включил все ощущения во время транса, возможно, потому, что недостаточно четко слышал мои инструкции. Хаксли, сразу же переориентировался относительно времени, когда мы работали с глубокой рефлексией. Он затруднялся объяснить свое состояние неподвижности и выразил чрезвычайное удивление по поводу того, что он делал в состоянии глубокой рефлексии, из которого, по его предположению, он сейчас вышел, и что именно привело его к таким необъяснимым явлениям впервые за все время опытов. Он был очень заинтересован и, рассматривая нижнюю часть своего тела и исследуя ее руками, бормотал, что все это «весьма необычно». Он заметил, что может сказать о положении своих ног, только посмотрев на них, и что нижняя часть его тела, начиная с талии, неподвижна. Кроме того, он обнаружил, что у него наблюдается состояние анестезии. Он проверял это различными способами, прося меня подавать ему различные предметы, чтобы проделывать тесты. Например, он попросил меня положить ему лед на голую лодыжку, так как сам он не смог нагнуться. Наконец, после довольно продолжительного изучения, он повернулся ко мне и сказал: «Послушайте, вы выглядите спокойным и уверенным, а я нахожусь в большом затруднении. Из этого я делаю заключение, что вы как-то незаметно нарушили у меня ощущение собственного тела. Не является ли это состояние результатом гипноза?»
Восстановление памяти восхитило его, но он по-прежнему затруднялся в определении генезиса своей каталепсии и анестезии. Хаксли понимал, что для получения этого эффекта был использован какой-то диссоциативный метод, но не мог установить связь между положением своего тела и конечными результатами.
Дальнейшие эксперименты в состоянии глубокого транса вызвали у него визуальные, звуковые и другие типы идеосенсорных галлюцинаций. В одном из опытов я с помощью пантомимы изобразил, что слышу, как открывается дверь, и вижу, как кто-то входит в комнату, встаю, чтобы поздороваться, показываю на кресло, приглашая сесть, а потом поворачиваюсь к Хаксли – выразить надежду, что он чувствует себя удобно. Он ответил утвердительно и выказал удивление по поводу неожиданного возвращения своей жены, так как считал, что ее не будет дома весь день. (В кресле, на которое я указал, любила сидеть его жена и я это знал.) Он начал разговаривать с ней и, очевидно, в своей галлюцинации слышал ее ответы. Я прервал Хаксли вопросом о том, откуда он может знать, что это – его жена, а не гипнотическая галлюцинация. Он тщательно обдумал вопрос, а потом объяснил, что я не давал ему никаких внушений увидеть в галлюцинациях жену, что я так же, как и он сам, был удивлен ее приходом, что она была одета так, как оделась перед отъездом, и что раньше я ее не видел; следовательно, разумно предположить, что она была реальностью. После короткой паузы он вернулся к разговору с женой, очевидно, продолжая галлюцинировать ее реплики. Наконец, я привлек его внимание и сделал рукой жест, показывающий на исчезновение его жены. К своему полному удивлению он увидел, как его жена медленно исчезает. Тогда он повернул ко мне лицо и спросил, разбужу ли я его так, чтобы он полностью сохранил в памяти весь этот опыт. Я так и сделал, и Хаксли начал обсуждать все, что с ним происходило, делая какие-то специальные пометки в своем блокноте, записывая мои ответы на те вопросы, которые он мне задавал. Он удивился, обнаружив, что, когда попросил его проснуться с сохранением неподвижности и анестезии, он подумал, что проснулся, но состояние транса у него сохранилось.
Потом он решил продолжить работу со своим гипнотическим галлюцинаторным опытом, и поэтому были проведены самые различные эксперименты (с положительными и отрицательными визуальными ощущениями, звуковыми, вкусовыми, обонятельными и осязательными галлюцинациями, кинестетическими ощущениями, чувством голода, жажды, усталости, слабости, ожидания и т. д.). Он оказался весьма компетентньм во всех отношениях, и когда его попросили галлюцинировать подъем в гору в состоянии глубокой усталости, частота его пульса увеличилась на двадцать ударов. При обсуждении этих опытов он выдвинул предположение, что хотя отрицательную галлюцинацию легко вызвать в глубоком трансе, сделать это в состоянии легкого и среднего транса гораздо труднее, поскольку отрицательные галлюцинации чаще всего разрушают ценности реального мира. Так, при индукции отрицательных галлюцинаций он обнаружил, что мой силуэт расплывается в каком-то тумане.
Последующая работа с другими субъектами подтвердила и этот результат. Раньше я не исследовал этот эффект, возникающий при индукции отрицательных галлюцинаций в легком и среднем трансе.
Тут Хаксли вспомнил идентификацию номеров страниц в легком состоянии транса во время исследования гипермнезии и попросил, чтобы его подвергли таким же тестам в глубоком гипнозе. Вместе с ним мы осмотрели библиотечные полки и выбрали несколько книг, которые, как был уверен Хаксли, он не трогал уже в течение двадцати лет. (Оказалось, что одну из них он не читал никогда, а остальные пять действительно прочитал очень давно.)
В глубоком трансе, закрыв глаза, Хаксли внимательно слушал, как я, наугад открыв книгу, прочитал шесть строк из выбранного параграфа. В некоторых книгах он указывал номер страницы почти сразу же, а потом галлюцинировал эту страницу и начинал «читать» ее с того момента, где я останавливался. Кроме того, он указывал и повод, по которому когда-то читал эту книгу. Он вспомнил, что две книги он рецензировал пятнадцать лет назад. В двух других он затруднился дать правильный номер страницы и назвал его только приблизительно. Он не смог галлюцинировать напечатанный текст и мог только дать краткое содержание страницы, но в сущности оно было правильным. Он не мог сказать, когда читал эти книги, но полагал, что это было более двадцати пяти лет назад.
Хаксли был в восторге от своих успехов, но заявил, что в этом интеллектуальном опыте при восстановлении памяти не было каких-либо эмоциональных проявлений, говорящих о нем как о личности. Это привело к дискуссии по вопросам гипноза и «глубокой рефлексии», во время которой создалось ощущение, что Хаксли неоднозначно оценивал эти эксперименты. Хотя Хаксли был в восторге от своих гипнотических ощущений, поскольку они представляли для него определенный интерес и давали новые понятия, он в какой-то степени оказался в затруднительном положении. Он понимал, что, в качестве чисто личного опыта, получал субъективную пользу от состояния «глубокой рефлексии», чего нельзя было сказать о гипнозе, который только увеличивал объем его знаний. «Глубокая рефлексия», как он заявил, давала ему определенные внутренние ощущения, игравшие значительную роль в его образе жизни. Во время обсуждения он неожиданно спросил, можно ли использовать гипноз для исследования его психоделических опытов. Его просьба была удовлетворена, но при выходе из состояния транса он сказал, что у него возникло чувство, что гипнотические ощущения во многом отличаются от ощущений, возникающих при «глубокой рефлексии». Как он объяснил, гипнотические ощущения не создают у него постоянного субъективного чувства, что он находится посередине своего психоделического опыта, и параллельно с «содержанием чувства» наблюдалось упорядоченное интеллектуальное содержание, в то время как «глубокая рефлексия» устанавливала глубокий устойчивый эмоциональный фон, на который он мог «сознательно и почти без усилий накладывать интеллектуальную картину своих мыслей». В конце Хаксли высказал полное сомнений замечание, что его краткий, но такой напряженный опыт с гипнозом не совсем еще понятен ему и что он не может предложить более разумного комментария, пока не поразмыслит над этим.
Он попросил ввести его в еще более глубокий транс, в котором ему были бы индуцированы более сложные явления, чтобы он смог более тщательно исследовать свою личность. Быстро оценив в уме все, что было сделано, и все, что можно еще сделать, я решил, что нужно вызвать глубокое состояние транса с возможностью диссоциативной регрессии, то есть процедура регрессии путем диссоциации его от определенной части прошлого жизненного опыта, который он мог рассматривать с точки зрения наблюдателя, находящегося в другой временной точке своего жизненного пути. Я. почувствовал, что лучше всего сделать это методом путаницы. На мое решение повлияло то, что я знал о неограниченных интеллектуальных способностях Хаксли и его любознательности, которые могли бы способствовать введению его в нужное состояние. К сожалению, у нас тогда не было магнитофона и мы не могли записать все детали внушений, с помощью которых Хаксли все глубже и глубже погружался в транс до такого состояния, чтобы перед ним «в полной ясности, в живой реальности» появился определенный эпизод его прошлой жизни, имевший для него актуальное значение. Это было намеренно туманное, однако многообещающее и обширное внушение. И я просто положился на его интеллект, предоставив Хаксли самому сделать выбор, который я даже не пытался предугадать. Конечно, были и другие внушения, но все они основывались на внушении, которое цитировалось выше. Я имел в виду не какую-то определенную ситуацию, а, скорее, постановку сценического представления, так, чтобы Хаксли сам мог определить задачу. Я даже не пытался размышлять о том, что могли значить для него мои внушения.
Вскоре стало очевидным, что у Хаксли возникает интенсивная гипнотическая реакция. Он поднял руку и довольно громко и настойчиво сказал: «Послушайте, Милтон, вы не возражаете, если я предложу вам подняться наверх? Здесь внизу происходят чрезвычайно интересные вещи, а ваш беспрерывный разговор отвлекает и ужасно раздражает меня».

<< Предыдущая

стр. 4
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>