<< Предыдущая

стр. 27
(из 30 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Оратору нет нужды привлекать на свою сторону всех присяжных -- он
должен привлечь только вожаков, которые дают направление общему мнению. Как
во всякой толпе, так и тут, существует лишь небольшое число индивидов,
которые ведут за собой других. "Я убедился на опыте, -- говорит адвокат,
которого я цитирую, -- что в момент произнесения приговора достаточно бывает
одного или двух энергичных людей, чтобы увлечь за собой остальных присяжных.
Этих-то двух-трех вожаков и надо постараться убедить адвокату при
помощи искусных внушений. Прежде всего надо постараться им понравиться. Если
вы сумели понравиться индивиду в толпе, то он уже готов проникнуться всяким
вашим убеждением и находит превосходными все ваши доводы, каковы бы они ни
были. Привожу следующий анекдот, заимствованный мной из одной интересной
книги о Лашо:
"Известно, что во время своих защитительных речей, произносимых в суде,
Лашо постоянно не теряет из виду двух или трех лиц из присяжных, казавшихся
ему влиятельными, но несговорчивыми. Обыкновенно ему удавалось смягчить этих
упрямцев, но однажды в провинции он наткнулся на такого, на которого не
действовала никакая аргументация, несмотря на то, что Лашо расточал ее перед
ним в течение целых трех четвертей часа. Это был первый из сидевших на
второй скамье, седьмой по счету присяжный. Было отчего прийти в отчаяние!
Вдруг, в самый разгар своих страстных убеждений, Лашо останавливается и,
обращаясь к председателю суда, говорит: "Господин председатель, не можете ли
вы приказать спустить занавес там, напротив: господин седьмой присяжный
совсем ослеплен солнцем". Седьмой присяжный, покраснев, улыбнулся и
поблагодарил. С этой минуты от уже был привлечен на сторону защиты".
Многие писатели, и даже из очень выдающихся, в последнее время стали
сильно нападать на учреждение присяжных, служащее, однако, для нас
единственной защитой против заблуждений и ошибок (притом весьма частых)
такой касты, которая не подлежит никакому контролю. Некоторые из этих
писателей желали бы, чтобы присяжные выбирались лишь из образованных
классов. Но мы доказали уже, что решения присяжных и при подобных условиях
останутся те же, как теперь, при нынешнем составе присяжных. Другие же,
основываясь на ошибках в приговорах присяжных, желали бы совершенно отменить
этих последних и заменить их судьями. Однако те ошибки, в которых теперь так
обвиняют присяжных, прежде всего делаются самими же судьями, так как ведь
если какой-нибудь из обвиняемых предстает перед присяжными, то это значит,
что его уже раньше признали виновным сами судьи: следственный судья,
прокурор и др.
Магистратура в самом деле является единственным ведомством, действия
которого не подлежат никакому контроля). Несмотря на все революции,
демократическая Франция не обладает все-таки правом "Habeas Corpus", которым
так гордится Англия. Мы изгнали всех тиранов, но в каждом городе мы посадили
судью, который по своему усмотрению распоряжается честью и свободой своих
сограждан. Самый ничтожный следственный судья, едва успевший соскочить со
школьной скамьи, получает возмутительное право отправлять по своему
усмотрению в тюрьму самых почетных граждан, и притом на основании лишь
простых личных подозрений, в которых он не обязан никому отдавать отчета. Он
может продержать их в тюрьме полгода, год под предлогом следствия и затем
отпустить их без всякого вознаграждения или извинений. Приказание привести в
суд совершенно равносильно знаменитому "Lettre de cachet", с той лишь
разницей, что этим последним средством, которое так справедливо ставили в
упрек прежней монархии, могли пользоваться лишь очень важные лица, а теперь
это средство находится в руках целого класса граждан, которых ни в коем
случае нельзя причислить к разряду наиболее просвещенных и независимых.
Разве не следует из этого, что если бы обвиняемого судили судьи, а не
присяжные, то он лишился бы своего единственного шанса на оправдание? Во
всяком случае, ошибки присяжных являются лишь последствием ошибок судей.
Только эти последние и бывают виновны в чудовищных судебных ошибках вроде
недавнего случая с доктором Л., который был привлечен к ответственности
одним довольно-таки ограниченным следственным судьей на основании лишь
показаний полуидиотки, обвинившей доктора в том, что он сделал ей выкидыш за
30 фр. Доктор, конечно, был бы отправлен на каторгу, если бы не взрыв
негодования общественного мнения, вынудивший главу государства немедленно
помиловать его. Честность подсудимого, засвидетельствованная всеми его
согражданами, казалось, должна была доказать грубость ошибки, и сами судьи
даже признавали это, но следуя духа касты, сделали все от них зависящее,
чтобы помешать помилованию. Во всех подобных делах присяжные, ничего не
понимающие в технических подробностях, естественно, прислушиваются к тому,
что говорит обвинение, и в конце концов успокаиваются тем, что дело было
расследовано судьями, уже искушенными во всяких тонкостях. Кто же в таких
случаях является истинным виновником ошибок -- судьи или присяжные? Будем же
тщательно охранять институт присяжных, так как он составляет, наверное,
единственную категорию толпы, которая не может быть заменена никакими
отдельными личностями. Только этот институт в состоянии смягчить строгости
законов, которые уже потому что они одинаковы для всех, должны быть слепы в
принципе и не могут принимать во внимание частных случаев. Недоступный
состраданию и признающий только текст закона, судья со своей
профессиональной строгостью приговорит к одинаковому наказанию грабителя,
убийцу и бедную девушку, брошенную на произвол судьбы своим соблазнителем,
которую довела до детоубийства нужда. Присяжные же инстинктивно чувствуют,
что соблазненная девушка го раздо менее виновна, нежели ее соблазнитель, не
подлежащий, однако, каре законов, и поэтому оказывают ей снисхождение.
Хорошо зная психологию каст, а также психологию других категорий толпы,
я решительно не вижу ни одного случая, когда бы я мог не пожелать лучше
иметь дело с присяжными, нежели с судьями, если бы мне пришлось быть
неправильно обвиненным в каком-нибудь преступлении. С первыми я все-таки
имел бы некоторые шансы на оправдание, тогда как со вторыми этого бы не
было. Будем опасаться могущества толпы, но еще более мы должны страшиться
власти некоторых каст. Первую можно всетаки убедить, вторые же остаются
непреклонными.

Глава четвертая ИЗБИРАТЕЛЬНАЯ ТОЛПА

Общие черты избирательной толпы. -- Как убеждают ее. -- Качества,
которыми должен обладать кандидат. -- Необходимость обаяния. -- Почему
рабочие и крестьяне так редко выбирают кандидатов из своей среды? --
Могущественное влияние слов и формул на избирателя. -- Общий вид
избирательных прений. -- Как образуются мнения избирателя. -- Могущество
комитетов. -- Они представляют собой наиболее опасную форму тираний. --
Комитеты революции. -- Общую подачу голосов заменить нельзя, несмотря на ее
незначительную ценность в психологическом отношении. -- Почему голосование
останется таким же даже в том случае, если избирательные права будут
предоставлены лишь ограниченному классу граждан? -- Что выражает собою
подача голосов во всех странах?
Избирательная толпа, т.е. те собрания, которые созываются для избрания
лиц на известные должности, представляет собой толпу разнородную, но так как
действия се направлены лишь к одной вполне определенной цели -- выбору между
различными кандидатами, то в ней можно наблюдать проявление лишь некоторых
характерных черт, уже описанных нами. Наиболее выдающимися чертами в этой
толпе будут также слабая способность к рассуждению, отсутствие критического
духа, раздражительность, легковерие и односторонность. В решениях этой толпы
легко можно проследить влияние вожаков и роль перечисленных нами выше
факторов: утверждения, повторения, обаяния и заразы.
Проследим теперь способы воздействия на избирательную толпу, так как на
этом основании мы можем яснее представить себе ее психологию.
Первым условием, которым должен обладать кандидат на выборах, является
обаяние. Личное обаяние может быть заменено только обаянием богатства. Даже
талант и гений не составляют серьезных условий успеха. Самое главное -- это
обаяние, т.е. возможность предстать перед избирателями, не возбуждая никаких
оспариваний. Если избиратели, большинство которых состоит из рабочих и
крестьян, так редко выбирают представителей из своей среды, то лишь потому
что люди, вышедшие из их рядов, не имеют для них никакого обаяния. Если же
случайно они выбирают кого-нибудь из своей среды, то это вызывается
обыкновенно побочными причинами, желанием помешать какому-нибудь выдающемуся
человеку, крупному хозяину рабочих, например, у которого сами избиратели
находятся в постоянном подчинении. Поступая так, избиратели получают на
время иллюзию власти над тем, кому всегда подчинялись.
Но обаяние не всегда, однако, служит залогом успеха. Избиратель хочет
также, чтобы льстили его тщеславию и угождали его вожделениям. Чтобы на него
подействовать, надо осыпать его самой нелепой лестью и, не стесняясь, давать
ему самые фантастические обещания. Если это рабочий, то надо льстить ему,
браня его хозяина; что же касается соперника-кандидата, то надо стараться
уничтожить его, распространяя о нем посредством утверждения, повторения и
заразы мнение, что он последний из негодяев и что всем известно, как много
он совершил преступлений. Незачем, конечно, искать в данном случае
чего-нибудь даже похожего на доказательства. Если противник мало знаком с
психологией толпы, он станет оправдываться с помощью аргументов, вместо того
чтобы отвечать на утверждения. противоположными утверждениями, и конечно,
таким образом лишится всяких шансов на успех.
Написанная программа кандидата не должна быть чересчур категоричной,
так как противники могут ею воспользоваться и предъявить ему ее
впоследствии; но зато словесная программа должна быть самой чрезмерной. Он
может обещать без всяких опасений самые важные реформы. Все эти
преувеличенные обещания производят сильное впечатление в данную минуту, в
будущем же ни к чему не обязывают. В самом деле, избиратель обыкновенно
нисколько не старается узнать потом, насколько выбранный им кандидат
выполнил обещания, которые, собственно, и вызвали его избрание.
Во всех этих случаях мы можем наблюдать действие тех самых факторов
убеждения, о которых мы говорили раньше; мы снова встретимся с этими
факторами при об' суждении действия слов и формул, обладающих, как известно,
магической силой. Оратор, который умеет пользоваться ими, поведет толпу за
собой, куда хочет. Существуют выражения, которые всегда производят одно и то
же действие, как бы они ни были избиты. Такой кандидат, который сумел бы
отыскать новую формулу, хотя лишенную вполне определенного смысла, но
отвечающую самым разнообразным стремлениям толпы, разумеется, может
рассчитывать на безусловный успех. Кровавая испанская революция 1873 года
была произведена посредством нескольких таких слов, имеющих сложное значение
и которые каждый может объяснять по своему. Один из современных писателей
рассказывает следующим образом происхождение этой революции:
"Радикалы пришли к убеждению, что унитарная республика -- не что иное,
как замаскированная монархия, и кортесы, чтобы доставить им удовольствие,
провозгласили единогласно федеральную республику, причем никто из
вотировавших не мог бы сказать, что в сущности они вотировали. Но
объявленная формула всех восхищала и приводила в восторг. Все думали, что
основали на земле царство добродетели и счастья. Один республиканец,
которого враг его не захотел величать титулом федералиста, обиделся, точно
ему нанесено было смертельное оскорбление. На улицах друг друга
приветствовали словами: "Salud у republica federal!" и распевали гимны во
славу отсутствия дисциплины и автономии солдата. Чем же на самом деле была
эта "федеральная республика"? Одни понимали под этим словом эмансипацию
провинций, учреждения, подобные тем, какие существуют в Соединенных Штатах,
или децентрализацию администрации; другие же думали об уничтожении всякой
власти, о предстоящей великой социальной ликвидации в будущем. Социалисты в
Барселоне и Андалузии проповедовали абсолютное господство общин и
предполагали создать в Испании десять тысяч независимых муниципальных
городов, управляющихся своими собственными законами, и отменить при этом
одновременно и армию, и жандармерию. Скоро возмущение распространилось по
всем провинциям юга, из одного города в другой, из одной деревни в другую.
Как только какая-нибудь община проделывала "prononciamiento", то первым
делом она уничтожала телеграф и железную дорогу, чтобы прервать все свои
сношения с соседями и с Мадридом. Не было ни одной самой маленькой
деревушки, которая бы не действовала отдельно. Федерализм уступил место
самому грубому "кантонализму", сопровождавшемуся пожарами и убийствами и
ознаменовавшемуся кровавыми сатурналиями .
Что касается влияния, которое могли бы иметь рассуждения на ум
избирателей, то достаточно прочесть протокол любого избирательного собрания,
чтобы составить себе на этот счет вполне определенное мнение. В таком
собрании раздаются утверждения, ругательства, иногда доходит дело до
тумаков, но никогда не приходится слышать никаких рассуждений; если на время
и восстанавливается тишина, то это бывает лишь тогда, когда кто-нибудь из
присутствующих со сварливым характером заявит, что он желает предложить
кандидату один из тех трудных вопросов, которые всегда приводят в восторг
аудиторию. Однако радость оппонентов длится обыкновенно недолго, так как
скоро противники их заглушают своим ревом того, кто первый подает голос.
Типом всех публичных собраний подобного рода можно считать те, протоколы
которых я выбираю здесь из сотни других подобных же протоколов, печатающихся
чуть ли не ежедневно в разных газетах:
"Организатор попросил присутствующих выбрать президента, и этого было
достаточно, чтобы разразилась гроза. Анархисты бросились вперед, чтобы взять
бюро приступом; социалисты же с жаром старались отразить их, толкались,
ругали друг друга продажными шпионами и т.д., и в конце концов один из
граждан удалился с подбитым глазом.
Наконец кое-как удалось составить бюро среди всеобщего шума, и на
трибуне остается компаньон X. Он начинает развивать настоящий обвинительный
акт против социалистов, которые прерывают его криками: "Кретин! бандит!
каналья!" и т.д., -- эпитеты, на которые компаньон X. отвечает изложением
теории, изображающей социалистов "идиотами" или "шутами".
...Партия Аллемана организовала вчера вечером в зале торговли на улице
Фобург дю Тамил большое подготовительное собрание к празднику рабочих
первого мая. Лозунгом было: "тишина и спокойствие".
"Компаньон Г. обозвал социалистов кретинами и обманщиками; тотчас же
ораторы и слушатели стали осыпать друг друга бранью, и дело дошло до
рукопашной схватки, на сцену появились стулья, скамьи, столы и т.д."
Не следует, однако, думать, что такой способ обсуждения был свойствен
только какому-нибудь известному классу избирателей и находился бы в
зависимости от их социального положения. Во всяком анонимном собрании, какое
бы оно ни было, хотя бы оно исключительно состояло из ученых, прения всегда
облекаются в одну и ту же форму. Я говорил уже, что люди в толпе стремятся к
сглаживанию умственных различий, и доказательства этого мы встречаем на
каждом шагу. Вот, например, извлечение из протокола одного собрания,
состоявшего исключительно из студентов, заимствованного мною из газеты
"Temps" от 13 февраля 1895 года:
"Шум все увеличивался по мере того, как время шло и я нс думаю, что
нашелся бы хоть один оратор, который мог бы сказать две фразы и при этом его
не прерывали. Каждую минуту раздавались крики то из одного места, то из
другого, а то изо всех мест сразу; аплодировали, свистели, между различными
слушателями возникали яростные споры, размахивали угрожающим образом
тростями, мерно стучали в пол, кричали: "Вон! На трибуну!". М.С. начал
расточать по адресу ассоциации самые нелестные эпитеты, называя ее подлой,
чудовищной, продажной и мстительной и т.д., заявляя, что стремится к ее
уничтожению..."
Спрашивается, как же при подобных условиях избиратель составляет себе
свое мнение? Но такой вопрос может явиться у нас лишь тогда, когда мы
пребываем в странном заблуждении насчет свободы такого собрания. Толпа ведь
имеет только внушенные мнения и никогда не составляет их путем рассуждений.
В занимающих нас случаях мнения и воты избирателей находятся в руках
избирательных комитетов, где вожаками чаще всего бывают виноторговцы,
имеющие влияние на рабочих, так как они оказывают им кредит. "Знаете ли вы,
что такое избирательный комитет? -- спрашивает один из самых мужественных
защитников современной демократии, г.Сегерер. -- Это просто ключ ко всем
нашим учреждениям, главная часть нашей политической машины. Франция в
настоящее время управляется комитетами. "
Комитеты, каково бы ни было их название: клубы, синдикаты и проч.,
составляют, быть может, самый главный элемент опасности надвигающегося
могущества толпы. Они представляют собой самую безличную и, следовательно,
самую угнетающую форму тирании. Вожаки, руководящие комитетами, имея право
говорить и действовать от имени какого-нибудь собрания, избавляются от
всякой ответственности и могут все себе позволить. Ни один из самых свирепых
тиранов не мог бы никогда и помышлять о таких предписаниях, какие
издавались, например, революционными комитетами. Они истребляли Конвент и
урезали его, и Робеспьер оставался абсолютным властелином до тех пор, пока
мог говорить от их имени. Но в тот день, когда он отделился от них, он
погиб. Царство толпы -- это царство комитетов, т.е. вожаков, и нельзя даже
вообразить себе худшего деспотизма.
Действовать на комитеты не трудно; надо только чтобы кандидат мог быть
принят и обладал достаточными ресурсами. По признанию самих же
жертвователей, довольно было трех миллионов, чтобы устроить множественные
выборы генералу Буланже.
Такова психология избирательной толпы; она не отличается ничем от
психологии толпы других категорий и нисколько не лучше и не хуже ее. Но из
всего вышесказанного я все же не вывожу заключения против всеобщей подачи
голосов. Если бы от меня зависела судьба этого учреждения, то я бы оставил
его в том виде, в каком оно существует теперь, руководствуясь практическими
соображениями, вытекающими непосредственно из изучения психологии толпы. Без
сомнения, неудобства всеобщей подачи голосов достаточно бросаются в глаза, и
отрицать это невозможно. Нельзя отрицать также, что цивилизация была делом
лишь небольшого меньшинства, одаренного высшими умственными способностями и
занимающего верхушку пирамиды, постепенно расширяющейся книзу по мере того,
как понижается умственный уровень различных слоев наций. Конечно, величие
цивилизаций не может зависеть от голосов низших элементов, берущих только
численностью; без сомнения, подача голосов толпы часто бывает очень опасна,

<< Предыдущая

стр. 27
(из 30 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>