<< Предыдущая

стр. 4
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Индивидуализация людей, обусловленная совместным и разделенным характером их деятельности, стимулировала развитие у них соответствующей способности или «органа» — для связи с социальным целым при отсутствии непосредственной совместности, общения, взаимодействия и т.п.
Пространство коллективной деятельности, осваиваемое индивидом, становилось своего рода «паузой» в непосредственной кооперации человеческих усилий. Одновременно эта «пауза» должна была заполняться представлениями индивида — хотя бы сокращенными и символизированными — о достаточно сложном, полифоническом строении жизни и деятельности коллектива. Общую деятельность индивиду необходимо было включить в организацию своего дела. Она же, «включившись» в его психику, как бы раздвигала рамки его индивидуальных усилий, соединяя его представления с более широкими смыслами деятельности коллектива.
Способность человека объединять образ своей деятельности с образом деятельности сообщества по мере своего развития становилась необходимым условием социальных связей и соответственно общественной жизни. По сути, эта способность фиксировала социальную связь в самом индивиде. Эта связь обнаруживалась в нем как сознание, т.е. как разделенное с другими людьми знание о необходимом их содействии в сохранении человеческой организации. Она же выявляла социальную значимость существования индивида, его действий, соответствующего развития его сил.
Сознание человека — особого рода его связь с миром — носит нелинейный характер. В нем сопрягаются различные отношения человека к людям и вещам, порождаемые разделенным характером деятельности, в которой индивид обособлен от других и зависим от них. Сама человеческая способность сочетать эти разнообразные — скрытые и явные, непосредственно предметные и непосредственно индивидные — связи оказывается невидимым «центром» сознания. Формирование и развитие ее обусловливает зрелость сознания.
Конечно, в каждый момент времени сознание человека к чему-то привлечено, на чем-то зафиксировано. Оно само определяется, «раскрывается», проясняется в отношении к определенному предмету. Это — условие его нормальной работы. Вместе с тем такое предметное доопределение сознания оказывается предметной конкретизацией человеческих сил, выявлением их социальной развитости. В развитой человеческой способности скрыто присутствует разделенная деятельность человеческой общности. Через соединение способности индивида с предметом она получает непосредственно предметное выражение (например, в средствах деятельности). С другой стороны, эта деятельность через формирование и развитие в индивиде способности действовать определенным образом сама закрепляется в нем как социальная связь, как осознание этой связи. Сознание фиксирует отношение индивида к предмету как связь индивида с другими людьми.
Предмет для сознания оказывается не только, скажем, физической вещью, но и знаком определенной человеческой деятельности, знаком ее отношения к другим деятельностям. Иными словами, в этом плане предмет выступает знаком, указывающим на социальное целое. Предмет как бы доопределяет человеческие потребности и желания. Он очерчивает их конкретный, содержательный смысл и вместе с тем обнаруживает их социальное значение, т.е. отношение потребностей, желаний и волений одного индивида к подобным же побуждениям других людей. Примерно то же самое он делает и с жестовыми и звуковыми сигналами, с помощью которых люди налаживают общение. Люди вынуждены вступать в общение по поводу определенного предметного содержания их жизни. Уточнение жестовых и звуковых сигналов происходит в работе человека с конкретными предметами. Это предметное уточнение сигналов превращает их в знаки человеческого языка, в слова, обладающие достаточно четкими значениями. И тогда уже не предметы уточняют смысл человеческого общения, выступают знаками целого, а слова уточняют смысл вещей, выявляют их связь с определенными потребностями и волениями индивидов. Социальная основа отношения человека к предмету как бы свертывается в способы его деятельности, в значения используемых им слов.
В этой ситуации сознание начинает работать как способность, соединяющая индивидуальный смысл предмета и социальное значение действия с ним. Оно сопрягает индивидуальное овладение словом и сохранение социальной связи. Правильное употребление индивидом слов, их соотнесенность с определенными предметами оказывается условием функционирования разделенной деятельности общества. Соответствие слова делу становится общественной проблемой.
Отметим: отнесенность слова к предмету дается совместно-разделенной деятельностью коллектива. А соответствие слова делу подтверждается его отнесенностью к конкретному предмету. Общество, побуждая словом индивида к действию, формирует определенную направленность его воли и способности на предмет. Индивид, воплощая слово в конкретном действии с предметом, обновляет или подтверждает его социальную значимость.
Слова, включенные в совместную деятельность взрослого и ребенка, помогают младенцу отделить одни предметы от других и освоить особые действия с ними. Закрепляя разные звуковые знаки за разными предметами и действиями с ними, ребенок как бы моделирует свое участие в разделенной деятельности с другими людьми. Детская модель овладения словом через совместное действие и овладение предметом позволяет судить о некоторых скрытых чертах становления человеческого сознания.
Слово, живущее в деятельности и общении людей, позволяет уловить многогранность, «полиполярность» человеческого сознания. Оно указывает на присутствие сознания в связи знаков и предметов человеческой деятельности. Но тут же оговаривает это присутствие «двойной» отнесенностью предмета и к потребностям индивида, и к деятельности рода. Оно указывает на сознание как на индивидуальную способность человека соединить индивидуальный смысл и социальное значение действия. И тут же подразумевает общественную необходимость такой способности как средства сохранения социальной связи. Оно фиксирует определенность сознания, связь его образов с конкретными предметами и тут же социально обусловливает эту конкретность деятельности.
Конкретность и отвлеченность сознания оказываются естественными формами его бытия. Человеку жизненно важно связать индивидуальный смысл действия с социальным значением предмета и скрывающимися за ним связями коллективной деятельности. Ему жизненно необходимо включить свои конкретные представления в более широкую и потому отвлеченную, переводимую в план символов и знаков картину социального бытия.
Возможность отвлеченного познания уже заложена в этой ситуации. И, видимо, не следует ее целиком списывать на функционирование науки. Не следует в этом плане разграничивать обыденное и научное сознание. Человеческое сознание с момента его формирования укладом самой что ни на есть обыденной практики ориентировало индивида не только на «близкого», но и на «дальнего» (отдаленного деятельностью), не только на непосредственное, но и на косвенное (сотрудничество, например), не только на конкретное, но и на абстрактное. Более того, эти дальние, косвенные, абстрактные связи, закрепляясь в запретах, нормах, категориях, средствах самореализации людей, становились общественно необходимой основой частных, индивидуальных проявлений человеческой жизни.
Из всего сказанного следует, что рассуждать о сознании человека как об особого рода вещи непродуктивно и даже вредно. Оно, конечно, является органом жизни человека. Но жизни, не заключенной в границы его тела, а как раз выводящей силы человека за эти границы: в мир взаимодействий с силами других людей, с различными формами реализации этих сил в условиях, средствах и результатах человеческой деятельности. Собственно, жизнь сознания и есть переход через эти границы, а также через границу только биологических возможностей человека или только физических качеств предмета. Эти переходы, как мы уже говорили, могут определяться разными ориентирами: другими людьми, вещами, словами, прочими знаками и т.д. Подобные «выходы» сознания за рамки телесно-предметных определенностей имеют, по сути, единый смысл: связать различные аспекты человеческого существования, отдалившиеся друг от друга в сложном переплетении индивидуальной и коллективной жизни людей. В «приливах» своих сознание дает связное выражение расчлененных моментов человеческого бытия. В «отливах» — оставляет предметные, образные, знаковые свидетельства и отпечатки возможностей этих связей. Отрицая существование сознания в качестве особой вещи, можно ли ставить вопрос: где оно бытует?..
Если учесть, что деятельность людей не только «вписана» в пространство-время, но и сама задает пространственно-временной рисунок человеческого бытия, такой вопрос кажется разрешимым. Бытие человеческого сознания задается социальным временем и пространством. Более того, сознание и есть выражение (а также и способ обнаружения) этого времени и пространства в деятельности людей. Подчеркнем только — социальность пространства и времени должна быть понята достаточно широко, с обязательным включением в социальное телесности и организации человеческих индивидов.
С точки зрения такого подхода ясно, что сознание локализуется в процессе деятельности, есть возникающий и исчезающий момент процесса, одна из форм его сохранения и развития.
Как некая системность, сознание производится каждым индивидом в его особой деятельности (и самодеятельности), где сходятся межиндивидуальные и прочие связи. Но это замыкание различных связей в сознании индивида означает разомкнутость, открытость сознания к общественному, коллективному воспроизводству социального целого. И открытость, развернутость, «проницательность» сознания здесь уже задается структурой этого целого.
Если структура социального целого крепится прочными общественными перегородками, проникающая сила сознания оказывается неразвитой. Оно то и дело «натыкается» на социальные барьеры, на запретные зоны и темы. Оказываясь в клетке ограниченного общественного опыта, сознание не может реализовать свою функцию знания о со-бытии людей, функцию со-знания. В этой ситуации оно «сживается» с доступными ему формами человеческого опыта как с квазиприродными, естественными условиями бытия людей. А недоступные сферы опыта оно насыщает домыслами, иллюзиями, мифами, трактует символически или упускает «из виду».
Если структура общественного целого начинает зависеть от взаимосвязей между деятельностями различных индивидов и групп, тогда сознание приобретает временную и пространственную перспективу проникновения в разные сферы социальной системы. Тогда повышается возможность соединения («сложения и умножения») различных человеческих деятельностей, расширяется доступ индивидов к разным формам опыта.
Анализ становления кооперации в первобытном обществе интересен как раз тем, что он позволяет понять производность вещественно-орудийных комбинаций от усложнения сочетаний индивидных человеческих сил, их согласованной во времени и пространстве процессуальности, т.е. жизненности, совпадающей с бытием самих людей.
Этот анализ позволяет уловить роль кооперирования человеческих сил в расширении горизонтов человеческого сознания, в приобретении им особой стереоскопичности, позволяющей вписывать наглядные образы в скрытые, но вполне реальные связи социальной организации [1].
1 Попытки образного осмысления сложной человеческой реальности древним человеком дошли до нас запечатленными в памятниках искусства. Историки культуры описывают древнеегипетский рельеф, на котором изображена перевозка статуи номарха. Один над другим изображены несколько рядов людей, тянущих канаты. Правдоподобие наглядности подчинено на изображении логике процесса совместной деятельности. Понимание процесса определяет порядок представления человека, выводит его из ограниченных индивидуальной установкой рамок видения. В этом, возможно, одно из важных открытий, определенных развертыванием деятельности людей как умножения их сил (Раушенбах Б.В. Пространственные построения в живописи М., 1980 С. 21).
Вопросы
1. Из чего люди творят социальные формы?
2. Как реконструировать становление социальности?
3. Какие препятствия существуют на пути такой реконструкции?
4. Каковы причины перехода предков человека от форм стадности к формам социальности?
5. Какими связями поддерживается порядок разделенной деятельности людей?
6. Как выявляется зависимость орудий от изменения форм социальной кооперации?
7. В чем специфика накопления и передачи форм социального опыта?
Основная литература
1. Ачильдиев И. Власть предыстории. М., 1990.
2. Делез Ж., Гваттари Р. Трактат о номадологии // Новый круг, 1992.
3. Клягин Н.В. От доистории к истории. Палеосоциология и социальная философия. М., 1992.
4. Кууси П. Этот человеческий мир. М., 1988. Разд. I.
5. Маркс К. О кооперации и разделении труда // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 47. Ч. 1., С. 285 — 401.
6. Моисеев Н.Н. Современный рационализм. М., 1995. Гл. 2 — 6.
7. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории. М., 1974.
8. Файнберг Л.А. У источников социогенеза. М., 1980.
9. Современный философский словарь. Лондон, 1998; статьи: «Архетипы», «Воспроизводство», «Индивидуальное и коллективное», «Интерсубъективность», «Кооперация», «Норма», «Совместное и разделенное».
10. Социальная философия: Хрестоматия. М., 1994. Ч. 1.
Дополнительная литература
1. Андреев И. Связь пространственно-временных представлений с генезисом собственности и власти // Вопр. философии. 1999. № 4.
2. Вильчек В. Алгоритмы истории // Нева. 1990. № 7.
3. Ефимов Ю.И. Философские проблемы теории антропосоциогенеза. Л., 1981.
4. Иорданский В.Б. Хаос и гармония. М., 1982.
5. Кемеров В. Взаимопонимание. М., 1984. Гл. 1.
6. Клике Ф. Пробуждающееся мышление. М., 1985.
7. Леви-Стросс К. Печальные тропики. М., 1984.
8. Моисеев Н. Логика универсального эволюционизма и кооперативность // Вопр. философии. 1990. № 6.
9. Симонов П.В., Ефимов П.М., Вяземский Ю.П. Происхождение духовности. М., 1989.
10. Файнберг Л. Представления о времени в первобытном обществе // Советская этнография. 1977. № 1.
11. Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1994 (гл. VII «Палеонтология» и гл. VIII. «Антропология»).
12. Элиаде М. Священное и мирское. М., 1994.
ГЛАВА IX
ОБЩЕСТВО КАК СИСТЕМА ЛИЧНОЙ ЗАВИСИМОСТИ ЛЮДЕЙ
Проблема возникновения древних цивилизаций. — Усложнение общества и аграрная культура. — Земледелие, оседлость и устойчивость социальной организации. — Общество, власть и формирование государства. — Усложнение орудий или создание «социальных машин»? — Великие стройки древности. — Пространственная природная форма и особенные ритмы социальной организации. — Традиция как схема замкнутого социального воспроизводства. — Личность в традиционном обществе. — Вещи в системе традиционных социальных связей. — Образование как передача образа действия и понимания. — Традиция и накопление социального опыта.
§ 1. Аграрная культура н укрупнение обществ
Процесс становления и усложнения социальности растягивается в необозримую и неописуемую длительность. Он не «предлагает» и не представляет обшей логики своего развития. Изучение отдельных его интервалов или локальных образований требует учета огромного материала и работы многих специалистов. Такая работа делалась и делается. Она связана не только со сбором материалов, но и с поиском такой логики или логик, которые позволили бы эти материалы сравнить, фиксировать связи обществ в пространстве и времени социальной эволюции.
С учетом этого социально-философская задача заключается не столько в том, чтобы строить общую концепцию социального процесса (тем более учитывающую его многообразие, его принципиальную неохватываемость схематическим описанием), сколько в том, чтобы определить поворотные моменты в его течении, выявлять мотивы его движения, открывающиеся вслед за «поворотами», влияние этих мотивов на сформировавшиеся прежде структуры. Особенно важно фиксировать, как при одних и тех же, казалось бы, компонентах социальной жизни — люди, естественные и искусственные вещи — создаются новые формы реализации общественных сил, новые комбинации человеческих действий.
Один из самых трудных, самых интересных вопросов: как в социальной эволюции осуществляется переход от сравнительно небольших социальных образований, объединивших около сотни человек, к довольно крупным социальным системам, охватывающим и организующим жизнь сотен тысяч людей, как возникают общества которые мы имеем в виду, когда говорим о древних цивилизациях Египта, Ближнего Востока, Индии, Китая, Центральной Америки? Как эти социальные системы обретают определенность, структурно оформляются, становятся относительно замкнутыми и устойчивыми на протяжении столетий? Простого ответа на этот вопрос нет, хотя были попытки объяснить появление таких систем отдельными факторами: ростом населения или климатическими изменениями, расширением обменов или развитием производительных сил, завоеваниями или классовой борьбой.
Стремясь к определенности, но и не желая впадать в упрощение, может быть, стоит поставить вопрос так: почему образование крупных социальных систем сопряжено с развитием земледелия, с распространением и усложнением аграрной культуры?
Первым ответом на этот вопрос будет, видимо, соображение о том, что охота как доминирующий тип общественной организации, как форма совместно-разделенной деятельности людей, определяющая взаимодействия людей с природой, их собственно человеческие взаимоотношения, их индивидную самореализацию, исчерпала свое эволюционное значение.
Этот тезис можно пояснить следующим образом. Речь, разумеется, идет не о том, что охота исчезает из практики общества. Речь — о том, что она перестает играть роль ведущего фактора практической жизни, уступает эту роль другим видам деятельности. Эволюционный смысл этого сдвига можно подчеркнуть, если вспомнить об особом характере конкуренции между человеческими сообществами, проявившемся на этапе первобытности. Конкуренция шла не на уровне индивидов и их телесной организации, а на уровне сообществ и организаций их жизни. Последние не локализовались в пространстве и не обнаруживались в явном виде в каких-то телесных формах. Но они оказывались теми особыми, выработанными людьми, стало быть социальными органами, которые обеспечивали и адаптацию, и изменения человеческих сообществ. Охота, судя по всему, исчерпала свои адаптивные и развивающие возможности. Племена, сохранившие охотничий тип организации, попали в эволюционный тупик. Новые возможности открылись перед теми сообществами, которые обрели другие способы своего социального воспроизводства и развития.
Зная последующие этапы социальной эволюции — и, конечно, в плане только ретроспективном, мы можем говорить о недостаточности охоты для нужд социального воспроизводства. Охота способствовала развитию довольно сложных систем человеческой деятельности, выработке культуры социальных взаимодействий между людьми, соответствующих «инструментов» — предметных, психических. Но она не могла обеспечить надежности, устойчивости своей собственной организации, ибо зависела и от климатических изменений, и от перемещения животных. Развитие ее методов и средств парадоксальным образом порождало сложности для неокрепших социальных структур, ибо вело к истреблению тех животных, которые служили основной пищей, заставляло племена менять места обитания, препятствовало развитию обмена и было постоянным источником межплеменных конфликтов. Постоянная угроза голода ограничивала численность племени, а необходимость часто менять среду обитания не способствовала сохранению и накоплению социального опыта. Возможности кооперации человеческих сил оказывались, таким образом, лимитированными самим способом организации племенной жизни.
Примерно 10 тысяч лет назад стали укрепляться и распространяться формы общественной организации, связанные с использованием растительной пищи, с возделыванием полезных растений и приручением животных. Эти формы обеспечили воспроизводимость социального опыта, его трансляцию из поколения в поколение.
Земледелие потребовало от человека умения включаться в длительные ритмические последовательности сезонных изменений, прибывающей и убывающей влаги, плодоносящей и отдыхающей земли. Он вынужден был прогнозировать свою деятельность на месяцы и годы вперед, соответственно этому строить свои отношения с близкими и соседями. «Будучи в течение миллионов лет кочевником и странником, он теперь обосновался на постоянном месте, что само по себе открыло перед ним множество возможностей. В определенном смысле человек сам себя одомашнил» [1].
1 Кууси П. Этот человеческий мир. М., 1988. С.136.
Оседлый образ жизни и занятия земледелием обеспечивали устойчивый рост численности человеческих сообществ. Повышающаяся урожайность снижала угрозу голода, обеспечивала семьи припасами, стимулировала рождаемость. Увеличение состава племени теперь в принципе означало умножение его продуктивной силы, богатства, укрепление его внутренней интеграции, его позиций в отношениях с другими племенами.
Земледелие способствовало образованию тесных связей между соседствующими племенами. Устройство устойчивого быта, забота о его сохранении требовали достаточно прочных контактов между соседями, постоянства обменов, определения минимальных правил сотрудничества и взаимопомощи.
Поскольку оседлый образ жизни и земледелие объединяли племена в долинах рек и оазисах, поскольку земледелие так или иначе было связано с естественными и искусственными системами орошения, постольку для разных племен и поселений была необходима некая общая технология деятельности, общая организация работ во времени и пространстве. Эта аграрно-техническая необходимость регулирования совместной деятельности постепенно перерастала в проблему общей социальной организации, ее оформления во времени и пространстве, т.е. воспроизводимости ее, сохранения относительной замкнутости. Возникала потребность в силах и средствах поддержания ее внутренней устойчивости и внешней защищенности. Поначалу в сообществе племен формировалась особая подсистема деятельности, регулирующая общие работы, аппарат, обеспечивающий порядок производства, а затем — с увеличением излишков — и распределение произведенной продукции. Разделение деятельности внутри племен и между племенами было уже достаточно сложным. Регулирующий аппарат должен был объединить в одном пространстве не только разные типы деятельности и соответствующие группы работников. Он определял последовательность действий и работ, причем по отношению к разным деятельностям и ритмам: космическим, биологическим, хозяйственным и т.д. Кроме того, он следил за сохранностью самой организации хозяйственной деятельности и за обеспечением внешней защиты общества, соответственно — за содержанием средств насилия и контроля, укрепляющих его структуры и границы. Такой аппарат (или подсистема общества) соединял в себе взаимосвязанные, но различные функции — организационные, управленческие, прогностические, защитные, карательные — и нуждался в простоянном притоке средств для своего собственного обеспечения. Учитывая то, что функция аппарата по распределению произведенных излишков входила в состав его функций, связанных с обеспечением воспроизводства социальной системы как целого, нетрудно предположить, каким образом его работа по воспроизводству могла перерастать в деятельность по его самообеспечению, по укреплению его власти над обществом. Так, видимо, создавались предпосылки для формирования государства, для консолидации общества под властью государства, для превращения деятельности по воспроизводству общества, его сохранению и укреплению в функции государства, в воспроизводство жизненно-практических, организационных, идеологических условий существования государства. В древних обществах государственный аппарат как бы синтезирует в себе зависимость общества от природы, ее пространственных конфигураций и временных последовательностей от организации и технологий, которые реализуются обществом, но ему не принадлежат. Государство является в обществе представителем небесного и земного порядков, демонстрирует обществу его внутреннее единство и внешнюю замкнутость. Оно вырастает из общества и пытается «втянуть» его в создаваемые государственные формы.
§ 2. Социальные машины и власть
Первобытные люди оставили множество доказательств своей изобретательности, сообразительности, мастеровитости. Ловушки, запруды, загоны для скота, хранилища для продуктов, гончарные круги, печи, приспособления для обработки шкур, дерева, для литья, для приготовления пищи — все это вещественные примеры комбинации человеческих знаний и умений, развитых личных качеств древнего человека. Многие из этих предметов втягивались в расширяющиеся обмены между племенами, наиболее «движимые» из них отрывались от своей культурной почвы, утрачивали непосредственную связь с конкретными ритмами деятельности людей, с особенностями ритуалов и т.п. Они «мигрировали» из общества в общество, становились своего рода нейтральными средствами, начинали диктовать людям некую абстрактную логику, геометрию, физику построения действий.
Использование достаточно сложных орудий типа лука или капкана предполагало довольно высокое развитие индивидуальных качеств охотника или мастера. Орудия этого типа намечали перспективу усложнения социальных предметов, воплощающих комбинации человеческих действий, навыков, знаний. Иначе говоря, возможен был путь усложнения предметности по «личностному» принципу, синтезирования предметов по форме развития личностных способностей.
Но возможным был и другой путь. Путь комбинирования человеческих сил, объединенных и реализуемых безотносительно к личностному бытию человеческих индивидов.
Существуют концепции архитектуры, истолковывающие ее как предметно-развернутую форму совместного бытия людей. В значительной мере этот тезис может быть перенесен на трактовку предметной среды, создававшейся древними цивилизациями. Предметные средства жизни и деятельности людей были включены в природные порядки и ритмы; своеобразно преломившиеся в формах организации общества, в его социальных связях, они запечатлевали в себе размерность обычаев и ритуалов. Орудия и средства деятельности в составе системы социальных связей выражали не только и не столько индивидуальные способности и умения людей, но устойчивые отношения социальных функций и связанных с ними действий и работ. И там, где общество сталкивалось с большими объемами деятельности, оно вынуждено было использовать системы кооперации человеческих сил и вещественных орудий, применять принцип совместности, принцип простого суммирования человеческих сил, включать в организацию работ самые примитивные приспособления.
По сути, речь может идти о больших «социальных машинах», составленных из людей, встроенных в общую форму процесса не своими качествами и умениями, а физическими усилиями и элементарными двигательными навыками, слагающимися в совокупную энергию «человеческого механизма».
Такие механизмы, обладающие энергией в десятки тысяч лошадиных сил, использовались на строительстве египетских пирамид, крепостей, дворцов, при создании и развитии ирригационных сооружений.
Регулярные армии, созданные могущественными государствами древности, также в значительной степени строились по принципу «социальных машин». Стоит представить знаменитую македонскую фалангу: это не что иное, как бронемашина (древний танк), составленная из людей, с двигателем из человеческой мускульной энергии. Вообще черты машинообразности, которые мы сейчас замечаем, глядя на военный строй или автоматоподобные движения человека, были присущи первоначально именно социальным машинам и лишь затем оказались признаком машины механической.
Функционирование «социальных машин» было, конечно, связано с развитием крупных государств, осваивавших широкие территории, использовавших большие трудовые и военные армии, захватывавших рабов. Говоря языком современных социальных теорий, — применение «социальных машин» стимулировалось экономическими причинами.
Однако возможен и другой взгляд, замечающий, что экономические выгоды, скажем от строительства пирамид, представляются весьма сомнительными. С этой точки зрения более реалистической кажется версия, рассматривающая великие стройки древности как форму воспроизводства государства, форму подкрепления его власти и силы. Благодаря постоянному напряжению в обществе, создаваемому ситуацией гигантских строек, власть могла поддерживать жесткий порядок, обеспечивающий прежде всего исправное функционирование всех ее элементов и связей. Общество в целом оказывалось «социальной машиной», поддерживающей нормальный режим работы другой машины — машины власти. Но для того, чтобы общество выполняло эту роль, государство вынуждено было держать его под постоянным политическим и идеологическим прессом.
Машина власти, поскольку она пронизывала все «ячейки» общества, все социальные позиции от фараона до раба, распределяла и воплощала свои функции в различные формы деятельности и сознания. Миф и ремесло, религия и мораль, искусство и письменность так или иначе служили «трансляторами» этих функций [1].
1 Великие стройки, появившиеся в СССР в середине XX в., также были призваны поддерживать политический режим, сохранять структуру общества, работающего по принципу «социальной машины». В современной западной социологии имеет хождение гипотеза, согласно которой военно-промышленный комплекс и организации, реализующие космические исследования, удовлетворяют не экономические, военные и научные потребности общества, а нужды государственной элиты и обслуживающего ее аппарата. См.: Мэмфорд Л. Техника и природа человека. Новая технократическая волна на Западе М., 1986.
Формирование больших социальных машин обусловливалось экстенсивным хозяйством, экстенсивным земледелием прежде всего, использующим людей как энергетические «атомы», комбинируемые в целенаправленные силы. Эти машины «двигали» производство, не нуждающееся в индивидуальном развитии или совершенствовании каких-то форм деятельности. Такой тип хозяйствования сохранялся в Древнем Египте, Месопотамии, Китае, в некоторых обществах Центральной и Южной Америки. Многие черты такой культуры производства были присущи кочевым обществам. Для них первостепенным оказывалось не становление деятельностных форм, а приобретение, выращивание, захват природных и человеческих ресурсов, обеспечивающих бесперебойную работу хозяйственных и военных «машин».
Там, где общество не могло рассчитывать лишь на экстенсивное ведение хозяйства, в частности — на экстенсивное земледелие, оно вынуждено было искать другие экономические, организационные, социальные и культурные формы. Приходилось решать проблему качества деятельности и ее результатов; стало быть, возникал вопрос и о становлении, развитии, усовершенствовании форм производства.
В обществах, не охваченных единой организационной «монотехникой» глобального оросительного устройства или строительства, и сельское хозяйство не было «монокультурным», т.е. сохраняло определенное разнообразие, предполагало индивидную организацию деятельности работника, интенсивное напряжение его усилий, а стало быть, социальную его субъектность, самостоятельность. Поэтому, видимо, в Северном Причерноморье и Средиземноморье, в Западной Европе такая «социальная машина», как рабство, не получила широкого распространения. Не была она характерна и для славянских народов, для домонгольской Руси.
Когда мы подчеркиваем «привязанность» аграрных обществ к земле, важно иметь в виду, что речь идет об отношении социума не к абстрактному пространству, а к конкретной почве, к конкретной плодородной долине, оазису, пастбищам, полям, отвоеванным у лесов. Речь, стало быть, — о форме отношения общества к природе, в котором конкретная пространственная природная форма задает форму организации жизни общества, ритм — его деятельным силам, тип — его отношениям к искусственным предметам, орудиям — средствам производства. Если с точки зрения чисто внешней природа как бы намечает контуры той формы, которую может закрепить общество, то с точки зрения, учитывающей слитность природного и общественного процессов, конкретная система природы оказывается включенной во внутреннюю организацию общества, присутствует в ней, в схемах мифологических, натурфилософских, морально-религиозных, воплощается в работе технологических и властных структур.
Воспроизводство общества как расчлененной и связанной в пространстве и времени системы внешним образом задается конфигурацией определенного земного пространства, ландшафта, «вписавшего» в себя деятельность людей.
Внутренней же для общества формой, обеспечивающей его системное функционирование, становится государство. Оно с помощью аппарата власти и «социальных машин» закрепляет определенный порядок социального воспроизводства, его устойчивость и сохранность. Выполняя эту функцию, государство фактически санкционирует лишь простое воспроизводство общественной жизни; расширение его если и допускается, то лишь под давлением роста населения и носит экстенсивный характер.
Воспроизводство социальной системы, таким образом, не определяется производством, ориентированным экономически, и не стимулирует производства, рассчитанного на торговлю, прибыль, наживу, на увеличение собственно производительной силы общества. Государство кооперирует индивидов в «социальные машины» прежде всего для того, чтобы связать их определенными комбинациями действий, воспроизвести эти комбинации для сохранения общества. В результате такого режима производства общество приобретает закрытый, замкнутый характер. Оно не предрасположено к расширению в пространстве, которое приводит к «растягиванию» и распаду основных технологических, властных, идеологических структур. Оно противодействует включению в свой состав возникших за его пределами орудий, понятий, культурных новшеств, поскольку они могут противоречить структурам власти и стереотипам человеческого поведения, обеспечивающим воспроизводство социального целого.
§ 3. Традиция как форма социального воспроизводства
Различные доиндустриальные или аграрные общества, которые мы сейчас пытаемся характеризовать, объединяет одна общая черта. Они воспроизводятся на основе социальной связи, являющейся личной зависимостью человека от человека. Люди, общество, группа воздействуют на жизнь человека прежде всего через жесткое его прикрепление к социуму, государству, социальному слою, типу деятельности, общественной функции. Попытка индивида выйти за рамки позиции, определенной клеточки общественного организма жестко пресекается. Механизмом сохранения структур личной зависимости оказывается силовое — в более узком смысле — внеэкономическое принуждение, ограничивающее возможности социального индивида.
Разумеется, в обществе, основанном на личной взаимозависимости людей, существуют разные ступени социальной иерархии и различные типы деятельности. Однако их координация и соподчинение жестко регламентированы: люди, принадлежащие к разным уровням социальной иерархии, наделены изначально различными формами поведения и взаимоотношения, примерно так, как фигляры на шахматном поле. Индивиды, связанные с определенным типом деятельности, ограничены схемами деятельности и инструментами. Социальные связи, основанные на личной зависимости людей, предельно формалистичны, поэтому они и могут подчиняться жесткому управлению, могут сами служить передаточными механизмами власти и насилия.
Характерным выражением таких социальных связей является традиция. Традиция задается общению и деятельности людей как особого рода схема, переходящая из поколения в поколение, из опыта одного человека — в опыт другого, из одной личностной формы — в другую, подобную же, но иную. Традиция движется во времени за счет того, что вбирает в себя существование социальных индивидов. Это — тоже социальная машина, превращающая энергию в устойчивый социальный стереотип.
Осваивая традицию, человеческий индивид принимает определенную личностную форму. Он владеет собою как личностью в рамках той формы, которую ему определила традиция. Он «надевает» на себя личность как одежду, как «личину», как маску, в соответствии с коими должен выполнять социальные обязательства, играть заранее предписанные роли.
В традиционном обществе личность — по форме — может передаваться по наследству, может переходить от одного человека к другому, как в романе Т. Манна, где под именем одного и того же слуги выступают сменяющие друг друга люди.
В традиционных африканских племенах сохраняются представления о дуальности личности, о соотношении между внутренним «Я», сохраняемым человеком в тайне, и внешним, общественным «Я». «Публичное Я» — это осознанный принцип поведения и набор отношений, это то, что известно и может быть воспринято от старших и окружающих, здесь воплощено знание, которое индивид разделяет с другими, относительно того, что значит быть личностью; передавая это знание другим, индивид помогает и себе и им быть личностью [1].
1 Личность и ее культурное опознание в традиционной Африке // Человек и социокультурная среда. М., 1991. Вып.1.
В этом случае традиция как схема социального воспроизводства как бы синтезирует в себе структуры непосредственной зависимости между людьми, индивидной самореализации и непосредственно вещного действия человека; причем доминирующей оказывается схема личной зависимости, определяющая через формы этой зависимости и личностную форму индивида, и его отношение к вещам, в частности орудия и средства деятельности.
Вещи тоже несут отпечаток традиции: кроме собственно утилитарных функций, они могут обозначать и некие природные или социальные силы, которые вместе с человеком участвуют в его делах.
Поэтому обращение человека с вещами подчиняется не только законам технической целесообразности или экономической выгоды, но и обычаям их понимания и употребления,
Усовершенствование вещей, скажем инструментов, таким образом, может оказаться противоречащим обычаям, традициям данного типа деятельности и с точки зрения социального воспроизводства — нежелательным или даже опасным.
Такое отношение к усовершенствованию вещей остается типичным до конца средневековья. Французский историк Ж. Ле Гофф пишет: «Не существует, вне всяких сомнений, иной сферы средневековой жизни, нежели техническая, в которой с такой антипрогрессивной силой действовала бы другая черта ментальности: отвращение к «новшествам». Здесь еще в большей мере, чем в прочих сферах, нововведение представлялось чудовищным грехом. Оно подвергало опасности экономическое, социальное и духовное равновесие» [2].
2 Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М., 1992 С. 188.
Образование личности в традиционном обществе также связано не с расширением или обновлением знания, а с передачей и усвоением социальных образцов, т.е. форм, обеспечивающих социальное воспроизводство. «Повторение — мать учения» — эта сохраненная до наших дней поговорка указывает как раз на характерные способы передачи опыта в традиционном обществе.
Традиции, конечно, не только консервировали, но и накапливали, обновляли человеческий опыт. Но это обновление происходило как бы за границами бытия конкретных индивидов; они приводили своей энергией в движение схему традиции, которая понемножку менялась, но это оставалось незамеченным в пределах жизни поколения. Традиция оказалась одним из тех специфических механизмов социальной эволюции, которые представляли историю, создаваемую людьми, в формах, поглощающих их конкретное бытие.
Для того чтобы эти формы начали отступать, потребовался длительный период накопления человеческих сил в рамках систем социального воспроизводства, приведший к тому, что замкнутость этих систем стала нарушаться и преодолеваться.
Вопросы
1. Что вынудило архаические сообщества перейти от охоты к оседлому образу жизни?
2. Какое влияние оказывало земледелие на организацию социальных связей?
3. Как сочетаются в аграрном обществе природные ритмы и формы деятельности людей?
4. Чем обусловлено перерастание управленческих форм в государственный аппарат?
5. Как влияет развитие государства на форму общества?
6. Какую роль играет традиция в социальном воспроизводстве?
7. Каким образом связи личных зависимостей прикрепляют людей к социальным позициям?
8. Как традиционные связи определяют социальные значения и функции вещей?
9. Почему традиционное общество препятствует изобретениям и открытиям?
Основная литература
1. Винничук Л. Люди, нравы и обычаи Древней Греции и Рима. М., 1988.
2. Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1984.
3. Древние цивилизации. М., 1989.
4. Ле Гофф Ж. Цивилизации средневекового Запада. М., 1992.
5. Кууси П. Этот человеческий мир. М., 1991.
6. Кузьмин М. Переход от традиционного общества к гражданскому: изменение человека // Вопр. философии. 1997. № 2.
7. Личность и ее культурное опознание в традиционной Африке (обзор) // Человек и социокультурная среда. Вып. 1. М., 1991.
8. Мечников Л.И. Цивилизация и великие исторические реки. М., 1994.
9. Мэмфорд Л. Техника и природа человека // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986.
10. Оссовская М. Рыцарь и буржуа. М., 1987.
11. Степанянц М. Человек в традиционном обществе Востока // Вопр. философии. 1991. № 3.
12. Современный философский словарь. Лондон, 1998; статьи: «Миф», «Обычай», «Сакральное», «Традиции», «Традиционное общество».
Дополнительная литература
1. Аверинцев С. Судьбы европейской культурной традиции в эпоху перехода от античности к средневековью // Из истории культуры средневековья и Возрождения. М., 1976.
2. Боннар А. Греческая цивилизация. М., 1992.
3. Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М., 1991.
4. История древнего мира / Ред. И.М. Дьяконова. М., 1989.
5. Кон И.С. «Я» как культурно-исторический феномен // Кон И.С. Открытие «Я». М., 1978.
6. Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 1983. Гл. 1.
7. Плахов В.Д. Традиции и общество. М., 1982.
8. Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1979.
9. Рабинович В.Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М., 1979.
10. Традиции в истории культуры. М., 1978.
11. Хейзинга Й. Осень средневековья. М., 1989.
ГЛАВА X
ОБЩЕСТВО КАК СИСТЕМА ВЕЩНЫХ ЗАВИСИМОСТЕЙ МЕЖДУ ЛЮДЬМИ
Расширение социального пространства; торговля и производство. — Богатство начинает работать — Технологические схемы отделяются от схем социальных. — Предметный слой социальности. — Личность и гражданство — Гражданское общество и правовое государство. — Возрастающая роль поведенческих стандартов. — «Серийный» характер производства, потребления, познания и образования. — Человек «внутри» и «вне» логики вещей. — Прогресс как беспредельный рост человеческих возможностей. — Обновление средств деятельности и проблема модернизации истории.
§ 1. Машины против традиций
Почему средневековые общества развивались так медленно? Историк, исследующий средневековый Запад, отвечает: «Совокупность технических недостатков, трудностей, узких мест... Совершенно очевидно, что в широком плане ответственность за эту бедность и технический застой нужно возложить на социальные структуры и ментальные установки» [1].
1 Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. С. 185.
Средневековый мир плохо использовал те приспособления и механизмы, которые были созданы в предшествующих ему традиционных обществах... Многовесельные и парусные корабли, колесницы и плуги, метательные устройства и подъемные краны, порох и бумага — все это было известно, но практически не применялось.
Можно сказать — и это будет привычно для нашего слуха, — что средневековое общество медленно эволюционировало из-за недостатка технических средств. А можно поставить вопрос: почему средневековое общество (и, кстати, другие общества традиционного типа) по меньшей мере было равнодушно к практическому использованию научных открытий и технических изобретений?
Переход от средневековья к Новому времени, от обществ традиционного типа к обществам промышленным показал, что дело заключалось не в технических недостатках средств производства. Сам этот переход может быть охарактеризован как необычное для предшествующей истории развертывание масштабов человеческой деятельности: открытие широких пространств для кооперации человеческих усилий, выработка возможностей для интенсивного воплощения человеческих способностей в формы вещественных структур и разного рода технологических процессов. Этот переходный период, в частности, и показал, что традиционные общества не были заинтересованы в масштабном применении технических усовершенствований, ибо это нарушало механику их замкнутого, закрытого существования, логику их социального воспроизводства. Однако в ходе социальной эволюции эта механика (и логика) стала давать сбои, в замкнутых формах традиционного общества образовывались бреши, оно так или иначе втяпывалось в новые социальные связи. Возникало магнетическое поле социальных потребностей и интересов, что притягивало не востребованные прежде силы социальных изменений.
Важную роль в этих изменениях сыграла торговля, главным образом внешняя торговля. Купцы, иногда следовавшие путями военных походов, но часто избегавшие их, в отличие от рыцарей и завоевателей, создавали сеть устойчивых коммуникаций между разными странами, между различными социальными пространствами. Они «плели паутину» связей, образующих единое социальное пространство, намечали контуры будущего единого человеческого сообщества. Крупные партии товаров, перемещаясь из региона в регион, создавали ситуацию, в которой активизировались торговля, денежное обращение, производство [1]. Все виды богатства приходили в движение; богатство начинало работать на рынке, в руднике, в мануфактуре. Торговля стимулировала производство — и возможностями продажи крупных партий товаров, и доставкой мануфактурам дешевого сырья. Производство могло выйти за рамки обслуживания непосредственных потребностей социума, но препятствием оказывалась система непосредственных личных зависимостей, закрепленная веками традиционной эволюции общества.
1 Бродель Ф. Игры обмена. М , 1988. С. 398 — 432.
Кооперирование человеческих сил и умений в производстве, ориентированном на объемы и качество деятельности, на экономическую выгоду, приходит в противоречие с традиционными схемами социальных зависимостей и соподчинений. Работник, попадающий в систему технических и экономических связей, «отрывается» от предписанной ему социальной роли. Он начинает цениться как субъект, распорядитель собственной энергии, как потенциальный исполнитель различных производственных операций. Традиция как некая слитность социальной и технологической схем расщепляется: технологические схемы отделяются от схем социальных, межчеловеческих. Причем работник как деятельная сила оказывается непосредственно зависим от технологических связей, тогда как зависимости социальные начинают проявляться в его жизни все более опосредованно.
Решающим моментом этого процесса оказывается применение в производстве энергий пара, а затем и электричества. Возникновение крупной машинной индустрии все более втягивает человеческих индивидов в связи, образуемые технологическими процессами. Схемы человеческой деятельности и кооперации обретают вещественное воплощение и начинают действовать как бы независимо от самих людей. Если в «социальных машинах» предметность наделялась органическими и человеческими чертами, то теперь машины, воплотившие синтезированные силы людей, проецируют на человеческие отношения логику и зависимости технических процессов.
Машины, опредметив схемы деятельности людей, образуют обособленный предметный слой социальности, который теперь охватывает связи между людьми как некая обстановка, задающая пространственную конфигурацию и временной ритм человеческой жизни. Происходит своего рода оборачивание; предметность, бывшая результатом человеческой деятельности в определенных природных условиях, становится определяющим условием совместной жизни людей и их отношений с природным миром.
§ 2. Общество и государство
Вполне привычным является рассуждение о личности в контексте выражений «личность и среда», «взаимосвязь личности и среды», «зависимость личности от среды» и т.п. Становление этой словесной и логической связки, этого способа видения и понимания личности сопряжено с конкретной исторической ситуацией. Кооперирование человеческих деятельных сил «вокруг» формирующейся промышленности, воплощение композиций этих сил в системы машин привели и к автономизации работника, закрепляли за ним возможность самостоятельно комбинировать и тратить свои жизненные ресурсы.
Поскольку машины и механизмы составляли все более обширные и сложные совокупности, постольку люди должны были хотя бы в минимальной степени обладать конструктивным и культурным пониманием процесса. Они переставали «питать» производство своей физической энергией, но несли ответственность за непрерывность процесса, за сохранение его формы, за качество его результатов. Раскрывая эти функции, человек тем самым подтверждал и свое право на экономическую и культурную самостоятельность.
По сути дела, с этими функциями и их практическим обеспечением связывается в индустриальном обществе понятие личности — не выдающейся личности, противостоящей безликим массам, а личности в гражданском смысле этого слова — человека, обладающего необходимым минимумом прав, достоинств и соответствующих гарантий.
Личность — это минимальная самобытность человека, подкрепленная способностью регулировать свое поведение различными стандартами: юридическими, экономическими, техническими.
Личность противостоит среде, поскольку она автономна, самостоятельна в занятиях и свободна в решениях.
Личность принадлежит среде, так как выбирает и действует в рамках среды, строит поведение по стандартам, предлагаемым средой, ограничена бытием и действием других личностей, включенных в среду.
С точки зрения строгой философской методологии концепция личности и среды представляется уязвимой. В ней не проясняется понятие среды, а если это понятие редуцировать к уровню взаимодействия человеческих индивидов, то и вся концепция, по сути, рушится. Но в нашем рассуждении методологическая строгость не имеет первостепенного значения. Гораздо важнее понять ту социально-историческую атмосферу, ту «социальную среду», в которой эта концепция стала возможной, вошла в состав практически действующих правил повседневного поведения людей.
Понимание личности как гражданина, как человека, наделенного неотъемлемыми правами и обязанностями, утверждалось в меняющемся обществе, обществе, состоящем из граждан, функционирующем постольку, поскольку за всеми его членами — исключая детей, преступников и невменяемых — закреплялись права быть хозяевами своих сил, способностей, своей деятельности, имущества и богатства. Обычно, когда становление индустриальных обществ напрямую связывают с победой капиталистических общественных отношений, акцентируют внимание на теме частной собственности, а собственность трактуют главным образом как присвоение богатства, вещей и распоряжение ими. В данном случае важно подчеркнуть, что формирование гражданских позиций, отношений и общества сопряжено прежде всего с утверждением человеческих индивидов в качестве субъектов своей собственной жизни и деятельности, своих задатков и усилий, различных приложений и реализаций своего бытия. Гражданство фиксирует минимальную степень субъектности, но распространяет ее на всех членов общества, делает свое общество гражданским.
Формирование такого типа общества меняет его отношения с государством: общество отделяется от государства, противопоставляет себя государству, стремится поставить действия государства в рамки определенных правил.
Конечно, государство всеми доступными ему средствами пытается удержать механизмы власти в своих руках. Более того, в XV — XVIII вв. в процессе формирования индустриальных обществ в Европе государства способствовали укреплению промышленности и распространению торговли; так было во Франции, Англии, Голландии, Испании. Тем не менее интересы развивающихся обществ и государств, сохранявших традиционные властные структуры, т.е. возможность прямо вмешиваться в экономические, юридические, технологические аспекты деятельности людей, приходят в противоречия. Буржуазные революции и образование США как раз и фиксируют самое решительное наступление общества на государство, стремление общества юридически определить и ограничить функции государства и его аппарата. В законах Англии, Франции, США и последовавших за ними стран эта воля общества закрепляется правовым образом. Государство оказывается отделенным от общества, как Церковь оказывается отделенной от государства, а образование — от Церкви. Государство определяется как одна из подсистем общества (хотя по-прежнему и самая могущественная). Выше государства — власть закона. Государство становится правовым.
Разумеется, здесь выделена тенденция, направление, в котором развивается общество, которому так или иначе вынуждено соответствовать государство. На деле оно постоянно стремится сохранить или даже увеличить свою власть над обществом [1]. Но делать это приходится теперь в рамках законов, регламентирующих и функции государственного аппарата, и его финансирование, и его подотчетность обществу. Государство вынуждено считаться с силой общества, с тем, что в обществе на законных основаниях действуют разные политические силы, претендующие на власть.
1 Это в значительной мере характерно для России, где власть государства над обществом сохраняется до конца XX в.
Если применительно к традиционным обществам политика может рассматриваться как проведение государством в обществе определенных интересов, как давление государства на общество, то в обществе индустриальном обнаруживаются другие векторы политики. Сферой политики оказываются взаимоотношения гражданского общества и государства, в которых общество корректирует и модифицирует деятельность государства. Кроме того, политика разворачивается в поле взаимодействия различных социальных интересов, выражающих потребности слоев, классов, групп. В этом взаимодействии государство призвано (и вынуждено) играть роль арбитра, т.е. представлять правила политической игры или — более определенно — защищать законные основы политической деятельности.
Вопрос о правилах деятельности оказывается вообще одним из важнейших для существования индустриального общества. Поскольку непосредственные зависимости между людьми либо нарушены, либо утрачивают свою прежнюю связующую роль, огромное значение для нормального функционирования общества имеет выработка и освоенность людьми поведенческих стандартов — правовых, экономических, технологических, — сочетающих различные виды и формы человеческого поведения.
§ 3. Индустриальный прогресс и проблема модернизации
Крупное машинное производство является, по сути, гигантской концентрацией человеческих способностей, воплощением человеческих усилий, их связей и композиций. Но человеческие связи и силы, воплощаясь в системах машин, обретая механическую структуру, сами начинают двигаться и воспроизводиться по логике созданных ими производящих орудий и средств Повторяющиеся циклы производства и его расширение требуют все нового вещественного и человеческого материала Однако новизна этого материала не выходит за рамки заранее определенных производством свойств: он должен быть в достаточной степени однороден и в достаточной мере прост, чтобы включиться в отлаженную машину производства вещей.
Разнообразная материя природы, становясь сырьем для крупного машинного производства, предстает в виде однородных масс, которые могут обрести форму, воплотиться в вещи, только пройдя череду преобразований.
Люди тоже предстают в качестве особого рода материала сырья, народных и трудящихся масс, подключающихся к маховику индустриального продуцирования, приобретающих в нем общественно-необходимые стандартные свойства.
Общественное производство, т.е. производство как средство наращивания человеческих сил и удовлетворения человеческих потребностей, превращается в производство вещей, включающее и «производство» человека как подвида вещей, как товара с определенными качествами и потребительскими свойствами.
Экономика как средство собирания, сложения и умножения человеческих сил, их стимулирования и развития становится средством расширяющейся трансформации деятельных человеческих качеств в свойства вещей, в их накопление и комбинирование. Причем экономика крупного индустриального производства устроена так, чтобы выпускать массы вещей, большие серии товаров. Эти товары заполняют рынки, формируют массовое потребление, закрепляют его стандарты. Производство диктует свои условия на всех стадиях движения товаров, оказывает давление на рынок, создает потребителя с определенными ориентациями на серийно воспроизводимые вещи.
Человеческие силы и способности, формирующие и поддерживающие движение вещей в системе производства, все более «захватываются» этим движением и сами движутся по этой логике, логике вещей.
Логика вещей, утвердившаяся в производственной и экономической сферах, стала распространяться на отнюдь не вещественные формы человеческой деятельности. Она внедрилась в науку, образование, право и политику, стала определенным умонастроением, неким стилеобразующим началом повседневного человеческого поведения.
Наука дает образцы описания различных «логик вещей», их изучения, использования в производстве, их «приложения» к нуждам практики. Природный и человеческий мир преломляется в схемах законов, позволяющих различные явления и события представить как однородные серии.
Сама наука тоже поддается искушению серийного производства; начинается формирование лабораторий и институтов, работающих по принципам фабрик и заводских цехов.
Развитие образования рассматривается как его расширение, как охват обучением все большего числа людей. Предполагается, что распространение знаний является важным условием промышленного прогресса, а также и всех других сфер общества. Культура также в значительной мере связывается с ростом знаний и их проникновением в широкие массы. Функционирование культуры оказывается под мощным воздействием технической эволюции: возникают средства передачи информации — телеграф, радио, кино, обновленное типографское оборудование, — способствующие неограниченному в принципе тиражированию культурных образцов, стимулирующие подмену культуры массовыми коммуникациями.
Во второй половине XIX в. страны, вставшие на путь промышленного развития, экономически расширяющейся цивилизованности, в полной мере пережили давление этой тенденции. В практическом поведении людей и их мышлении она «расслаивалась» на несколько основных тем, в основном определявших различную включенность индивидов в логику вещей.
Доминирующими были ориентации, в основном совпадающие с логикой вещей; нормальное течение общественной жизни, кооперация деятельности, наращивание богатства общества и индивидов, изживание социальных «язв», рациональная организация образования, науки и культуры связывались с этой логикой. Она экстраполировалась на будущее: оно рассматривалось в свете усовершенствования и расширения логики вещей.
Другая ориентация, менее распространенная, но не менее заметная, чем первая, базировалась на фактах несовпадения логики вещей и человеческого бытия. Она фиксировала «выключенность» из логики вещей многих важных аспектов практической и духовной жизни человеческих индивидов, их самобытности, индивидуальности, непосредственной цельности. Она отмечала, что логика вещей в массе жизненных актов не только не считается с собственными качествами людей, но лимитирует, упрощает, извращает или даже стирает эти качества. Будущее, с точки зрения этой установки, виделось не приспособленным для личностного развития людей, причем тем более враждебным для них, чем более распространялась логика вещей. Там, где первая ориентация видела поле деятельности, работающей на прогресс, благосостояние, оздоровление общества, вторая обнаруживала деморализацию практики, угасание культуры и растворение личностных человеческих начал. Вторая ориентация пыталась использовать гуманистическую традицию, но ее гуманизм оказывался безопорным, «реактивным» по отношению к доминирующей практике, был окрашен в пессимистические тона. Под этим влиянием оказалось и обособившееся гуманитарное познание в конце XIX столетия. Напротив, позитивно ориентированное на логику вещей мироотношение стимулировало развитие социальных наук, бурно прогрессирующих на начальной стадии в значительной степени за счет пренебрежения сложностями индивидного человеческого бытия.
Доминирующей для мировоззрения индустриального общества является идея прогресса, прогресса производства, потребления, знания, морали, искусства, природы человека. В идее прогресса улучшение жизни общества и человека связывается с ростом производства, с укрупнением форм социальной кооперации, с освоением новых видов сырья и энергий. Эта идея, по сути, базируется на мифе, согласно которому пределов распространению деятельности человека не существует. Причем сама деятельность человека в этом мире представлена как экспансия человека в пространства природы, как преобразование им внешних для него материй и средств. В этой идее наличествует убеждение в некоем эволюционном автоматизме: движение человека по линии усовершенствования средств деятельности обеспечит ему безбедное и бесконфликтное существование. С этой идеей прогресса родственна философия истории, определяющая магистраль мирового развития, разделяющая общества и культуры на передовые и отсталые, создающая таким образом представления о подтягивании одних стран до уровня других, превосходства одних культур над другими.
Важной составляющей этой идеи прогресса является понятие модернизации, убеждение в необходимости постоянного усовершенствования и обновления средств человеческой деятельности. Причем понятие о модернизации средств так или иначе отрывается от представлений о собственном бытии человека, о конкретном разнообразии природного и социального мира, в котором эти средства могут быть использованы. Фактически в идее модернизации средств деятельности подразумеваются машины, самодействующие схемы, обновление которых автоматически приносит человеку вещественные богатства, дает дополнительные возможности в господстве над природой, культурой и историей. Однако дальнейший ход социальной истории показал, что преувеличенный интерес общества к модернизации средств деятельности порождает проблемы, ставящие под сомнение и прогресс, и модернизацию.
Вопросы
1. Под влиянием каких факторов начинают распадаться традиционные структуры?
2. Какие воздействия преодолевают замкнутость традиционных обществ?
3. Каково влияние торговли на развитие промышленности?
4. Как развитие промышленности меняет характер социальных связей?
5. Как сохраняется общество, когда разрушаются непосредственные зависимости между людьми?
6. Какова взаимозависимость индустриального развития, гражданского общества и правового государства?
7. На какие стандарты ориентируется идеология промышленного прогресса?
8. Как отображается эта идеология в структуре обществознания?
Основная литература
1. Библер В. О гражданском обществе и общественном договоре // Через тернии. М., 1990.
2. Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. М., 1990.
3. Гаджиев К. Концепция гражданского общества // Вопр. филос, 1991. № 7.
4. Гэлбрэйт Дж. Новое индустриальное общество. М., 1969.
5. Кузьмин М. Переход от традиционного общества к гражданскому: изменения человека // Вопр. философии. 1997.
6. Маркс К. Развитие машин (Капитал, Т. 1, Гл.1 § 1) // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23, С. 382 — 397.
7. Соловьев Э. Личность и право // Вопр. философии. 1989. № 2.
8. Современный философский словарь. Лондон, 1998; статьи: «Абстракции реальные», «Вещи», «Гражданин», «Индустриальное общество», «Качества социальные», «Среда социальная».
Дополнительная литература
1. Бодрийяр Ж. Система вещей. М., 1995.
2. Бродель ф. Игры обмена. М., 1988.
3. Гачев Г.Д. Европейские образы пространства и времени // Культура, человек и картина мира. М., 1987.
4. Гражданское общество. Мировой опыт и проблемы России. М., 1998.
5. Замошкин Ю. Частная жизнь, частный интерес, частная собственность // Вопр. философии. 1991. № 1, 2.
6. Иноземцев В. Расколотая цивилизация: системные кризисы индустриальной эпохи // Вопр. философии. 1999. № 5.
7. Маркс К. Экономические рукописи 1857 — 1959 гг. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. 1. С. 99 — 118.
8. Мотяшов В.П. Власть вещей и власть человека. М., 1985.
9. Резник Ю.М. Гражданское общество как феномен цивилизации. М., 1998.
10. Фуко М. История безумия в классическую эпоху. СПб., 1997. 11. Фукс Э. История нравов: В 3 т. М., 1993 — 1994. Т. 3.
ГЛАВА XI
КОНТУРЫ ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОГО ОБЩЕСТВА
Человек на периферии социального воспроизводства. — Пределы экстенсивного развития социальности, экономики, техники. — Проблема качества деятельности. — Сложный труд и эффективность социальных систем. — Новые технологии в производстве и образовании. — «Ретроспекция»: личностный взгляд на историю. — Индивидные революции? — Понятие самодетерминации личности. — Культ-оптимум личности и перспективы общества. — Неконтролируемая социальность.
§ 1. Кто мешает прогрессу?
Идея неуклонного прогресса человечества, основанного на росте промышленного производства, подвергалась в XX столетии многократным и тяжелым испытаниям. Подводя предварительные итоги XX в., можно сказать, что он осуществил ее пересмотр и снова поставил вопрос о критериях человеческого развития. Трагедии войн, концлагерей и репрессий оказались тесно связанными с модернизацией общества, с различными попытками его «технического» улучшения.
Сама по себе идея технико-экономического роста, обеспеченного привлечением все новых средств, пространств и ресурсов, натолкнулась на реальные препятствия, которые в XIX в. в расчет не принимались. Оказалось, что сырьевые, в частности топливно-энергетические, ресурсы не беспредельны и некоторых из них едва ли хватит на следующее столетие. Выяснилось: использование новых видов энергии, в особенности атомной, крайне опасно, ибо делает реальным уничтожение земной цивилизации. Кроме того, «вычерпывание» из природы сырья и энергии в нарастающих масштабах ведет к разрушению «биологической» оболочки человеческого сообщества.
Экономика попала под надзор экологии, а противоречия между ними стали темой большой политики. В сфере собственно экономической ставка на постоянное расширение производства и потребления тоже себя не оправдала. Определились границы рынков и их неоднородность. Сама промышленность столкнулась с необходимостью отказа от производства больших серий товаров. Появилась задача перманентного технического перевооружения производства.
Границы экстенсивного развития экономики и промышленности, внешней культуры и обезличенного образования, ресурсные и экологические напряжения определялись общими причинами: индивидная основа социального бытия оказалась подорвана. Впервые был поставлен вопрос: может ли общество найти силы, средства и стимулы для рекреации этой корневой системы общественной жизни? Достанет ли у него понимания существа и глубины этого кризиса и хватит ли, собственно, времени на его преодоление?
Однако в своем обыденном поведении люди продолжали и продолжают ориентироваться на стандарты вещного производства, расширяющегося потребления, на технокомфорт и технокультуру. Особенно сильны эти силы инерции в странах, «застрявших» по разным причинам на стадии экстенсивного развития, упустивших возможности для использования положительных эффектов НТП, но уже испытавших, как наша страна, разрушительные последствия его воздействия.
Вместе с тем проявились вполне определившиеся тенденции в различных областях деятельности общества, которые позволяют судить о возможностях преодоления антропологического кризиса. Речь — не столько о прогнозах, концепциях или теориях, сколько о конкретных решениях, конкретных формах построения деятельности, оказывающихся «попутно» стимулами возрождения или формирования личностных структур социального бытия. Эти тенденции, конкретные схемы и образцы могут постепенно сложиться в достаточно стройную концепцию индивидной или личностной реконструкции социальности, а следовательно, и в трактовку черт той антропологической системы социального бытия, которая может дать силы для преодоления разнотипных по видимости кризисных ситуаций, имеющих, по сути, единую человеческую основу.
§ 2. Проблема качеств человеческой деятельности
Следует, видимо, начать с того, что «экстенсивная» машинизированная практика и сопряженная с нею «одномерная» человеческая индивидность выявили свою непригодность прежде всего в тех сферах деятельности, в которых люди столкнулись с «хорошо» организованными множествами или системами, будь то экологические комплексы, информационные структуры, создаваемые самим человеком, или неклассические объекты науки, наукоемкие технологии, патентный бизнес, «культуроемкие» товары и т.п. Иными словами, человек столкнулся с объектами деятельности (производства, торговли, познания, игры), не являющимися в строгом смысле вещами. Ситуация аналогична той, которая произошла в науке. Если в начале XX в. неклассические объекты представлялись чем-то экзотическим, чуть ли не фантастическим, то в середине столетия выяснилось: человек со всех сторон окружен «неклассическими» объектами, а его «классические» объекты-вещи составляют лишь ближайшее его окружение. Странными оказались не те «неклассические» объекты, которые не укладывались в рамки обыденного опыта, но сами люди с их объектами-вещами, с вещными аналогиями, которыми они пытались оперировать как орудиями объяснения и освоения мира, с их попытками представить себя как вещи особого рода. Возникла необходимость в новом понимании человека, противостоящего во многом «классическим» представлениям науки и здравого смысла. XX столетие оказалось «неклассическим» не только в научно-познавательном отношении, но и в непосредственно практическом. Оно заставило (и заставляет) пересматривать многие деятельностные, поведенческие, организационные стандарты, имевшие, казалось, аксиоматический характер.
Экономические кризисы начала века, поразившие развитые капиталистические страны, заставили пересмотреть концепцию рынка, в частности роль рынка в цикле «производство — потребление». Тезис о том, что производство диктует законы потреблению становится непродуктивным, во всяком случае, требует серьезных уточнений и поправок. Рынок перестал быть абстракцией, он определился как совокупность различных запросов, стоящих за ними групп и конкретных индивидуальных субъектов. Производство должно теперь считаться с тем, что оно не заполняет рынок, а работает на удовлетворение конкретных интересов и потребностей. Развитие идеологии маркетинга связано с возрастающей ролью потребителей, конкретных индивидов в цикле реализации товаров. И для того, чтобы производство продолжало влиять на рынок, могло формировать субъектов потребления, его необходимо было изменить, нужно было переосмыслить его организационные основы и управленческие ориентации. Из этого вырастала идеология менеджмента. Организационно-управленческие аспекты производства занимают первый план деятельности его руководителей, оттесняют на второй аспекты инженерно-технические. Причем ядром управления производственными структурами становится организация деятельности людей. На смену корпорациям-машинам приходят корпорации-организации [1].
1 Акофф Р. Планирование будущего корпорации М , 1985.
Наиболее развитые страны и страны, вступившие на путь интенсивного развития экономики, начинают вкладывать все больше средств в качественную организацию и стимулирование живого труда. Из сферы увеличения вещественных средств и ресурсов деятельности инвестиции «переходят» в организацию ее процесса, в создание такой «временной среды», которая максимально активизирует собственные резервы человеческих индивидов, их квалификацию, знания, комбинаторные и творческие способности.
Сложный человеческий труд, включающий знания, умения, творческий подход к делу, становится источником добавочной стоимости, обеспечивающей преимущества новым товарам, услугам, новым технологиям и их реализации.
Люди именно в своих личностных формах становятся организационными «центрами» процесса. В личности работника происходит, — используем выражение Хайдеггера, — «разборчивое собирание» средств, связей, моделей, решений. Логика вещей перестает диктовать работнику условия реализации его усилий, формы приложения его способностей. Напротив, он определяет последовательность и координацию средств, выбор схемы, дающей оптимальный результат. Конечно, далеко не каждое производство, даже в самых развитых странах, предполагает самореализацию работника. Важно подчеркнуть тенденцию: в сложном переплетении деятельностей, составляющих производственный процесс, ведущая тема от логики вещей переходит к логике живой человеческой деятельности, выстраиваемой согласно общему смыслу работы и ориентированной на сложные качества и формы создаваемой продукции. Сложность результата достигается не сложением простых овеществленных функций человеческого труда, но умножением разных видов сложного труда, осуществленным в формах его личностного усиления и доопределения.
Квалификация работника и его личностные качества оказываются связанными гораздо более тесно, нежели раньше. Необходимость постоянно держать в поле зрения «человеческое измерение» процесса, четко представлять свои профессиональные возможности и ограничения, находить интеллектуальные и психологические ресурсы для выработки решений — все это предполагает уже своего рода «метаквалификацию»: способность компенсировать профессиональные недостатки, формировать новые навыки и умения, самостоятельно «прибавлять» в квалификации.
Это — по сути новая задача, задача не только технологическая и экономическая, но и культурная в самом широком смысле этого понятия.
Первоначально она формулируется как задача переквалификации или повышения квалификации работника, задача все более осознаваемая под натиском структурных изменений промышленности, когда становится ясно, что переквалификация из области исключений переходит в сферу типичных проблем современного развитого общества.
Понимание этой ситуации ведет к переосмыслению характера современного образования. Обучение, направленное на передачу навыков и знаний, становится неэффективным. Гораздо более важным оказывается формирование у человека таких личностных структур и способностей, которые делают для него посильной самостоятельную ориентацию в мире знаний и умений. Освоение знания перестает быть подгонкой личности под определенный стандарт. Напротив, оно оказывается средством расширения деятельных способностей индивида.
Сама идея социализации как «подключения» личности к стандартам культуры становится все более несостоятельной, ибо для живого движения (и сохранения) культуры гораздо более важным оказывается способность человека не подчиняться схемам знания, технологии, формализованного поведения, а рассматривать их как набор инструментов своего личностного бытия и развития. Тогда смена этих инструментов перестанет носить драматический, а порой и трагический для человека характер, ибо она не будет сопряжена с нарушением или утратой личности, а будет означать смену форм самореализации, работу над более эффективными способностями.
Определившись под влиянием новых технологий и новой стратегии экономической деятельности, проблема переквалификации меняет очень многие традиционные представления об образовании, о его «механизмах», нормах и ценностях. В принципе самообразование в этой ситуации может трактоваться как важнейшая область общественного производства, как сфера инвестиций в человеческий капитал, способный к постоянному росту и совершенствованию.
Речь здесь — не о «капитализации» личностного процесса, а как раз о включении капитала в развитие личности, речь о приумножении живого труда, движущегося не по механическим, а по культурным, «органическим», личностным формам.
Сращивание, оживление квалификационных и личностных свойств работника — это, кроме прочего, условие безопасного функционирования сложных технологических систем. Во многих случаях эта безопасность может быть сохранена только собственным решением профессионала, решением, основанным на его технологической и «человеческой», нравственной ответственности, на его информированности и способности предвидения. От его личностной и профессиональной сосредоточенности зависит «разборчивая сборка» всех этих разнородных составляющих. От того, как он переработает информацию, какое решение он выберет, во многом зависит та грань, которую следует соблюсти, чтобы сложность не обернулась хаосом и разрушением.
Общество, идущее на смену индустриальному, называют постиндустриальным, иногда информационным. Второе название связано с выделением в человеческой деятельности энергетических и информационных аспектов. В плане энергетики различные виды деятельности могут быть сведены к неким простым, абстрактным измерениям. В плане информационном деятельность выступает носителем конкретного способа взаимодействия человека с миром, с вещами, с другими людьми или даже комбинаций (коопераций) таких способов, «записанных» в человеческих способностях, знаниях, умениях. Именно этот план деятельности обеспечивает ее качество, ее качественную реализацию как на уровне производства, так и на уровне потребления, как во взаимодействиях между людьми, так и в отношении человека с естественны- ми и искусственными вещами.
Эта качественная сторона деятельности людей воплощается в качестве их жизни, в качестве социального процесса. Носителями, выразителями и творцами социального качества оказываются не вещи, не анонимные структуры, а сами люди и постольку, поскольку они действуют именно как субъекты.
§ 3. Индивидная перспектива социальности
На рубеже XX и XXI вв. перспективные решения, выбираемые цивилизованным обществом, так или иначе связаны с проблемой личности; точнее — с проблемой личностей, поскольку речь идет о персонализации масс, классов и групп, о личностном оформлении различных сфер деятельности общества. Дело, похоже, не сводится к «учету» «личностного фактора»: проблема личности, определенный тип ее постановки может быть (или должен быть) положен в основу структурных и организационных изменений жизни общества, его основных отношений, деятельностей, культуры.
Проблемы получения добавочной стоимости в экономике, добавочной производительной силы в производстве, новой квалификации в обучении, нового знания в науке, рекреации культурных форм и природных систем — все они определенно указывают на свою зависимость от перспектив личностного развития людей. Они по-настоящему и поняты-то могут быть лишь «через личность» и именно в таком понимании обнаруживают свой глубинный общественный и культурный смысл.
Конечно, такое увеличение «социального веса» проблемы личности заставляет и на нее смотреть иначе, фиксировать такие ее перспективы и черты ее понимания, которые раньше оставались в тени.
Если включить в наш анализ более широкий исторический контекст, можно заметить, что все существенные сдвиги в экономике, культуре, социально-политической и юридической организации общества сопровождались изменениями в строе индивидной жизни людей. Тогда вроде бы напрашивается тезис о постоянной «вписанности» проблемы личности в исторические изменения, в их логику и результаты, то есть, кажется, возникает вывод, что нынешнее «проявление» проблемы личности не является для истории чем-то необычным.
Действительно, известные нам экономические, политические, научно-технические революции сопровождались серьезными изменениями в личностном бытии людей, «пользовались» этими изменениями, хотя о собственно личностном смысле происшедшего зачастую «не могли», «не умели», «не хотели» сказать. В общественную жизнь вступали новые личностные ресурсы, но они как бы не шли в счет, не обозначались, не оформлялись соответствующим образом. Мы привыкли слышать о социальных революциях. А это, между прочим, означает, что мы не привыкли понимать личностной формы, личностного измерения этих революций, тех личностных структур, которые осуществляли или закрепляли социальные модификации.
Но возможен иной подход, иной взгляд, иной «разворот» социально-исторических изменений, выводящий «из тени» личностные формы и силы, составившие непосредственно человеческую картину социальных трансформаций. Возможен, стало быть, разговор об индивидных (личностных) революциях, питавших социальные изменения и трансформации, дававших им силы, создававших для их закрепления средства и схемы деятельности.
Имея в виду европейскую историю, для наших, в данном случае ограниченных, целей имеет смысл вспомнить о трех таких индивидных революциях.
Первая, осуществившаяся в начале нашей эры, дала мощный импульс распространению идеи автономного индивидного человеческого бытия, его социальной, моральной и религиозной ценности. Она ставила реальное достоинство каждого человеческого индивида — независимо от его социальной, национальной, культурной принадлежности — в ряд ключевых форм устроения практического мира и духовной жизни. В ней синтезировались политико-юридические, морально-философские положения и по- иски античной культуры, те воззрения на человека, его ответственность и свободу, которые были оформлены мировыми религиями и прежде всего христианством.
Идея эта формировала духовное устройство «внутреннего» мира человеческого индивида, намечала его свободу и достоинство главным образом как возможность. Но она, влияя на внутренний строй человеческой жизни, находила воплощение и в реальных формах его поведения и, постоянно «натыкаясь» на социальные и культурные перегородки, как бы указывала на черты возможной практики, которая поможет развиться самой идее индивидной автономности. Именно в практическом плане эта идея была важным средством преодоления личной зависимости человека от человека, рабства, сословных границ и перегородок.
Вторая индивидная революция связана с ликвидацией системы личной зависимости людей друг от друга, с высвобождением производительной энергии независимых человеческих индивидов, с кооперацией этой энергии, ее машинизацией, с созданием соответствующих институтов политики, права, образования, науки и т.д. Формируется и практически осуществляется идея культминимума личности, т.е. такого совокупного стандарта, который, будучи освоенным, дает человеку возможность включаться во все основные сферы общественной жизни.
Теоретическим выражением этого личностного состояния явилась концепция «личности и среды». Она предполагала формирование личности, привитие ей определенных шаблонов поведения, гарантировавших самостоятельность личности в определенных рамках. Такого рода самостоятельность личности, естественно, должна сочетаться с одинаковым пониманием людьми правил поведения, с соответствующей стандартностью их представлений, реакций, мотивов и т.п. Сознание личности в этом контексте в основном трактовалось как знание — как знание правил, норм, схем деятельности. Формирование сознания тоже трактовалось главным образом в социализаторском духе, как процесс заполнения психики индивидов общественно одобряемыми формами поведения.
Личность в этой трактовке была реальной силой деятельности общества, но вопрос об участии личности в организации этой деятельности, по сути, не ставился: в этой системе понимания (и системе реальных отношений) организация деятельности воспринималась как нечто квазиприродное, как логика вещей, не нуждающаяся в личностных усилиях по ее «настройке», переналадке, преобразованию.
В результате та культурная самостоятельность личности, которая была намечена концепцией «личность и среда», оказалась постепенно погашенной, утратившей свою первоначальную ценность. Культ-минимум личности далее не обеспечивал роста социальных сил, стоимостей и значений. В плане же личностном он все более становился фактором, препятствующим развитию.
Третья индивидная революция связана с интенсификацией социального процесса именно в формах индивидной жизни и деятельности, с перемещением внешне-социальных структур и средств деятельности в положение материала для «конструирования» людьми схем и инструментов решения проблем.
Схема детерминации индивида средой утрачивает смысл, ибо решающей становится самодетерминация личности, связывающая различные внешние воздействия на человека, преобразующая их, придающая им форму продуктивного, социально значимого результата. Самодетерминация, собственно, и оказывается важнейшим признаком личности, подтверждением ее организующей и реорганизующей роли в социальных структурах.
Самодетерминация подчеркивает процессность личностного бытия, ту социальную «органику», которая трансформирует абстрактные социальные силы, качества, значения в жизненные, привлекательные, перспективные формы бытия людей. Самореализация (скажем, в отличие от социализации) не останавливает процесс на личности, не замыкает его на контур принятых личностью норм, напротив, открывает личность со-трудничеству, общению, со-знанию. Личность не просто выбирает из того, что ей предлагают группа, корпорация, субкультура, она выбирает с позиций своих возможностей и их реализации, выбирает не результаты, а средства деятельности, не «вещи», а процессы, не стандарты, а пространства для приложения своих сил.
Этот стиль самоутверждения отвечает требованиям самоориентации. Последняя строится не просто на отборе и проверке ориентиров, она придает конкретный смысл абстрактным социальным характеристикам ситуаций, людей, вещей, т.е. как бы возвращает их в процесс живой человеческой деятельности.
Сознание тогда работает как со-знание; гносеологическая, познавательная его координата, «размерявшая» отношение субъекта к объекту, оказывается включенной в понимание бытия и деятельности других субъектов, особенностей их позиций и устремлений. На «пересечении» различных со-знаний, установок и стремлений и определяется значимость вещественных средств человеческого бытия, смысл логики вещей.
Сознание личности перестает быть знанием, социализированным, усвоенным из социума руководством по правильному поведению; включенное в расширяющиеся акции понимания, оно и на уровне личности «входит» в различные слои психики, связывает сознательные ориентации, бессознательные мотивы, «сверхсознательные» императивы и тенденции.
Здесь речь идет не об идеале личности (как может показаться под влиянием философской или идеологической традиции). Речь — о необходимых изменениях в личностных структурах, делающих возможным конструктивный труд общества по преодолению кризисных препятствий. Речь о своего рода культоптимуме развития индивидов, сохраняющем человечеству шансы на продолжение истории.
§ 4. Ускользающая социальность
Наше эскизное повествование, касающееся трех индивидных революций, может создать впечатление о неуклонном продвижении индивидных сил на первый план истории, о разрешении в проблеме личности основных конфликтов и противоречий общества.
Мотив выдвижения на первый план индивидных и личностных форм человеческого бытия, по-видимому, соответствует тенденциям социальной истории. Кроме того, он позволяет обнаружить индивидное бытие людей как значимую социальную силу и форму в тех далеких временах истории, где она уже плохо различима и социальный процесс кажется стихийным движением сплошных человеческих масс. Однако выдвижение темы личности на первый план в полифонии социального процесса не должно порождать иллюзий, в частности связываемых с упрощением его многомерности, редукции его сложности к какой-то одной линии, к одному фактору, пусть далее и человеческому, индивидному, личностному.
Мы заострили проблему личности, «высветили» ее разрешающие возможности, ее многообещающую социальную перспективность. А теперь выясним, что же осталось в тени. В частности, обратим внимание на незаметность индивидных революций, на поглощение их результатов анонимными силами истории, на превращение достоинств и завоеваний этих революций в инерционные формы, тормозящие социальное и личностное развитие.
Вспомним, что формы духовного становления личности, связанные с первой индивидной революцией, поскольку они обретали внешнее, институциональное закрепление в моральных, религиозных, сословных, государственных структурах, оказывались средствами манипулирования индивидом, проводниками давления на него со стороны сословия, цеха, духовных и светских властителей. Формы самоопределения индивидуального человека как бы отделялись от него, превращались в схемы внешней, мифологизированной или обезличенной социальности. Индивид не узнавал в них себя, не мог «развернуть» в них свою энергию, стремления, интересы.
Вторая индивидная революция, положившая конец господству личных зависимостей, выросла энергией людей, искавшей соответствующую социальную форму, и закрепила законную роль и место индивидных человеческих форм в структурах социальности. Однако они, как бы насытившись свободной энергией личной инициативы, вышли из-под контроля людей и начали оказывать автоматизирующее, «закрепляющее» воздействие на человека.
Третья личностная революция, вызванная кризисом «экстенсивной» социальности и направленная на изменение качества социальной организации, как будто может избежать участи предыдущих уже хотя бы потому, что она помещает развитую индивидуальность в узловые точки социальной организации, ставит под контроль личности механизмы и автоматизмы социальности. Однако уповать на такой исход текущего исторического сюжета, рассматривать его как вполне определившуюся социальную перспективу и не учитывать всех противоречащих ему мотивов было бы по крайней мере наивно.

<< Предыдущая

стр. 4
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>