<< Предыдущая

стр. 9
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Когда он сделал это, был выполнен переход к другому важному пункту, важному для него, как страдающей личности, и важному по общему психологическому значению всего происшествия – переход, который сам по себе был важен, как первая мера для изменения ситуации.
Очень часто при гипнотерапии или при использовании гипноза существует тенденция преувеличивать очевидное и вновь подтверждать без всякой необходимости уже принятое внушение вместо того, чтобы создавать ситуацию ожидания, позволяющую возникнуть нужным реакциям. Каждый боксер знает о вреде, который приносит перетренировка; каждый моряк знает пагубные последствия длительной гребли. То же самое можно сказать и о гипнотических методах.
Следующая процедура с Робертом состояла в признании значения ранения для самого Роберта – боль, потеря крови, травма, потеря целостности его нормальной, обычной нарцисстической самооценки, его чувства физической адекватности – столь жизненно-важное ощущение у человеческого существа.
Роберт знал, что он ударился, что он – раненый человек; он видел свою кровь на тротуаре, чувствовал ее привкус во рту, видел ее на своих руках. И, однако, как у всех других человеческих существ, у Роберта может возникнуть нарцисстическое желание выделиться в своем несчастье наряду с еще более сильным желанием найти нарцисстическое утешение. Никому не нужна головную боль, но, раз уж ее приходится терпеть, пусть уж она будет такой колоссальной, какую может вынести страдающий. Человеческая гордость настолько хороша и так утешает! Следовательно, внимание Роберта дважды направляется на два жизненно важных пункта, имеющие определенное значение для понимания для него простыми предложениями: «На тротуаре ужасно много крови. Хорошая, красная, сильная ли это кровь? Посмотри внимательно, мама. Я думаю, это хорошая кровь, но я хочу, чтобы ты убедилась в этом».
Таким образом, произошло еще одно открытое, без испуга, признание значений, важных для Роберта, но другим путем. Ему нужно было знать, что его беда катастрофична в глазах других, как и в его собственных, и ему нужно существенное доказательство того, что он сам мог оценить. Следовательно, заявив, что здесь ужасно много крови, Роберт снова может признать разумную и компетентную оценку этой ситуации в соответствии с его собственными еще несформированными, но тем не менее реальными потребностями.
Затем вопрос о качестве, красоте и силе крови психологически вступил в игру при наших личных оценках несчастного случая с Робертом. В ситуации, где кто-то чувствует себя серьезно поврежденным, существует преобладающая потребность в компенсирующем чувстве доброкачественности, приносящем удовлетворение. Соответственно, его мать и я осмотрели кровь на тротуаре и выразили обоюдное мнение, что это была хорошая, красная, сильная кровь; тем самым успокоив его не только на эмоциональной основе, но и на основе обучения и проверки реальности.
Однако мы квалифицировали это благоприятное мнение, заявив, что лучше всего будет, если мы проверим кровь на фоне белой раковины в ванной комнате. К этому времени Роберт перестал плакать, а его боль и испуг уже больше не были доминирующим фактором. Вместо этого он заинтересовался и был поглощен важной проблемой относительно качества его крови.
Мать подняла его с земли и понесла в ванную, где его лицо вымыли водой, чтобы проверить «даст ли его кровь, правильно смешанная с водой, нужный розовый оттенок». Потом краснота крови была вновь проверена и вновь подтверждена к большому удовлетворению Роберта, так как его кровь была хорошей, красной и сильной и сделала воду по-настоящему розовой.
Потом перед нами встал вопрос о том, «правильно ли кровоточит и опухает» его рот. "Тщательная проверка к полному удовлетворению и облегчению Роберта снова показала, что все идет хорошо и правильно и говорит о его достаточной крепости.
Затем возник вопрос о наложении швов на его губу. Так как это легко могло вызывать отрицательную реакцию, то эта проблема была преподнесена ему в отрицательном смысле, тем самым включая и его первоначальное отрицание и одновременно вызывая новый и важный для него вопрос. Это было сделано с помощью грустного заявления о том, что у него будет столько швов, сколько он может сосчитать. Фактически это выглядело так, как будто он не сможет иметь даже десяти швов, хотя считать он может уже до двадцати. Было выражено сожаление, что у него не будет семнадцати швов, как у Бетти Элис, и даже двенадцати, как у Аллана. Но сразу же было предложено утешение, у него будет больше швов, чем у его родных братьев и сестры Берта, Ланса и Кэрол. Таким образом, реальность преобразовалась в ситуацию, в которой он сможет разделить со своими старшими братьями и сестрой общую участь с утешающим ощущением равенства и даже превосходства.
Таким образом, он был подготовлен к вопросу о хирургическом вмешательстве без страха и тревоги, но и с надеждой на то, что сохранит свое достоинство и поможет хирургу, и вдохновлен желанием хорошо выполнить задачу, данную ему, т. е. «правильно сосчитать швы». Поэтому не понадобилось никаких уговоров, не было необходимости делать дополнительные внушения относительно свободы от боли.
К разочарованию Роберта, ему понадобилось только семь швов, но хирург упокоил его, что материал для зашивания был новее и лучше, чем у его братьев и сестер, и что шрам будет необычной S-образной формы, как буква, с которой начинается имя коллеги его отца. Таким образом, малочисленность швов была вполне компенсирована.
Здесь может возникнуть вопрос, в какой же момент был использован гипноз; фактически, гипноз начался с первого же предложения, обращенного к нему, и стал очевидным, когда он отдал свое полное и неразделенное, заинтересованное и довольное внимание каждому из последующих событий, которые представляли собой медицинское решение проблемы.
Ни разу ему не сказали неправды, ни разу его насильно не успокаивали таким образом, который бы противоречил его собственным понятиям. Сначала была установлена общность понятий с ним, а потом были рассмотрены и определены пункты жизненно важного интереса для него в ситуации, которые либо удовлетворяли его, либо благоприятствовали его пониманию их. Его роль во всей ситуации была ролью заинтересованного участника, и на каждую внушенную ситуацию следовала адекватная реакция.
Другим примером может служить случай с воинственной двухлетней девчушкой в ее кроватке, которая не хочет иметь дела ни с кем и готова сражаться за свое «правое» дело всю оставшуюся свою жизнь. У нее есть любимая игрушка – заяц. Когда к ней подошли и заметили ее агрессивную манеру поведения, выпяченную челюсть, был сделан вызов: «Я не думаю, что твой зайчик знает, как нужно спать?» «Зайчик знает, как», – и битва началась. «Я не думаю, что твой зайчик сможет лечь, положив голову на подушку, если даже ты ему покажешь, как это нужно сделать».
«Зайчик сможет! Смотри!» «А закрыть глазки, вздохнуть и уснуть?» «Зайчик все может!» Заявление делается с довольной определенностью; и Кристи и ее зайчик долго спят в достаточно глубоком состоянии транса.
Весь метод в этом примере – ничего больше, как встреча с ребенком на его собственном индивидуальном уровне и внушение идей, на которые она может активно ответить и, таким образом, участвовать в достижении общей цели, приемлемой для нее и для ее взрослого соучастника.
Этот тип метода был использован много раз по той единственной причине, что первичная задача в детской гипнотерапии – это удовлетворение потребностей ребенка на данный момент. Ими являются те, что ребенок может понять, и, если такая потребность удовлетворена, для терапевта возникает возможность в свою очередь выполнить свои собственные обязательства.
Эти два рассказа были описаны довольно подробно, чтобы показать натуралистический гипнотический подход к детям. Очень редко, если вообще когда-либо возникает необходимость в формальном и ритуальном методе. Прекрасное воображение ребенка, его готовность, желание и действительная потребность в новых желаниях, его желание понять и разделить деятельность всего мироздания вокруг него и возможности, предлагаемые играми, – все это служит для того, чтобы он смог адекватно отреагировать на гипнотические внушения.
Хорошим гипнотическим методом является тот метод, который предлагает пациенту, взрослый он или ребенок, возможность адекватно удовлетворять свои потребности в данный момент, возможность правильно отреагировать на стимулы и идеи, а также возможность испытать удовлетворение от новых знаний и своих достижений.

НАТУРАЛИСТИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ ГИПНОЗА

«American journal of clinical hypnosis», 1958, No 1, pp. 3-8.


Натуралистический подход к проблеме индукции гипнотических трансов в противоположность формальным ритуальным процедурам предлагает больше возможностей для исследования и экспериментов, чем считалось до сих пор.
Под натуралистическим подходом подразумевается, что психиатр принимает ту ситуацию, с которой он сталкивается, и использует ее, не пытаясь перестроить ее психологически. При таком подходе поведение пациента становится не помехой, а определенным вспомогательным средством и играет действенную, активную роль при наведении транса. (Из-за отсутствия более точной терминологии этот метод можно назвать натуралистическим подходом, в котором используется определенный аспект синергизма.)
Основой этого натуралистического подхода являются взаимосвязи и взаимозависимость, о которых автор писал еще в 1943 г., и которые с тех пор нередко находили свое подтверждение в его практике. В этих исследованиях особое внимание было уделено использованию одной модальности реакции как неотъемлемой части при выявлении реакции в другой модальности и при зависимости друг от друга различных модальностей.
Получается что-то аналогичное тому, как дергается колено, когда мы резко напрягаем мускулы рук. Для пояснения этих положений автор приводит несколько историй болезней.


Случай No 1

Мужчина в возрасте 30 лет очень заинтересовался гипнозом и вызвался быть испытуемым на нескольких экспериментальных сеансах в университете. На первом гипнотическом сеансе оказалось, что он является отличным гипнотиком, но, к сожалению, он быстро потерял всякий интерес к дальнейшим экспериментам.
Спустя несколько лет он решил, чтобы ему провели сеанс гипноза для обезболивания при лечении зубов.
Он легко вошел в состояние транса в кабинете у стоматолога. После соответствующего внушения у пациента возникла отличная анестезия руки, но полость рта стала еще более чувствительной. Все попытки гипнотической анестезии полости рта оказались неудачными. У пациента в состоянии транса наступала анестезия различных частей тела, но только не полости рта.
Тогда его прислали к автору, как иллюстрацию особого случая. Индукция гипноза была достаточно быстрой, и пациенту как бы случайно напомнили о его желании легко и свободно чувствовать себя в кресле стоматолога. При этом ему приказали быть внимательным к инструкциям, которые ему будут задаваться, и выполнять их четко и полностью.
Ему было сделано внушение, что его левая рука станет очень чувствительной ко всем стимулам, в том числе и болезненным. Это состояние гиперэстезии будет продолжаться до тех пор, пока ему не будут даны другие, противоположные инструкции. В течение всего этого времени ему будет необходимо принять все возможные меры, чтобы защитить его руку от болезненных контактов.
Пациент правильно до конца отреагировал на эти внушения. На фоне гиперэстезии руки, без всякого дополнительного внушения, у него спонтанно развилась анестезия полости рта, что позволило стоматологу выполнить все необходимые манипуляции без использования других методов обезболивания.
И в последующем у этого пациента анестезия полости рта достигалась только вышеописанным способом. Однако это не единственный пример такого типа. Автор время от времени встречался с другими похожими случаями.
Очевидно пациент был психологически фиксирован на том, что лечение зубов должно быть обязательно связано с гиперчувствительностью. Когда мы это поняли, то стало возможным достижение анестезии способом, аналогичным релаксации одной мышцы, что допускает сжатие другой.


Случай No 2

Несколько раз безуспешно стоматолог и его коллеги пытались использовать гипноз при лечении зубов у собственной жены. Каждый раз, по ее словам, она от испуга словно каменела, не могла двинуться, а потом начинала плакать. Она не могла сделать ничего из того, что ей приказывали. Она не могла расслабиться. Она не могла выполнить левитацию руки, закрыть глаза. Все, на что она оказалась способной, так это пугаться и плакать.
К ней был применен натуралистический подход, включая и «синергизм». Общая ситуация, сложившаяся вокруг ее случая, была объяснена ей следующим образом:
«Вы хотите, чтобы при лечении ваших зубов был применен гипноз. Ваш муж и его коллеги хотели того же, но каждый раз, когда к вам применялся гипноз, вас не могли ввести в состояние транса. От испуга вы застывали на месте и плакали. Но ведь можно не двигаться, но не плакать. Теперь вы хотите, чтобы я поработал с вами, как психиатр, но я не верю, что в этом есть необходимость. Вместо этого я введу вас в состояние транса так, чтобы у вас наступила анестезия во время лечения зубов».
.Она отвечала: «Я тут же испугаюсь, окаменею и заплачу». Ей ответили: «Нет, сначала вам нужно окаменеть. Это первое, что вам нужно сделать, и вы это сделаете сейчас. А теперь каменейте все больше и больше; ваши руки, ваши ноги, ваше тело, ваша шея становятся все тверже и жестче, гораздо тверже, чем тогда, на сеансах с ваших мужем».
«Теперь закройте глаза и пусть ваши веки начинают каменеть до тех пор, пока не станут настолько жесткими, что вы не сможете открыть их».
Ее реакции были почти адекватными.
«Теперь следующее, что вы должны сделать, так это глупо испугаться, а потом заплакать. Конечно, вам этого не хочется, но вы должны сделать это, потому что вы научились делать это так, но не делаете этого сейчас».
«Гораздо легче сделать глубокий вздох, расслабиться и глубоко заснуть».
«Почему бы вам не попытаться сделать так, вместо того, чтобы пугаться и плакать?»
Ее реакции на такое внушение была немедленной и достаточно хорошей.
Следующее внушение было таким:
«Конечно, вы можете продолжать глубоко спать в состоянии транса, расслабиться и чувствовать себя спокойно и удобно. Но в любой момент, когда вы захотите, вы можете начать пугаться и плакать. Но, может быть, теперь, когда вы знаете, как это нужно делать, вы сможете сохранять удобное, спокойное состояние транса, так, чтобы вам смогли вылечить зубы в самом спокойном состоянии».
Затем было дано простое постгипнотическое внушение, чтобы дать возможность для индукции состояний транса в будущем.
После этого ее спросили, интересно ли ей узнать, является ли она компетентным субъектом. Получив ее согласие, к ее удовольствию и удовлетворению на ней были опробованы различные явления сомнамбулического транса.
С тех пор почти в течение года она была отличным гипнотиком.


Случай No 3

Случай другого типа, в котором был использован тот же подход, произошел с молодой женщиной, у которой почти в течение недели, хотя она и хотела вступить в половой контакт с мужем, возникало состояние сильнейшей паники при каждой его попытке и даже тогда, когда он просто предлагал ей это.
Она вошла в кабинет вместе со своим мужем, запинаясь, рассказала о своем случае и объяснила, что нужно что-то сделать, так как ей угрожают бракоразводным процессом. Ее муж подтвердил все, что она сказала, добавив несколько деталей описательного характера.
Мы выбрали способ, который часто использовали в подобных случаях.
Ее спросили, хочет ли она, чтобы мы воспользовались какой-нибудь процедурой для разрешения ее проблемы. Она ответила: «Да, все, что угодно, но только чтобы меня при этом не трогали. Я ненавижу, когда меня трогают». Ее муж подтвердил ее слова.
Пациентке сообщили, что будет использован гипноз. Она, колеблясь, согласилась, но снова попросила о том, чтобы ее никто не касался.
Ей было сказано, что ее муж будет постоянно сидеть в кресле на другой стороне кабинета, а автор будет сидеть рядом с ее мужем. Однако она сама лично должна поставить свой стул в дальний конец комнаты, сесть там и постоянно наблюдать за мужем. Если муж или автор когда-нибудь встанут со своих мест, то она немедленно должна покинуть кабинет, так как она будет сидеть рядом с дверью кабинета.
Затем ей нужно растянуться в кресле, откинувшись назад, вытянув вперед ноги и скрестив их, и напрячь все мускулы. Ей нужно пристально смотреть на мужа до тех пор, пока все, что она сможет увидеть, будет им, а автора она будет видеть только краем глаза. Она должна скрестить руки перед собой и плотно сжать кулаки.
Она послушно начала выполнять свою задачу. Когда она все это проделала, ей приказали глубоко уснуть и не видеть ничего, кроме мужа и автора. Пока она будет все глубже и глубже погружаться в сон, она почувствует себя испуганной и запаниковавшей, она будет не в состоянии двинуться или сделать что-либо и только сможет наблюдать за нами обоими, все глубже погружаясь в состояние транса, по мере того как нарастает состояние паники.
Это паническое состояние, в соответствии с данной ей инструкцией, углубит ее транс и в то же время удержит ее в состоянии неподвижности в кресле.
Потом постепенно она почувствует, как ее муж будет касаться ее интимным, ласкательным движением, хотя она отчетливо будет видеть его сидящим в кресле в другом конце комнаты. Ее спросили, хочет ли она почувствовать такие ощущения, и ей также сообщили, что высокий тонус ее тела ослабится в достаточной степени, чтобы позволить ей кивнуть головой в знак согласия или покачать ею в знак отрицания чего-либо, и что на этот вопрос нужно дать ответ не торопясь, вдумчиво.
Она медленно кивнула головой в знак согласия.
Потом ее попросили отметить, что ее муж и автор отвернулись от нее, поскольку она теперь начнет ощущать постепенно становящиеся все более интимными ласки мужа на своем теле, пока она наконец не почувствует себя полностью расслабившейся, счастливой и удовлетворенной.
Приблизительно через пять минут она обратилась к автору со словами: «Пожалуйста, не оглядывайтесь, я так смущена. Можно нам уйти домой, так как со мной сейчас все в порядке?»
Ей разрешили войти в кабинет, а ее мужу была дана инструкция отвести ее домой и пассивно ожидать развязки.
Спустя два часа они оба сообщили по телефону: «Все в порядке».
Приблизительно через неделю контрольный телефонный звонок подтвердил, что у них все идет нормально. Приблизительно через 15 месяцев они с гордостью показали автору своего первенца.
Такие же методы были использованы в случаях с брачной импотенцией. Таких случаев у автора было восемь, но здесь дается в виде иллюстрации только один из них.


Случай No 4

Этот 24-летний жених, окончивший в свое время колледж, вернулся после медового месяца в очень удрученном состоянии духа. Его невеста немедленно отправилась к адвокату, чтобы начать бракоразводный процесс, а он обратился за помощью к психиатру.
Его уговорили привести свою жену к психиатру и без особых трудностей убедили принять участие в гипнотерапии ее мужа.
Ему приказали глядеть на свою жену и заново испытать свое чувство абсолютного стыда, унижения и безнадежной беспомощности.
Когда он сделает так, он почувствует необходимость сделать хоть что-то, чтобы уйти, избавиться от этого ужасного ощущения. По мере того как это будет продолжаться, он почувствует, что не в состоянии видеть ничего, кроме своей жены, он не сможет видеть даже автора, хотя и будет слышать его голос. Когда это произойдет, он поймет, что впадает в глубокое состояние транса, в котором не сможет контролировать действия своего тела. Затем он начнет представлять свою жену обнаженной, а затем и себя в таком же виде. Это приведет его к открытию, что он не может сделать ни одного движения и не может управлять своим телом. В свою очередь это приведет к удивительному для него открытию, что он ощущает физический контакт со своей женой, который будет все более интимным и возбуждающим, и что нет ничего такого, что он не мог бы сделать, чтобы контролировать свои физические реакции. Однако конец его бесконтрольным реакциям наступит только по просьбе его невесты.
Состояние транса возникло быстро и в полном соответствии с данными инструкциями.
При окончании состояния транса ему была дана команда:
«Теперь вы знаете, что вы сможете, вы уверены в этом. Фактически, вы достигли успеха, и нет ничего, что могло бы помешать вашему успеху и дальше».
В этот же вечер легко был выполнен половой акт. Автор иногда встречался с ними в роли семейного советчика, и их брак был счастливым в течение более чем десяти лет.
Другой тип болезни касается ребенка, которого привели в кабинет против его воли, и родители которого угрожали ему и уговаривали его посетить кабинет автора.


Случай No 5

В данном примере речь идет о восьмилетнем мальчике, страдающем энурезом, которого родители наполовину внесли, наполовину втащили в кабинет. Они уже обращались за помощью к соседям, и за него даже публично молились в церкви.
Теперь его привели к врачу «для психов», обратись к нему, пообещав сыну в награду обед в отеле после беседы с врачом.
Его отвращение и враждебное отношение ко всему этому носили явный характер.
Автор начал с того, что заявил мальчику: «Ты очень сердишься и собираешься оставаться злым и дальше. Ты считаешь, что ничего не можешь поделать с этим, но на самом деле есть одна вещь, которая вполне в твоих силах. Тебе не хотелось встречаться с доктором, которой лечит „психов“, но ты здесь, и тебе хочется что-нибудь сделать, но ты не знаешь, что. Твои родители привели тебя сюда насильно. Ну, ты можешь заставить их уйти отсюда. Фактически, мы оба можем. Ну-ка, прикажи им уйти из кабинета». В этот момент его родителям был незаметно дан сигнал уйти, чему они охотно подчинились к явному удовольствию ребенка, хотя это и вызвало у него удивление.
Затем автор продолжил так: «Ты все еще сердит, и я тоже, потому что они приказали мне вылечить тебя с тем, чтобы ты больше не мочился в постель. Но они не могут отдавать мне приказы, как тебе. Но сначала мы с тобой договоримся насчет них». И, сделав медленный, выразительный, приковывающий внимание жест, автор добавил: «Посмотри вон на тех щенков. Мне больше всего нравится коричневый, но я думаю, что тебе больше всего нравится черно-белый щенок, потому что у него передние лапы белые. Если ты хочешь быть вежливым, ты приласкаешь моего щенка. Мне нравятся щенки, а тебе?»
Тут у мальчика, которого охватило чувство чрезвычайного удивления, возникло состояние сомнамбулического транса. Он прошел по кабинету и сделал несколько движений, как бы лаская, гладя этих двух воображаемых щенков, при этом одного больше, чем другого. Потом он взглянул на автора, который сказал ему: «Я рад, что ты больше не сердишься на меня. И я думаю, что нам с тобой не следует рассказывать об этом твоим родителям. Может быть, им послужит уроком то, что они заставили тебя прийти сюда, то, что ты ничего им не скажешь, пока не кончится этот учебный год. Но насчет одного события договоримся с тобой наверняка. Ты мне должен поверить, что, если в течение месяца постель у тебя будет оставаться сухой, они купят тебе щенка, похожего на нашего Спотти, даже в том случае, если ты и не скажешь ни слова об этом. Им придется это сделать. Теперь закрой глаза, глубоко вздохни, потом глубоко и крепко засни и проснись ужасно голодным».
Мальчик сделал все в соответствии с командами и был отпущен к родителям, которые были проинструктированы соответствующим образом.
Через две недели он был продемонстрирован группе врачей. Никакого лечения не проводилось.
В течение последнего месяца учебного года мальчик каждое утро демонстративно вычеркивал в календаре по одному дню.
Когда до конца месяца осталось несколько дней, он, хитро улыбаясь, заметил матери: «Вам лучше подготовиться».
31 числа его мать сказала ему, что его ожидает сюрприз. Его ответом было: «Было бы здорово, если бы он был черно-белым». В этот момент в комнату вошел отец, с щенком в руках. Мальчик был так возбужден и доволен, что не задал никаких вопросов.
Спустя 18 месяцев постель мальчика оставалась сухой.
Случай No 6
Последний случай касается 16-летней девушки, привычка которой сосать большой палец вызывала негодование и отвращение у ее родителей, учителей, школьных товарищей, водителя школьного автобуса, короче говоря, у всех, кто с ней соприкасался.
После многих усилий со стороны ее родителей, которые искали совета у соседей, после вмешательства священника в местной церкви, после того, как ее заставили в школе носить на груди записку со словами: «Я сосу палец», было, наконец, решено обратиться за консультацией к психиатру, как к последнему средству, считая это позором для семьи.
Прежде всего родители заявили автору, что они надеются, что лечение их дочери будет основано прежде всего на религии. Но поскольку болезнь прогрессировала, то автору удалось получить от них обещание, что, после того как девушка станет его пациенткой, родители в течение целого месяца не будут вмешиваться в лечение ни единым словом, ни единым жестом, что бы ни происходило с их дочерью.
Девушка неохотно пришла в кабинет вместе с родителями. При этом она шумно сосала свой палец. Родителей попросили уйти из кабинета, и дверь за ними закрылась. Когда автор повернулся, чтобы посмотреть в лицо девушки, она вынула палец изо рта лишь настолько, чтобы могла сказать о том, что она не любит всяких там докторов.
Ей сказали в ответ: «А мне не нравится, как твои родители приказали мне вылечить тебя от твоего сосания пальца. Мне приказывать!.. Это твой палец и твой рот, и почему бы тебе не сосать его, если тебе хочется! Приказывать мне лечить тебя!.. Ну и дела! Мне только интересно, почему, когда ты так воинственно относишься к попыткам избавить тебя от сосания пальца, ты же не мочишься так же воинственно, как грудной ребенок, который еще не знает, как воинственно нужно сосать палец.?»
«Мне бы хотелось научить тебя, как сосать пальцы достаточно воинственно, так, чтобы твои старики-родители, черт возьми, пришли в еще больший ужас! Если тебе интересно, я расскажу тебе об этом; если нет, то я буду только смеяться над тобой».
Слова «черт возьми!» полностью приковали ее внимание. Она считала, что врач не должен применять такие слова по отношению к ней, выпускнице средней школы, которая регулярно посещает церковь.
Кроме того, высказывание о неадекватности ее агрессивности, воинственности, чему два семестра их учил школьный психолог, еще больше приковало ее внимание к автору.
Предложение научить ее, как еще больше досадить своим родителям, о которых автор отозвался так неуважительно, вызвало полнейшую фиксацию ее внимания, так что вопреки ее намерениями и целям она оказалась в состоянии гипнотического транса.
Потом ей сказали решительным тоном:
"Каждый вечер после обеда, как часы, твой отец идет в гостиную и читает газету от корки до корки. Каждый вечер, когда он начинает читать, иди туда же, садись рядом с ним, соси свой палец добросовестно громко и делай это целых 20 минут так, чтобы это раздражало его как никогда раньше.
Затем иди в комнату матери, где она занимается шитьем каждый вечер, прежде чем идти мыть посуду. Садись около нее и тоже 20 минут соси свой палец, так чтобы она лопалась от злости.
Делай это каждый вечер и делай добросовестно. По дороге в школу подумай о том, кто из людей тебе не нравится больше всех и каждый раз, как встретишь его, засовывай палец в рот и смотри за тем, как он будет отворачиваться. И будь готова к тому, чтобы вновь засунуть палец в рот, когда он на тебя поглядит снова.
Выбери себе одного учителя из своей школы, которого ты не любишь больше всего, и проделывай с ним же самое. Вот тогда, я надеюсь, ты будешь действительно агрессивной".
После некоторых заключительных замечаний автор отпустил девушку домой и пригласил ее родителей.
Он напомнил им об их обещании, и сказал о том, что если они твердо сдержат свое обещание, то сосание пальца у девушки скоро прекратится, приблизительно в течение месяца. Оба родителя подтвердили свое согласие на полное сотрудничество.
По пути домой девушка не сосала свой палец, была молчалива всю поездку. Родители были так довольны, что позвонили по телефону, чтобы выразить свою благодарность.
В тот же вечер, к ужасу своих родителей, девушка подчинилась данным ей инструкциям, о чем они сообщили автору по телефону на следующий день. Им напомнили об их общении и обещании автора относительно будущего девушки.
Целых десять вечеров девушка честно выполняла все инструкции.
Потом ее это начало раздражать. Она начала укорачивать время, потом она начала опаздывать и раньше заканчивать, затем пропустила несколько раз и, наконец, окончательно забыла.
Менее чем через четыре месяца девушка перестала сосать пальцы сначала дома, а потом и повсюду. Она стала сильнее интересоваться жизнью своего класса в школе. Она стала лучше приспособляться к жизни во всех отношениях.
Автор встретился с этой девушкой год спустя. Она узнала его, смотрела на него молча несколько минут, а потом заметила: «Я не знаю, нравитесь вы мне или нет, но я очень благодарна вам».
Одним из основных принципов при индукции гипноза является обращение с пациентом как с личностью с учетом его индивидуальных особенностей. Очень часто делаются попытки приспособить пациента к принятому формальному методу внушения, а не согласовывать этот метод с пациентом в соответствии с фактической ситуацией его личности. При любой такой адаптации возникает настоятельная необходимость принимать и использовать эти психологические состояния, понятия и позиции, которые привносит сам пациент. Игнорирование этих факторов в пользу какой-то ритуальной процедуры очень часто задерживает, ограничивает и даже предотвращает положительные результаты. Восприятие и использование этих факторов, с другой стороны, способствует более быстрой индукции транса, возникновению более глубоких состояний транса, более легкому восприятию терапии и более легкому обращению с общей терапевтической ситуацией. .
Другим важным принципом является необходимость того, чтобы избегать многократного повторения очевидного. Как только пациент и терапевт ясно, четко поймут, что нужно сделать, следует ждать возникновения только усталости от дальнейших повторений. Необходимо сначала определить, что пациент ожидает и чего хочет, что нужно сделать, а потом ждать адекватных реакций пациента. Именно такой подход позволяет значительно быстрее и легче достичь необходимых результатов, чем многократное повторение команды для определенных реакций. Эта простота инструкций с адекватными результатами четко показана во втором случае.
Короче говоря, каждый из вышеприведенных случаев явился иллюстрацией использования поведения и потребностей пациента как натуралистического способа индукции гипнотического транса и гипнотерапии. Была предпринята попытка показать, что адаптация гипнотических методов к пациенту и его потребностям, а не наоборот, легко и быстро приводит к получению нужных терапевтических результатов.

ИДЕНТИФИКАЦИЯ БЕЗОПАСНОЙ РЕАЛЬНОСТИ

J . " Family Process ", 1962, No I , pp . 294-303.


Реальность, надежность и определение границ и ограничений представляют собой важные принципы в росте сознания и понимания в детстве. Для ребенка 8 лет вопрос о том, что представляет собой власть и силу, реальность и безопасность является очень важным. Когда маленький, слабый, но разумный человек живет в неопределенном мире интеллектуальных и эмоциональных колебаний и отклонений, он невольно хочет узнать, что же на самом деле является сильным, надежным и безопасным.
Мать, молодая женщина 27 лет, столкнулась с серьезными затруднениями в отношении своего восьмилетнего сына, который все больше и больше становился непослушным и каждый день находил все новые способы не подчиняться ей. Мать разошлась со своим мужем два года назад по существенным, серьезным причинам, с чем соглашались все окружающие. Кроме сына у нее были две дочери в возрасте девяти и шести лет. В течение нескольких месяцев она встречалась с мужчинами в надежде на новый брак, но затем обнаружила, что ее сын воинственно настроен против нее и стал для нее неожиданной проблемой. Старшая дочь вскоре присоединилась к сыну в его восстании против матери. Мать смогла уладить отношения с дочерью с помощью обычных дисциплинарных мер: гневом, криком, руганью, угрозами и даже шлепками, за которым последовал долгий, разумный, серьезный, объективный разговор с девочкой. В прошлом это всегда воздействовало на детей. Однако ее сын Джо отказался подчиниться в ответ на ее обычные меры даже тогда, когда она увеличила число наказании, лишений, своих слез. Джо попросту заявил веселым и счастливым голосом, что он собирается делать все, что ему заблагорассудится, и ничто его не остановит.
Такое поведение мальчик распространил на школу и на соседей, и буквально ничто не было в безопасности от его разрушительных действий. Он ломал школьное имущество, не подчинялся своим учителям, обижал одноклассников, разбивал окна в домах у соседей, уничтожал цветочные клумбы. Учителям и соседям удалось запугать ребенка, но и только. В конце концов мальчик начал ломать ценные вещи в доме, особенно ночью, когда мать спала, а по утрам он приводил ее в ярость, нагло отрицая свою вину.
Все это вынудило женщину привести ребенка к автору для лечения. Пока мать рассказывала всю историю, Джо слушал с широкой торжествующей улыбкой на лице. Когда она кончила свой рассказ, он хвастливо заявил автору, что тот ничего с ним не сделает, и что он собирается делать все, что ему нравится. Автор серьезно уверил его, что у него нет никакой необходимости делать что-то с ним, чтобы изменить поведение мальчика, поскольку Джо – хороший, большой, сильный мальчик, очень симпатичный и умный, и ему самому нужно изменить свое поведение. Мальчика убедили, что его мать сделает все, что в ее силах, чтобы дать ему такой шанс. Джо принял это заявление недоверчиво и насмешливо. Потом его вывели из кабинета, сказав, что автору нужно рассказать его матери о некоторых простых вещах, чтобы она смогла помочь ему самому изменить свое поведение. Мальчику самым дружеским, добрым образом предложили попытаться это сделать и догадаться о том, что это за такие простые вещи. Это привело к тому, что он спокойно, в раздумье ждал, пока из кабинета выйдет его мать.
Наедине с матерью мальчика автор обсудил необходимость окружения для ребенка, в котором он должен чувствовать, что есть кто-то сильнее, чем он сам. До сегодняшнего дня ее сын показывал всем со все возрастающим отчаянием, что мир настолько ненадежен, что единственной сильной личностью в нем был только он – маленький восьмилетний мальчик. Потом матери были даны предельно четкие инструкции, как вести себя следующие два дня.
Когда она уходила, мальчик вызывающе спросил, рекомендовал ли автор его матери бить его. Его уверили, что к нему не будет принято никаких мер, за исключением тех, которые бы дали ему полную возможность изменить собственное поведение; никто другой его не изменит. Этот ответ привел его в замешательство, а по пути домой его мать задала ему хорошую трепку, что позволило ей безопасно довести автомобиль до дому. Это поведение было предусмотрено автором; матери советовали действовать так, не вступая ни в какие споры. Вечер был проведен как обычно, т. е. мальчик смотрел телевизор, как он этого и хотел.
На следующее утро приехали ее родители и взяли к себе обеих девочек. Джо, который собирался идти купаться, потребовал завтрак. Он был удивлен, когда увидел, что его мать принесла в гостиную несколько бутербродов, один термос с фруктовым соком и второй термос с кофе, а также несколько полотенец. Все это она положила на тяжелую полку, где стоял телефон и лежало несколько книг. Джо потребовал, чтобы она немедленно приготовила ему завтрак, угрожая сломать первое, что ему попадется под руку, если она не поторопится. Его мать в ответ лишь улыбнулась, подхватила его на руки, быстро положила на пол животом вниз и всем своим весом уселась ему на спину. Когда он закричал на нее, чтобы она слезла с него, она мягко, Спокойно ответила, что она уже позавтракала, и ей нечего делать, лишь только думать о том, как изменить его поведение. Однако она сказала, что уверена, что ей не удастся ничего придумать; следовательно, все это останется на нем.
Мальчик яростно борется с тяжестью материнского веса, ее силой и внимательной ловкостью. Он вопит, визжит, выкрикивает ругательствами оскорбления, рыдает и, наконец, обещает быть всегда хорошим мальчиком. Мать ему отвечает, что обещание ничего не значит, потому что она еще не знает, как изменить его поведение. Это вызвало у него новый приступ ярости, который в конце конов прекратился, а затем последовала мольба разрешить ему пойти в ванную комнату. Его мать спокойно объяснила, что она еще не кончила думать; и предложила ему полотенце, чтобы он вытер пот. Это опять вызывает дикую вспышку борьбы, которая вскоре утомляет его. Его мать воспользовалась тишиной, чтобы позвонить своей матери, а его бабушке. Пока Джо слушает, она небрежно объясняет матери, что не пришла еще ни к какому заключению, и что думает, что любое изменение в поведении должно исходить от самого Джо. Ее сын встретил это замечание новым криком. Мать прокомментировала это по телефону, сказав, что Джо слишком занят своим криком, чтобы думать об изменении своего поведения, и она приложило телефонную трубку к губам Джо, чтобы он смог покричать и в нее.
Джо погрузился в мрачное молчание, прерываемое неожиданными всплесками отчаянной борьбы, криками, просьбами, рыданиями, мольбами. На все это мать давала один и тот же мягкий, ласковый ответ. Пока проходило время, мать наливала себе кофе, фруктовый сок, ела бутерброды и читала книгу. Незадолго до полудня мальчик вежливо сказал ей, что ему действительно необходимо пойти в ванную комнату. Она призналась в том, что ей это тоже нужно. Она объяснила, что это будет возможным, если он согласится вернуться, принять то же положение на полу и позволить ей снова сесть ему на спину. Поплакав немного, он согласился. Он выполнил свое обещание, но тут же начал яростно бороться с ней, чтобы освободиться. Все это утомило его, и он немного успокоился. Пока он отдыхал, она ела фрукты и пила кофе, звонила по телефону и читала книгу.
После пяти часов такой борьбы Джо сдался и заявил просто и задумчиво, что он сделает все, что она захочет. Его мать ответила на это также серьезно и просто, что все ее размышления были напрасными, и она не знает, что ему делать. Услышав это, он расплакался, но сквозь слезы сказал ей, что он знает, что нужно делать. Она мягко сказала, что очень рада этому, но считает, что у него было лишком мало времени, чтобы все хорошенько продумать. Вероятно, еще один час раздумий сможет помочь ему.
Джо молча ждал, когда пройдет еще один час, в то время, как мать спокойно читала книгу. Когда прошло около часа, она выразила свое желание закончить главу. Джо судорожно вздохнул и плакал, но очень тихо, молча глотая слезы, все то время, пока мать заканчивала чтение.
Когда глава, наконец, кончилась, мать встала и помогла встать Джо. Он робко попросил поесть. Мать объяснила очень подробно, что уже слишком поздно для ленча, что завтрак всегда едят перед ленчем, и что слишком поздно подавать завтрак. Вместо этого она предложила ему выпить стакан воды со льдом и спокойно отдохнуть в постели остаток дня.
Джо быстро уснул, но проснулся от запаха вкусной пищи. Его сестры уже вернулись домой и он попытался сесть вместе с ними за стол, чтобы поужинать. Но его мать серьезно и просто объяснила ему, что обычно сначала едят завтрак, потом ленч, а потом обед. К сожалению, он пропустил завтрак, следовательно, ему пришлось пропустить и ленч. Теперь ему придется пропустить и обед, и ужин, но, к счастью, он сможет начать новый день на следующее утро. Джо вернулся в свою комнату и плакал до тех пор, пока не уснул. Мать почти не спала всю эту ночь, по Джо не встал с постели до тех пор, пока она не начала готовить завтрак.
Джо пришел на кухню вместе с сестрами к завтраку и, счастливый, сидел за столом, пока мать подавала его сестрам блинчики и сосиски. Джо была подана огромная суповая чашка. Его мать объяснила, что приготовила ему дополнительный специальный завтрак, овсяную кашу, которую он терпеть не мог. К его глазам подступили слезы, но он поблагодарил ее, как было принято у них в доме, и начал с отвращением есть. Его мать объяснила, что сварила большое количество каши и поэтому может дать ему добавку. Она весело выразила надежду, что каша останется ему и на ленч. Джо мужественно ел кашу, чтобы предотвратить такую возможность, но каши было приготовлено слишком много.
После завтрака Джо взялся за уборку своей комнаты без всяких приказаний. Сделав это, он спросил у матери разрешения сходить к соседям. Хотя она не имела представления, чем это кончится, она позволила. Из-за занавески она наблюдала за ним, когда он подходил к соседнему дому и позвонил у двери. Когда дверь открылась, он что-то коротко сказал соседу, а потом пошел на улицу. Как она узнала позже, так же систематически, как он терроризировал соседей, он ходил по соседям, чтобы извиниться и поведать, что он вернулся, чтобы отремонтировать то, что он испортил. Он сказал соседям, что это займет у него много времени, прежде чем он сможет исправить нанесенный им ущерб.
Джо вернулся ко второму завтраку, мужественно съел холодную густую овсяную кашу, сдобренную маслом, сам вызвался вытереть посуду и провел остаток дня и весь вечер за своими школьными учебниками, пока его сестры смотрели телевизор.
На следующий день Джо пошел в школу, где он извинился перед всеми, кому «насолил» и обещал хорошо себя вести.
Его слова были приняты с большой осторожностью. В этот вечер он затеял обычную детскую ссору со своей старшей сестрой, которая позвала на помощь свою мать. Когда мать вошла в комнату, Джо задрожал. Обоим детям было приказано сесть, а сестру заставили первой изложить суть дела, когда пришла очередь Джо, он сказал, что он согласен со своей сестрой. Его мать потом объяснила Джо, что она хочет, чтобы он был нормальным восьмилетним мальчиком, и чтобы с ним случались обычные вещи, как со всеми детьми его возраста. Потом она сказала им обоим, что в их ссоре отсутствует всякий смысл, и ее нужно забыть. Обоих детей простили.


Сотрудничество матери

Обучение матери Джо тому, как нужно решить проблему с ее сыном в соответствии с инструкциями автора, было трудной задачей. Она окончила колледж, была умной женщиной со своими социальными интересами и чувством ответственности. В беседе ее попросили как можно полнее описать весь ущерб, который причинил Джо в школе и соседям. При рассказе весь ущерб стал болезненно преувеличенным. В конце-то концов, растение можно пересадить, а сломанные и разбитые окна заменить, вместо разорванного платья можно купить новое. Но это утешение в тот момент нельзя было доводить до ее сознания.
Затем ее попросили рассказать о Джо, каким он был раньше, и оказалось, что это был вполне счастливый, хорошо ведущий себя и, вообще, блестящий ребенок. Ее несколько раз просили сравнить его прошлое и настоящее поведение и каждый раз более кратко, но с четким указанием основных моментов. Потом ее попросили, чтобы она подумала о будущем Джо, такого, каким он был раньше и такого, каким он стал сейчас. Были сделаны соответствующие внушения, чтобы помочь матери вообразить себе резко контрастные картины.
После такого разговора ее попросили изучить все возможности того, что она может сделать до конца недели, и какую роль она должна играть для Джо. Так как она не знала этого, то она заняла пассивную позицию, так что автор предложил ей свой план. Ее подавленное состояние, чувство вины и чувство враждебности к сыну, его плохое поведение, – все было пущено в действие. Было предпринято все возможное, чтобы переориентировать их на принятие расчетливой, намеренной наблюдательности для того, чтобы расстроить попытки сына утвердить свое чувство ненадежности и доказать, что она бессильна что-либо сделать с ним.
Вполне оправданное заявление матери, что ее вес в 60 кг будет слишком большим для тела восьмилетнего ребенка, явилось основным фактором в получении согласия матери. Сначала на этот аргумент попросту не обратили внимания. Матери помогли постепенно отмести все возражения относительно предложенного автором плана, кроме явно неоспоримого аргумента, что ее вес слишком велик, чтобы его мог вынести ребенок. Когда она еще более укрепилась в своей защите, тщательно сформулированная дискуссия с ней дала ей возможность пожелать, чтобы она могла проделать все то, что наметил автор, до конца этой недели.
Когда автору показалось, что мать достигла эмоциональной готовности в нужной степени, был снова поднят вопрос о ее весе. Ей попросту объяснили, что не нужно принимать во внимание этот фактор, а необходимо узнать от ее сына завтра, что ее вес не имел никаких последствий для него. Фактически. помимо ее веса от нее потребуется вся ее сила, ловкость и умение, чтобы овладеть ситуацией. Она может даже проиграть их соревнование из-за недостаточности своего веса. Мать не могла проанализировать значение связи этого аргумента с данной ситуацией. Ее поставили в положение, когда ей нужно было доказать, что ее вес .фактически очень велик. Чтобы доказать это, ей нужно было сотрудничество сына, и автор был уверен, что агрессивная манера поведения мальчика исключает любое пассивное отношение к весу матери. Таким образом, мать была научена, как разрушить свою защиту от внушений автора, и восприятие этих внушений ею еще больше усилилось в результате его яростного сопротивления. Как позже объяснила мать: «То, что он брыкался, как дикий мустанг, заставило меня понять, что нужно собрать все силы, чтобы удержаться на месте. Перед нами встал простой вопрос, кто из нас ловчее, и я поняла, что я должна сделать все, что могу. Потом я начала испытывать даже удовольствие из того, как я предугадывала и реагировала на все его движения. Это напоминало игру в шахматы. Я стала восхищаться и уважать его решимость и получила огромное удовлетворение от того, что сокрушила его сопротивление, хотя это и изнурило меня окончательно».
«Один момент был для меня особенно тяжелым. Когда мы вернулись из ванной комнаты, и он улегся на пол, он так жалобно поглядел на меня, что мне захотелось взять его на руки. Но я все время помнила о ваших словах: не проявлять жалости до тех пор, пока вопрос не будет решен. Но именно тогда я поняла, что я выиграла, поэтому я была особенно внимательна относительно того, чтобы не позволить себе жалеть его. Все остальное было гораздо легче, и я теперь поняла, что я должна делать и почему».


Дальнейшее закрепление позиций

В течение следующих нескольких месяцев, вплоть до середины лета, все шло хорошо. Потом без всяких видимых причин, если не считать обычной ссоры со своей сестрой, которая была решена в ее пользу, Джо заявил спокойно, но твердо, что он не собирается «соглашаться со всей этой ерундой». Он сказал, что может «разгромить» всякого, особенно автора, и он требует, чтобы мать отвела его к автору, и он посмотрит на него, что он будет делать с ним сегодня вечером. Не зная, что ей делать, мать немедленно привезла мальчика к автору. Как только они вошли, она в какой-то степени неточно передала сказанное им, сказав, что Джо грозит «разгромить» кабинет автора. Автор тут же заявил Джо, что тот скорее всего не сможет разломать пол кабинета, который слишком тверд для этого. Находясь в состоянии сильного раздражения, Джо приподнял ногу, обутую в тяжелый ковбойский ботинок, и с силой опустил ее на застеленный ковром пол. Тогда, успокоительным тоном, автор сказал мальчику, что его попытка была исключительно сильна для маленького восьмилетнего мальчика, и что ему, наверное, следует повторить ее несколько раз, но вряд ли он сможет сделать это много раз, потому что быстро устанет. Джо сердито закричал, что он сможет сильно топнуть пятьдесят, сто и даже тысячу раз, если захочет. Ответом ему было, что он всего лишь восьмилетний мальчик, и как бы ни сердит он был, он не сможет сильно топнуть тысячу раз. Фактически он не сможет сделать это даже пятьсот раз. Если он устанет, а он устанет очень скоро, его топанье будет все слабее и слабее, он скоро переменит ногу и начнет отдыхать. Хуже того, он не сможет даже стоять, пока отдыхает, а будет качаться, и ему захочется сесть. Если он не верит этому, он может попробовать начать топать прямо сейчас. Когда он все же устанет, как всякий маленький мальчик, он сможет отдохнуть, но только стоя спокойно, не качаясь и не сердясь. С яростной и свирепой надменностью Джо торжественно поклялся пробить дыру в полу, даже в том случае, если ему придется топать ногой миллион раз.
Его мать отпустили из кабинета с просьбой вернуться в «корень квадратный из четырех», что она правильно поняла как вернуться в 2 часа. Таким образом, Джо не понял, в какое время должна вернуться его мать, хотя и догадался, что один взрослый назвал другому взрослому определенное время. Когда дверь кабинета закрылась за его матерью, Джо, сохраняя равновесие на правой ноге, с силой ударил по полу левой ногой. Автор выразил на лице удивление, изумление, сказав, что удар был немного лучше, чем автор ждал от Джо, но выразил свое сомнение, сможет ли Джо выдержать этот темп. Он с уверенностью заявил, что Джо скоро ослабеет и обнаружит, что не может даже стоять спокойно. Джо топнул несколько раз еще, но потом стало заметно, что его топанье становится слабее.
Затем, усилив свои попытки, Джо дошел до счета 30, и тогда понял, что намного переоценил свои силы. Когда по выражению лица Джо стало ясно, что он понимает это, автор предложил ему не топать ногой о пол, а слегка постучать по полу тысячу раз ногой, так как он потом не сможет даже стоять, не раскачиваясь из стороны в сторону от усталости, и захочет сесть. С отчаянной твердостью мальчик отверг предложение и заявил о своем желании стоять спокойно. Он быстро принял прямую позу, вытянув руки по бокам, лицом к автору. Ему сразу же показали на настольные часы, и автор сделал замечание относительно медленного перемещения минутной стрелки и о еще более медленном перемещении часовой стрелки несмотря на быстрое тиканье часов. Автор повернулся к своему письменному столу, начал делать записи в истории болезни Джо, а потом занялся другими записями.
В течение 15 минут Джо переминался с ноги на ногу, вертел своей шеей, пожимал плечами. Когда прошли полчаса, он вытянул руку, дотянулся до спинки стула, чтобы перенести часть своего веса. Однако он быстро отдернул руку, когда ему показалось, что автор собирается поднять голову от своих бумаг. Приблизительно через час автор извинился и вышел на некоторое время из кабинета. Джо воспользовался этим и уже не занимал своего прежнего положения позади стула.
Когда мать постучала в дверь кабинета, автор сказал Джо: «Когда войдет твоя мать, сделай точно то, что я тебе скажу». Мать вошла и села, с удивлением глядя на Джо, который твердо и прямо стоял лицом к письменному столу. Сделав матери знак молчать, автор повернулся к Джо и твердо скомандовал:
«Джо, покажи своей матери, как сильно ты можешь стучать по полу». Джо был сильно изумлен, но послушался. «Теперь, Джо, покажи как твердо и прямо ты можешь стоять!». Минутой позже ему были даны еще две команды: «Мама, эта беседа между Джо и мной – тайна между мной и Джо. Джо, ничего не рассказывай матери о том, что случилось сегодня в этом кабинете. Ты и я знаем об этом, и этого хватит. Хорошо?»
И Джо и его мать в знак согласия кивнули головой. Она выглядела слегка озадаченной, а Джо – очень довольным. По пути домой Джо был спокоен, сидел рядом с матерью. Приблизительно на полпути до дома Джо прервал молчание и сказал, что автор – отличный доктор. Как позже рассказывала его мать, это заявление каким-то необъяснимым образом развеяло ее сомнения. Она не спрашивала о событиях, происшедших в тот вечер в кабинете, а сам Джо не сказал ей об этом ни слова. Она только поняла, что Джо стал уважать и доверять автору и была рада встречаться с автором время от времени. Поведение Джо продолжало оставаться таким, какое должно быть у обычного умного мальчика, который время от времени шалил, но вполне понятным образом.
Прошло два года, и у матери Джо состоялась помолвка. Джо понравился будущий отчим, но он спросил у матери: одобрил ли автор этого человека? Когда его убедили в этом, он без дальнейших вопросов согласился с замужеством матери.


Примечание

В процессе бытия ценой выживания является вечная бдительность и желание узнать. Чем быстрее человек осознает реальности и чем скорее он приспособится к ним, тем скорее пройдет процесс приспособления и тем счастливее будет его жизнь. Когда человек знает границы, ограничения и пределы, которые определяют наше бытие, тогда он свободно может использовать все то, что у него есть в наличии. Но в неопределенном окружении интеллектуальные и эмоциональные колебания и изменения вызывают обволакивающее состояние неопределенности, которое меняет время от времени свою модальность, так что здесь не может быть и речи об определенности и надежности. Джо пытался узнать, кто был сильным, надежным и безопасным, и он узнал это тем самым эффективным способом, когда человек учится не бить по камню голой ногой и не трогать колючий кактус голой рукой. Существуют относительные ценности усилий, предназначений, целей и вознаграждений, и Джо была дана возможность искать, думать, находить, сравнивать, оценивать, противопоставлять и выбирать. Тем самым ему давалась возможность учиться, узнавать и приспосабливаться.
Джо был не единственным, к кому применялась такая терапия. За годы работы автор встречался с целым рядом подобных примеров, почти идентичных вышеизложенному. В некоторых из этих случаев автор находился в контакте с пациентами в течение многих лет и, следовательно, получал информацию, вновь и вновь подтверждающую важное значение столкновения с действительностью как успешного средства для создания безопасной реальности.

ГИПНОТИЧЕСКИ ОРИЕНТИРОВАННАЯ ПСИХОТЕРАПИЯ ПРИ ОРГАНИЧЕСКОМ ПОРАЖЕНИИ ГОЛОВНОГО МОЗГА

«American journal of clinical hypnosis» 1963, N" 5, pp. 92-112.


Обычно повреждения мозга с постоянными показаниями органических изменений представляют собой серьезную трудную проблему для психотерапии. В нижеследующей истории болезни дается довольно подробный рассказ о множестве психологических мер, о формах команд, о прямом и косвенном применении гипноза и о манипуляциях с различными моделями поведения и реакций для достижения терапевтических целей после неудачи с обычными медицинскими и хирургическими процедурами. Вместо обычного краткого изложения медицинских фактов очень подробно изложена сама история болезни. Была предпринята попытка дать читателю «почувствовать» ту психологическую и органическую картину, с которой столкнулся автор, и которая сыграла определяющую роль в том лечении, которое он изобрел.
20 июля 1955 г. эта 38-летняя женщина, когда-то окончившая колледж, бывшая в свое время блестящей студенткой, имеющая докторскую степень, возвращалась со своим мужем и тремя детьми после счастливо проведенных каникул. По дороге она стала жаловаться на головную боль, которая становилась все сильнее, и у женщины быстро развилась мозговая кома.
Она была госпитализирована, при обследовании была обнаружена аневризма в месте разделения внутренней сонной артерии на среднюю и внутреннюю мозговые артерии, выявлены парез правой половины тела и афазия. Анализы показали наличие свежей крови в спинномозговой жидкости.
Лечение было консервативным до 2 августа, когда состояние ее несколько ухудшилось, и на всей правой половине тела появилась очень выраженная гипералгезия. Невропатологи предположили, что у пациентки развивается таламический синдром. Ей давали различные медикаменты, чтобы снять сильнейшие боли, но так как улучшения не наблюдалось, то 8 августа в ходе нейрохирургической операции ей была перевязана общая сонная артерия. Это вмешательство уменьшило головные боли и другие общие симптомы, но правосторонний парез и гиперестезия сохранились. Спустя месяц у женщины в правой стороне тела снова появились сильные боли, и врачи поставили диагноз – таламический синдром центрального происхождения.
Она начала ходить довольно хорошо, но весьма неустойчиво, но усиление болей и неэффективность обезболивающих медикаментов и успокоительных послужили причиной ее госпитализации в одну из самых известных клиник, где она находилась с января 1956 года.
Общий осмотр и анализы подтвердили предыдущий диагноз – таламический синдром, выявили снижение мышечного тонуса, гиперэстезию в правой половине тела, а также афазию. Врачи-специалисты пришли к выводу, что диагноз ясен, дополнительные обследования больше ничего не дадут и рекомендовали использовать новые, только что разрешенные к клиническим испытаниям, лекарственные препараты. Прогноз был очень неблагоприятным. Семья не согласилась с таким лечением, и в марте 1956 года по настоянию мужа ее поместили в другой хорошо известный неврологический институт. Там обследование подтвердило сохранение выраженного правостороннего пареза, афазии и правосторонней гипералгезии. Как и при предыдущих исследованиях выяснилось, что у женщины нормальные ощущения и нормальный мышечный тонус в левой половине ее тела. Специалисты этой клиники подтвердили диагноз, не сделали никаких новых рекомендаций, и высказали мнение, что прогноз этого заболевания очень неблагоприятный.
Она поступила в третий неврологический институт в июне 1956 года, и ей была сделана еще одна нейрохирургическая операция по поводу ее таламического синдрома. Лечащему терапевту женщины сообщили, что хирурги пересекли спиноталамический тракт на левой стороне тела, что привело к уменьшению правосторонней гиперэстезии, но глубокая, диффузная, спонтанная боль сохранилась. У пациентки выявилась частая ассоциация вегетативных нарушений с приступами болей. Прогноз был неблагоприятным, так как врачи считали, что развившийся таламический синдром невозможно устранить.
Они рекомендовали выписать пациентку домой и впоследствии лечить рентгеновским облучением гипоталамуса на участке позади турецкого седла, как возможного средства для уменьшения гипералгезии и вегетативных нарушений.
При возвращении ее домой оказалось, что у нее не сохранилось то улучшение, которое наметилось сразу после операции. Вновь за консультацией обратились в неврологический институт. Там объяснили, что такая операция, как та, которая была ей произведена, часто бывает неудачной. Врачи снова посоветовали провести курсы рентгенотерапии, а если это не поможет, то будет необходима повторная операция. 3 июля 1956 года специалисты института в связи с нарастанием симп˜ тематики у пациентки, предложили провести курс лечения новыми препаратами. Они явно не были заинтересованы в новой операции и считали ситуацию безнадежной.
Семейный врач пациентки отвез ее к врачу общей практики, т. е. терапевту и хирургу в одном лице, который при осмотре отметил явную аномалию, не упоминавшуюся при всех предыдущих осмотрах и анализах, а именно точное анатомическое распределение нарушений чувствительности по средней линии тела: повышенная болевая чувствительность правой стороны и нормальные ощущения на левой стороне, а также вегетативные нарушения и очевидные неврологические признаки повреждения мозга. Такая четкая анатомическая демаркационная линия нормальных и ненормальных ощущений, по мнению врача, являлась истерическим наложением, особенно тогда, когда пациентка кивнула утвердительно головой, подтверждая, что правая сторона ее влагалища и прямой кишки одинаково болезненны.
В результате этого посещения близкие пациентки и их-семейный врач решили показать пациентку автору на предмет проведения гипнотерапии, так как за прошедшие 11 месяцев лечения лишь несколько уменьшился паралич и развилось состояние прострации, из которого пациентку можно было вывести лишь необычными стимулами. Муж согласился с таким планом, и пациентку привезли к автору 14 июля 1956 года.
Ее муж рассказал все, что произошло с ней; семейный врач дал соответствующие сведения о пребывании женщины в четырех клиниках, об анализах, лекарствах и рекомендациях, сделанных за эти 11 месяцев. Затем он рассказал о том, в каком состоянии она сейчас.
Пациентка неустойчиво и покачиваясь вошла в кабинет, буквально рухнула в кресло и время от времени кивала головой в знак согласия с мужем, когда тот говорил о том, что она страстно желает поправиться. Внешний вид у нее был ужасный. Волосы на голове только начали отрастать после нейрохирургической операции; правая сторона лица была опущена; все правосторонние движения были неловкими; своим поведением она явно показывала, что страдает от сильной боли в правой стороне тела. Осмотр показал, что женщина с большим трудом выносила легкие прикосновения к правой стороне тела, чем сильные шлепки и глубокое надавливание. Было также отмечено, что у нее отмечаются заметные болезненные реакции на любые стимулы на правой стороне тела от средней линии скальпа, вниз по лицу и верхней части грудной клетки. Вся правая нога была болезненной, и она кивнула головой вправо, когда ее спросили, болят ли у нее влагалище и прямая кишка. Когда ее спросили, имеет ли она в виду только правую часть этих органов, она снова утвердительно кивнула головой. Обследование при закрытых глазах во время проверки ощущений в спине и скальпе не изменили точного разделения по анатомической средней линии левосторонних нормальных ощущений и повышенной болевой чувствительности правой стороны. Выявилась также выраженная алексия, которая не была отмечена ни в одном из предыдущих осмотров. История болезни, внешний вид и очевидные симптомы, включая афазию и алексию, не оставляли почвы для сомнений относительно органического характера ее болезни и повреждения мозга, несмотря на кажущийся «истерический» характер ее сенсорных нарушений.
Что касается отношения женщины к лечению, то, по словам мужа, пациентка проявила определенный интерес к любому медицинскому сообщению, дискуссии в связи со своим заболеванием, и каждый раз, попадая в новую клинику, проявляла новые надежды на излечение, за которыми следовали отчаяние, безысходность, слезы, глубокое разочарование каждый раз, когда она возвращалась домой. В течение нескольких месяцев она упорно старалась разговаривать со своим мужем и детьми и хоть в какой-то степени участвовать в семейной жизни. Иногда на произнесение фразы «я не могу говорить» или «у меня болит» у нее уходило 15 минут. Несколько раз она пыталась проявить интерес к визитам многочисленных друзей и особенно их семейного врача, который к тому же был их близким другом, но для нее это было слишком тяжело. Хотя парез немного уменьшился, она испытывала большие затруднения при спуске с лестницы, а также при попытке сделать шаг назад. Пациентка сказала, что ей при этом приходится пользоваться перилами, так как ей кажется, что ее глаза не могут правильно определить ступеньки, и что для того, чтобы сделать шаг назад, ей приходится медленно и долго «размышлять», так как ее ноги отстают при движении назад, и в результате она падает.
Холода и повышенная влажность также увеличивали ее физическое недомогание, правостороннюю повышенную чувствительность и правосторонние нарушения мышечного тонуса.
Сначала пациентка относилась к своему заболеванию с испугом, страхом и озабоченностью. При первой госпитализации она проявляла сотрудничество при лечении, чувство доверия к своему врачу и чувство уверенности в будущем. Обострение симптомов, которые привели ее ко второй госпитализации в одну из известнейших в стране клиник, сопровождалось реакцией надежды и уверенности. Лечение обычными лекарствами и новыми препаратами и высказанное тамошними врачами сомнение в возможности улучшения ее состояния привели к чувству отчаяния и в то же время к решимости сделать все возможное, чтобы вылечиться. У нее несколько уменьшились проявления правостороннего пареза, но ходьба по лестнице вверх и вниз, затруднения при шаге назад, холодная зимняя погода, когда она была дома, афазия и алексия представляли собой серьезные препятствия к нормальному образу жизни.
В качестве болеутоляющих и успокаивающих средств ей были прописаны кодеин и препараты, содержащие барбитураты, но чем выше становились дозы, тем менее эффективно они действовали.
Она напрасно прилагала все усилия, пытаясь разговаривать с детьми и мужем. Афазия делала ее беспомощной, чего она боялась больше всего. Кроме того, она не сознавала наличия у себя алексии. Пациентка также отмечала нарушения зрения, которое заключалось в том, что она как бы в тумане четко видела только контуры предметов.
Она пыталась правильно реагировать на визиты своих друзей, но часто оказывалось, что ее. внимание отвлекали сильные приступы боли. Это постепенно заставило ее отойти от всего. Она спала до 10.30 утра, потом вставала, принимала душ, несмотря на то, что это вызывало у нее сильную боль. (Позже она объяснила, что помимо соблюдения личной чистоты она надеялась, что эта процедура поможет ей привыкнуть к постоянной правосторонней гиперэстезии и гипералгезии.)
Затем она съедала сразу и завтрак и ленч (второй завтрак), ложилась на кушетку, смотрела в потолок и курила. В 6 часов вечера она вставала, обедала, вновь ложилась на диван и курила, уставившись в потолок, время от времени пыталась разговаривать с мужем и детьми (это происходило все реже и реже). Приблизительно в 10.00 вечера она ложилась спать.
Ее третья госпитализация и вероятность того, что будет сделана нейрохирургическая операция, вызвали у нее большой интерес и надежды, которые вновь обернулись отчаянием. При четвертой госпитализации она вновь приняла лечение с новой уверенностью и энтузиазмом, но была жестоко разочарована тем, что закрепилась правосторонняя гипералгезия. Пациентка дала согласие на очередную нейрохирургическую операцию, но особой надежды у нее уже не было. Малая эффективность проводимого лечения привела к полному отчаянию и чувству безнадежности, чувству, которое присутствовало у нее уже несколько месяцев, но теперь полностью овладело ею. Она пассивно согласилась обратиться к врачу общей практики по совету своего домашнего доктора, но даже то, что, по его мнению, анатомическое разделение неврологических нарушений по средней линии тела может носить истерический характер и является показанием для гипнотерапии, не вызвало у нее большого интереса. Также безучастно она согласилась прийти на консультацию к автору и при встрече с ним вручила ему клочок бумаги с едва различимыми словами «Помогите мне!»
Эта лично выраженная мольба о помощи, несмотря на то, что с ней был ее муж и этот особый кажущийся истерический характер анатомической демаркационной линии ощущений тела произвели на автора благоприятное впечатление, как признак, дающий большие надежды на то, что пациентка будет сотрудничать с автором на каждом этапе лечения, на то, что это – не истерическая реакция, а очень выраженная соматическая гиперкомпенсация. Ей и ее мужу все именно так и объяснили, а домашнему врачу все было изложено в письме. Чтобы укрепить в ней чувство веры и надежды, ей несколько раз достаточно настойчиво и выразительно повторили, что такое распределение ощущений можно объяснить не истерией, а гиперкомпенсаторным стремлением ее тела к выздоровлению и восстановлению «нормальной» чувствительности. Это весьма своеобразное объяснение, как оказалось, пробудило в ней веру в успех лечения.
Тем не менее картина представлялась автору не такой уж и обнадеживающей. Первый час беседы изнурил пациентку, и она явно потеряла к ней интерес уже в первые 15 минут, хотя ее муж все еще продолжал рассказ о ее болезни. Интерес и желание мужа видеть ее здоровой не вызвали никаких сомнений, но общая ситуация показывала, что вопрос о каком-то улучшении, если оно вообще возможно, зависит от настойчивости ее усилий. Поэтому, прежде чем они ушли из кабинета, пациентку заставили дать торжественную клятву, что она будет во всем сотрудничать с автором; ее предупредили, что «хорошее лекарство всегда горькое на вкус», и что ей не всегда будет доставлять удовольствие выполнять инструкции терапевта. Она пожала плечами, и после нескольких попыток, заикаясь сказала: «Я сделаю это», и, когда ее спросили, не имела ли она в виду, что сделает все, что ее попросят, она энергично кивнула головой.
Вскоре ее отпустили, и она, качаясь и спотыкаясь, вышла из кабинета, вызвав выражение тревоги на лице мужа, которому затем были даны соответствующие указания. Так как его работа требовала частых отлучек из дома, автор договорился с ним, что при его жене постоянно будет находиться сиделка, которая также будет выполнять роль ассистента автора. Родственница, которая сопровождала пациентку, сама вызвалась выполнять это поручение, и беседа с ней привела к заключению, что она будет идеальным человеком для выполнения любого плана лечения, разработанного автором.
Три дня автор усилено раздумывал над тем, что делать с этой пациенткой, у которой, очевидно, поврежден мозг в результате кровоизлияния, с остаточными явлениями пареза, с выраженными симптомами афазии и алексии, с таламическим синдромом, по поводу которого ей была сделана операция без заметных признаков улучшения, которая уже в течение 11 месяцев находится в состоянии отчаяния и беспомощности. Автор был почти согласен с плохим прогнозом на будущее у этой женщины, который дали ведущие неврологические клиники страны. Все это привело автора к заключению, что нужно исследовать экспериментально возможность помочь пациентке, объединив гипноз, психотерапевтические методы, использовав хорошо разработанную ее собственную модель крушения надежд и принципы работы Денгли, который экспериментально доказал, что утрата способности к обучению зависит от объема корковых поражений, а не от их локализации.
Основной смысл этого решения заключался в том, что у пациентки создалась хорошо разработанная модель крушения надежд и отчаяния, которые, если правильно их использовать, могут стать движущей силой для формирования очень выраженной эмоциональной реакции, что приведет к коррекции симптомов.
Этот план был комплексным и сложным; иногда он менялся не только со дня на день, но даже в течение одного дня, так что, если не считать некоторых моментов, пациентка никогда не знала, чего ждать от автора, и даже то, что было сделано, часто для нее, казалось, не имело смысла. В результате у пациентки всегда поддерживалось состояние ожидания, поиска, борьбы, состояние разрушенных надежд, эмоциональное состояние, в котором гнев, замешательство, отвращение, нетерпение и горячее желание взять все в свои руки и делать все упорядоченным, разумным образом стали преобладающими чувствами. (Во время написания этой статьи пациентка очень интересовалась тем, что будет включено в эту работу, и несколько раз говорила: «Ох, и ненавидела же я вас; вы приводили меня в ярость, и чем злее я была, тем больше старалась»).
Так как в решении этой клинической проблемы все обычные средства оказались неэффективными, то лечение носило характер клинического эксперимента. Однако, поскольку состояние пациентки было критическим, то не было возможности оценивать действительную пользу каждой в отдельности из многочисленных, изобретенных автором процедур. Можно было согласиться с компетентными специалистами известных в стране клиник в их оценке будущего прогноза заболевания у пациентки, как очень плохого, фактически безнадежного, о чем говорили и реальные результаты проводимого лечения.
К счастью, сиделка пациентки была очень разумным человеком, очень заинтересованным в этой ситуации, очень контактной, с удивительно хорошо поставленной речью, свободно владеющая современным языком. Этим и воспользовался автор в качестве своего терапевтического подхода, не знакомя с его целями и деталями саму пациентку.
На первом сеансе автор сказал пациентке, что она должна собрать всю свою волю, все свои физические и душевные силы, чтобы слушать внимательно каждый вопрос, который задает ей автор и приложить все усилия, чтобы на него ответить, каким бы странным он ни был. Пациентка в знак согласия кивнула головой, и ее спросили полное имя мужа. Прежде, чем она закончила свои первые попытки произнести его вслух, сиделка очень быстро назвала его имя, возраст, место рождения, что и записал автор с серьезным выражением лица так, как будто это сказала сама пациентка. Так же четко и медленно автор спросил у пациентки ее полное имя, включая и девичью фамилию. И снова сиделка, пока пациентка боролась со своими губами и языком, назвала имя, возраст, адрес и т. д. Продолжая в том же духе, автор серьезно задавал пациентке вопросы и записывал ответы на них, делая вид, что это ответы самой пациентки, некоторые из которых были намеренно приблизительными и даже ошибочньми. Постепенно удивление пациентки сменилось гневом и яростью, особенно тоща, когда стали даваться ошибочные ответы и даже неправильные сведения.
В конце часового периода автор заметил небрежно пациентке: «Вы сердиты, как мокрая курица, не так ли?», на что сиделка ответила очень воодушевленно, что ничего подобного с Энн не произошло. Автор продолжал: «А вы действительно не хотите сюда приходить больше, не правда ли?» И снова сиделка торжественно заверила автора в обратном в то время, как пациентка в ярости дрожащими губами пробормотала: «Я об-беща-обещала», – и вышла из комнаты. Было заметно, что ее шаг был более устойчив (совсем немного), чем тогда, когда она входила.
На следующий день, как только пациентка (ее звали Энн) была усажена в кресло, автор попросил ее рассказать о себе, и немедленно Джейн (так звали сиделку) включилась в разговор, быстро сообщив автору такие сведения об Энн, как дата и место рождения, учеба в школе, имена ее учителей, годы учебы в колледже, некоторые даты из семейной жизни. Многие из этих сведений были приблизительными, а многие попросту ошибочными. Энн смотрела на Джейн со все возрастающим гневом, а потом и на автора, который записывал эти сведения и вел себя так, как будто это говорит сама Энн. Все это время губы и рот Энн шевелились, стараясь произнести какие-то слова ответа, поправить Джейн, и когда сеанс подошел к концу, о чем заявил автор, одновременно назначив час следующей встречи, Энн вышла из кабинета еще более устойчиво, чем накануне. Но автор вернул ее и сказал серьезно, что дневная программа была составлена для нее, и что сиделка ответственна за то, чтобы Энн сдержала обещание о сотрудничестве. Энн энергично и сердито кивнула головой, быстро повернулась, сделав только один шаг назад, и вышла, все еще сердясь.
Ее снова попросили вернуться, и, когда пациентке удалось зафиксировать свой взгляд на лице автора, ей медленно, несколько раз повторили, что она должна полностью подчиниться составленному для нее распорядку дня. Затем пациентке позволили уйти из кабинета; сначала она шла медленно, как бы находясь в состоянии транса, а потом пошла гораздо быстрее. Автор не сделал никаких попыток проверить ее на гипнабельность, так как его клинический опыт показывает, что при закреплении гипнотических реакций субъекта, нет необходимости давать ему знать об этом на первых этапах. Наоборот, чем меньше пациенты осознанно понимают это, тем больше они пытаются помочь при терапевтических процедурах.
Много позже Энн сказала автору: «Меня к вам послали на сеансы гипноза, но вы ни разу не пытались использовать его. Хотя сейчас, оглядываясь назад, я уверена, что вы вводили меня в состояние транса много раз, когда я не знала этого. Когда я сердилась на людей, это могло продолжаться долго, даже несколько лет. Но с вами было по-другому. Я сердилась, действительно сердилась, но на следующий день, когда я все еще была зла на вас, что-то во мне заставляло меня приходить сюда. Может быть, это просто означает, что вы добирались до моего подсознательного, и поэтому я возвращалась. Вы много раз вводили меня в состояние транса?» На этот вопрос, поскольку она еще не достигла нужных успехов, на которые рассчитывал автор и которые считал возможными, последовал стандартный для таких случаев уклончивый ответ: "Я люблю помогать своим пациенткам, но обычно я даже не пытаюсь объяснить им, что я делаю. Я вам отвечу на ваш вопрос так: «Вы можете считать, как вам хочется, и в любом случае ваша догадка подойдет мне». Такой ответ закрывал вопрос, не отвечая на него, и оставлял автору свободу вызывать у пациентов состояние транса с воображаемыми или изолированными гипнотическими явлениями, и при этом пациент не сознавал, что происходит. Гораздо охотнее пациент воспринимает такие проявления как свои сознательные, намеренные усилия, чем как пассивное ответное действие, вызванное гипнотерапевтом. Заставить пациента думать: «Смотрите, что я (пациент) могу делать», – гораздо эффективнее, чем позволить пациенту понять, что может терапевт заставить его делать.
Джейн показала Энн напечатанный на машинке распорядок дня, но последняя не могла прочесть его из-за своей алексии.
После неоднократных тщетных попыток Энн, Джейн несколько раз зачитывала его ей, но с определенными и разными ошибками. Энн внимательно слушала, и выражение ее лица показало, что она узнавала эти ошибки и постепенно раздражалась. Эти ошибки касались времени на сон, времени душа, времени обеда, часов плавания, медицинских назначений и т. д. Но что ее рассердило еще больше, так это заявление, что она должна подчиняться Джейн во всем, независимо от того, что она сама думает по этому поводу, как она это понимает, чего хочет и что знает. И никаких исключений из этого правила.
Этот режим дня был составлен исключительно в качестве еще одного средства стимулирования пациентки, не позволяя ей понимать, что происходит на самом деле. Таким образом Джейн, несмотря на то, что часы стояли перед глазами, а по радио сказали, что время 9.00 часов, заявила, что уже 10 часов вечера, Энн пора ложиться спать. Энн что-то бормотала нечленораздельно, а Джейн прочитала, что Энн не должна спорить, а должна подчиниться инструкциям Джейн, которые были перечислены в программе.
Например, для завтрака Энн будили слишком рано и спрашивали, хочется ли ей яиц всмятку, гренки и кофе. Энн в знак согласия кивала головой, потом по часам замечала, что ее разбудили на полтора часа раньше, чем положено, и показывала; на часы. Позже мы узнали, что она узнавала время по положению стрелок, а не по цифрам на циферблате. Джейн весело замечала, что сейчас прекрасное утро, и Энн в ярости одевалась, сердито приходила на кухню, и от удивления немела, увидев на столе перед собой овсяную кашу и листовой салат, в то время, как Джейн ела фрукты, гречневую кашу я пила кофе. Сразу же после завтрака, который Энн съедала с отвращением, а в это время Джейн весело болтала на любую тему, пришедшую ей в голову, включая и вопрос об абсолютном приказе автора, что Энн всегда должна съедать все, что находится в ее тарелке. Затем Джейн с покаянным видом извинялась за то, что не сказала Энн принять душ перед завтраком и, весело болтая, почти силой отводила Энн в ванную комнату и следила за тем, чтобы Энн приняла душ, полностью игнорируя ее попытки показать жестами, что она уже принимала душ, что пол в душевой и полотенца сырые и т. д. Джейн, не обращая внимания, весело болтала на тему здоровья. Чувство юмора Джейн и энергия, с которой она следовала инструкциям автора, были чрезвычайно полезны, и Джейн легко использовала свою собственную изобретательность, выполняя пожелания автора.
На следующем сеансе Энн пыталась связаться с автором, написав записку левой рукой и, поэтому, очень неразборчивым почерком, и вручила ее автору, который попытался прочесть ее, не смог и отдал ее Джейн, чтобы та прочла ее. Пожимание плечами и беспомощные взгляды собеседников заставили Энн сказать: «поверните». Подчиняясь, автор и Джейн повернулись лицом к Энн, снова пожимая в недоумении плечами. Энн расплакалась и с трудом произнесла: «Переверните бумагу».
Автор сделал это, и они с Джейн прочли: «Не может ли она отвести меня куда-нибудь пообедать?» Это было написано медленно, с трудом.
Автор сразу же согласился, а Энн, не колеблясь, не заикаясь, спросила: «А на завтрак и ленч тоже?» Согласие было дано, и Энн выглядела счастливой и торжествующей. Джейн фактически наслаждалась, расстраивая Энн при каждом принятии пищи, подавая Энн вместо банана морковь, в то время, как сама с удовольствием ела банан. Все чаще и чаще за едой, время от времени Энн удавалось произнести названия блюд, которые бы она хотела съесть, и за это Джейн ее вознаграждала, как бы не обращая особого внимания на это, что всегда вставляла в свою речь незначительные ошибки, что) особенно раздражало Энн. Так она предложила подарок для старшего из детей Энн, хотя день рождения был у самого младшего. (Между прочим, Энн за время болезни очень похудела, но понемногу начала поправляться, подчиняясь приказу есть дочиста со своей тарелки.)
Просьба поехать куда-нибудь пообедать вызвала новые поводы для расстройства Энн, так как за рулем сидела Джейн. Прошло немного времени, прежде чем у Энн возникла необходимость начать произносить слово «правый», что означало «поверни направо», заранее за один квартал от поворота, и ей удалось произнести это слово точно на перекрестке, иначе бы Джейн повернула в неверном направлении или продолжала бы ехать прямо.
Меню в ресторане послужило еще одним источником наставлений и расстройства. Так как Энн не могла читать, то Джейн заказывала блюда, которые, как она хорошо знала, Энн не переносит, а ведь автор всегда спрашивал, съедает ли она все на своей тарелке.
Энн попыталась показать официантке в меню то, что она хотела заказать, но Джейн остановила ее, сказав официантке: «Приказ врача», – и взяла меню в свои руки. Тогда Энн начала указывать пункты в меню, но если она не называла их вслух, Джейн заказывала другое. Это заставило Энн указывать и называть то, что ей хочется, и она получила кое-что из этого. Ее способность читать вскоре достигла точки, когда смогла прочесть весь пункт из меню, но произнести полностью ей не всегда удавалось. Так Джейн заказывала картофельный салат, когда Энн показывала на «жареный картофель», но произносила только «картофель». Вскоре Энн смогла произнести «бифштекс мне умеренный», чтобы ей не заказывали что-нибудь другое.
Почти в самом начале автор научил Энн и Джейн детскому стихотворению «Гороховая каша горяча, гороховая каша холодна» и приказал, читая вслух, делать движения рукой и ногой в такт стихотворения. Этой игрой они занимались регулярно десять-двадцать раз в день. Сначала Джейн произносила стихотворение медленно, а потом увеличивала скорость. Это проделывалось в различное время дня, иногда посередине обеда, иногда даже в ванной во время принятия душа. Постепенно Джейн начала не вовремя делать движения, что заставляло Энн, которая раздраженно делала такие замечания: «нет», «нет, нет», «вот так, вот так» или «нет, вот так», поправлять ее. Не комментируя и не споря, Джейн исправлялась, но делала позже другие ошибки. Кроме того, Джейн начала читать стихотворение в различных темпах. Это также вызвало дополнительное раздражение у Энн, которая вскоре начала с трудом произносить различные слова стихотворения, хотя и частично. Когда Джейн заметила это, то начала намеренно делать ошибки в словах, и часто Энн с трудом произносила правильные слова, часто эта игра составляла честь терапевтического сеанса, так что ее успехи становились все очевиднее.
Автор считал, что в данном случае прямой гипноз недопустим; следовательно, Энн сказали, что его использовать не будут. (Много месяцев спустя Энн объяснила: "Вы дурачили меня, когда сказали, что гипноза не будет.)
Вместо этого автор сказал Энн очень осторожно, тщательно выбирая и произнося слова и, таким образом, удерживая ее внимание: «Когда Энн будет читать это стихотворение (стихотворение о гороховой каше не было единственным), слушайте внимательно, вслушивайтесь в каждый слог. Обратите на него все внимание, отмечайте каждый звук, все согласные и гласные. Вспоминайте каждое слово. Думайте над каждым словом. Тщательно вспоминайте то время, когда вы были маленькой девочкой, и вам нужно было выучить это стихотворение. Вспомните, кто выучил вас ему, где вы стояли и сидели, и как вы были счастливы, когда наконец выучили его».
Вот короткий, но весьма показательный пример косвенного метода фиксации внимания пациентки: вызывая у нее воспоминания событий и ситуаций прошлого и индуцируя, благодаря фиксации внимания на них, состояние транса, автор, вероятно, способствовал развитию возрастной регрессии за счет осторожного использования событий из прошлого, о которых он узнал от Джейн и ее мужа после обстоятельных расспросов.
Кроме того, на самых первых этапах лечения была сделана попытка использовать речь младенцев, все эти слоги «ма», «па», «да» и т. п. как средство научить пациентку говорить. Однако это ущемляло ее самолюбие и подчеркивало ее младенческую беспомощность при разговоре. Это было явно очень опасное средство, хотя позже автор сказал Энн, чтобы она делала это, когда бывает в комнате одна, поскольку она «обещала» делать все, что ей скажут.
Кроме того, автор был единственным человеком, который верил в нее, и поэтому ей захотелось доставить ему удовольствие, а также встать с ним на равных в его глупых трюках. Таким образом, наряду с принудительными, эмоциональными мотивами научиться существовало особое состояние амбивалентности, смешанной симпатии и антипатии. За каждым таким сеансом следовало некоторое улучшение, и Джейн с энтузиазмом сообщала автору о проделанном накануне.
Стихи были перефразированы и вставлены в ситуацию, чтобы персонализировать их в соответствии с прошлым Энн. Так, на одном сеансе был упомянут некий уличный адрес, и Джейн по сигналу автора написала: «Энн и Билли целовались, сидя на дереве». Краска стыда на лице Энн показала, что она полностью помнит этот эпизод из своего детства, и автор сразу же воспользовался этой ситуацией, чтобы зафиксировать внимание Энн, снова подчеркнуть время, место и трудности при заучивании детских стихов и необходимость всегда вслушиваться в каждое слово, в каждый слог и звук. Таким же образом были использованы другие, более или менее вызывающие смущение события из прошлой жизни Энн.
Однажды утром, когда Джейн готовила ужасно безвкусный завтрак для Энн, последняя оттолкнула Джейн в сторону. В тот же день, войдя первой в кабинет автора, Энн, с трудом выговаривая слова, сказала: «Я сержусь на вас, мне очень жаль, очень жаль».
Выражение лица Энн показывало, что она очень зла на Джейн, что она сожалеет об этом, что она чувствует, что автор преследует какую-то цель, заставляя их вести себя подобным образом, и что она хочет убедиться в этом.
В ответ на это автор продекламировал ей экспромтом сочиненное им стихотворение, а Джейн тут же присоединилась к нему:

"Энн сердита, а мы рады,
Зато мы знаем, как ее обрадовать,
Бутылка вина заставит ее сиять,
А муж захочет ее обнять".

В ответ Энн действительно просияла: «Он приезжает! Наконец-то!» Так уж совпали события, что ее муж действительно приезжал в эти дни в город, и весь этот сеанс был посвящен планированию, как проведут эти замечательные дни Энн и ее муж. При этом несколько раз удалось добиться того, чтобы Энн вслух назвала некоторые мероприятия, запланированные на эти дни. Автор похвалил ее за разборчивость некоторых ее замечаний, ее речи вообще и сказал несколько иронически, что, как бы зла она ни была, худшее еще впереди. Удивительным был и ее ответ: «Я готова». Она начинала понимать, что происходит улучшение.
Затем автор научил Джейн, как нужно ей теперь, запинаясь и спотыкаясь, читать стихотворение о пресловутой гороховой каше. Она удивительно быстро усвоила это, а потом автор попросил Энн, которая ничего не знала об их сговоре, прочесть с Джейн это стихотворение, как бы та ни ошибалась.
Медленно она начала читать его; Энн сначала очень медленно, а Джейн начала увеличивать темп, а потом начала бормотать и ошибаться в словах так, что это вызывало все более ощутимое раздражение. Энн взглянула на автора, который ее тут же строго предупредил, чтобы она внимательно слушала Джейн и продолжала совместную декламацию. Энн повернулась к Джейн, и по ее лицу и по ее губам было видно, что она делает идеомоторные, а, следовательно, непроизвольные и неконтролируемые попытки исправить Джейн. Но Джейн продолжала в том же духе, пока Энн не выдержала и не прочла весь стишок хоть и медленно, но правильно. Этот особый сеанс продолжался два часа, и речь стала намного лучше. То же самое было одновременно проделано и при чтении других детских стишков, и Энн испытывала одновременно и чувство удовлетворения и чувство раздражения.
На следующем сеансе Энн жалобно взмолилась: «Джейн мой лучший друг. Я ее очень люблю. Она делает все, что вы скажете. Я не хочу возненавидеть ее. Сделайте что-нибудь».
Автор твердо заявил ей, что после фиксирования ее внимания такими средствами он проводит лечение, что это будет ей и нравиться и не нравиться, и что на данный момент ее явное улучшение заслуживает награды. Он разрешает ей пригласить Джейн в ресторан пообедать, сделать самой заказ, спросив Джейн о каждом блюде в меню, о том, что она хочет съесть. Ее убедили, что Джейн будет есть все, что ей удастся заказать, но предупредили, чтобы она говорила медленно, тщательно выговаривала слова. В противном случае Джейн сама будет заказывать блюда. Спустя несколько дней Джейн заказала в ресторане обед, который очень обрадовал Энн, но привел официантку в явное недоумение, так как обе женщины вели себя очень странно и смешно, хотя были трезвы (например, была заказана горчица к лимонному бисквиту!).
Наряду с вышеперечисленными средствами мы прибегали еще к одному варианту терапии. Им было отбивание ритма в такт музыки, сначала медленной, а потом и более быстрых мелодий, хотя Энн предпочитала классическую и танцевальную музыку, такую, например, как «Голубой Дунай». Такое отбивание такта выполнялось различными способами: правой рукой и левой рукой раздельно, потом одновременно обеими руками, затем на каждый такт поочередно то одной, то другой; правой и левой ногой в отдельности; затем одновременно обеими ногами; потом один такт правой ногой, а второй такт – левой ногой; затем левой рукой и правой ногой отбивались отдельные такты музыки; потом один такт левой рукой и один такт правой ногой; затем правой рукой и левой ногой одновременно; и в конце концов обеими руками и ногами одновременно и меняя поочередно то левую ногу, то правую руку и т. д.
Джейн была отличным исполнителем такой задачи и часто прерывала принятие пищи, душа, телевизионную и радиопрограммы, чтобы «попрактиковаться и доставить удовольствие доктору».
Конечным этапом этого задания было заставить Энн отбивать такт правой рукой по левому колену, каждый раз меняя положение рук так, чтобы сначала правая рука была впереди левой,а потом наоборот.
Когда Энн добилась больших успехов в этом, ей была дана инструкция начать мурлыкать в такт музыке. Джейн присоединилась к ней, намеренно искажая ритм мелодии к великому неудовольствию Энн. Но, когда Энн начинала напевать мелодию, Джейн замолкала. Так что единственным спасением для Энн было напевать мелодию самой.
Семейные обязанности заставили Джейн уехать, и на ее место пришла робкая, юная застенчивая девушка, очень хорошенькая и очень приятная, не желающая обижать кого-то и боявшаяся сделать что-то не по инструкции, расстраивавшаяся из-за малейшего упрека.
Реакция Энн была отличной. Она сразу же полюбила девушку, взяла на себя роль покровительницы и бросалась на защиту девушки при малейшем упреке автора в ее адрес. Это заставляло Энн бросаться в бурные словесные объяснения с автором.
Те замечательные успехи, которых добилась Энн под руководством Джейн, не только сохранились, но еще больше усилились таким проявлением заботы Энн о девушке, которая была весьма добросовестной вопреки своей застенчивости и мягкости и была таким же отличным исполнителем, как и Джейн.
У пациентки нарастала положительная динамика. Энн научили «расслабляться» в качестве средства отдыха и летней жары г. Феникса; а девушка, будучи отличным гипнотическим субъектом, тоже постгипнотически расслаблялась вместе с Энн и в раппорте с ней. Таким образом Энн время от времени попадала в гипнотическую ситуацию, не сознавая этого. И таким образом у нее не было даже шансов удивляться, задавать вопросы, сомневаться в своих возможностях выздороветь, добиться успеха. Она могла объяснить свое постепенное улучшение только тщательностью выполнения команд, инструкций, заданий, которые ей давал автор. В предыдущих параграфах автор уже объяснил, почему он выбрал на этот раз такой путь.
Помня поведение Джейн за столом, Энн делала все, что в ее силах, чтобы не огорчать девушку, которая должна была в соответствии с инструкциями, полученными от автора, давать ей все, что угодно, но только не давать масла, если Энн вместо просьбы в словесной форме похлопает ножом по куску хлеба. Кроме того, Энн вскоре заметила, что девушку очень огорчало такое ее поведение. Так Энн поняла всю компетентность поведения Джейн за эти месяцы, собственные наблюдения за поведением автора во время терапевтических сеансов и тщательность инструкций, полученных девушкой, которая с такой силой пробудила ее материнские побуждения. (Нужно сказать, что сейчас эта юная девушка – мать нескольких детей, и Энн по-прежнему осталась в числе ее самых преданных друзей.)
Когда автор понял, что Энн извлекла для себя все возможное из этой покровительственной материнской ситуации, была найдена третья компаньонка после долгих раздумий и дискуссий автора с мужем Энн относительно друзей и родственников, которые могли бы оказать им такую услугу. Женщина, выбранная автором, была очень беспокойной, заботливой, недоверчивой, страстно желающей выполнить все предписания дневной программы Энн, но они ей не нравились, и она их даже не понимала. Эти инструкции касались и того, что Энн могла легко выполнить сама, затратив небольшие усилия. Например, женщине было сказано, что, когда Энн начнет намазывать масло на кусок хлеба и наполовину намажет его, нужно взять у нее хлеб и намазать масло на вторую половину. Если, например, она увидит, что Энн тянет руку к стакану с водой, который наполовину пуст (или к чашке с кофе), ей нужно вскочить и сказать Энн: «Тебе даже нечего говорить, я налью тебе воды», – или самой положить лимон в стакан с водой и со льдом для Энн. Муж Энн очень настойчиво убеждал эту сиделку слушаться инструкций автора, какими бы бессмысленными они ей не показались; например, ей нужно было заставлять Энн принимать душ 12 раз в день и принимать ванну в 2 часа дня или надевать правую туфлю на левую ногу. (Это несколько раз делала и Джейн перед очередным визитом пациентки в кабинет автора.) В первый раз, когда это случилось. Энн сердито вытянула перед собой ноги и показала автору рукой на туфли. Автор сделал комплимент относительно формы и внешнего вида туфель. Она сердито закачала головой, а автор тут же прочел знаменитый детский стишок о том, что «козы едят овес, лошади едят овес, только овечки едят овес без удовольствия, предпочитая плющ».

<< Предыдущая

стр. 9
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>