<< Предыдущая

стр. 28
(из 30 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

и мы уже не раз расплачивались за это нашествиями. Весьма вероятно, что мы
еще дороже поплатимся в будущем ввиду приближающегося могущества толпы. Но
все эти возражения, совершенно верные в теоретическом отношении, в
практическом теряют всю свою силу в наших глазах, когда мы вспомним о
непоколебимом могуществе идей, превращенных в догматы. Догмат верховной
власти толпы не подлежит защите с философской точки зрения, совершенно так
же, как и средневековые религиозные догматы, но тем не менее, он обладает
абсолютной силой в настоящее время; этот догмат, следовательно, столь же
неприкосновенен, как были некогда неприкосновенны наши религиозные идеи.
Представьте себе современного свободного мыслителя, перенесенного магической
силой в средние века. Вы, может быть, думаете, что, удостоверившись в
верховном могуществе религиозных идей, господствовавших тогда, от стал бы
пробовать с ними бороться? Или, попав в руки судьи, желающего сжечь его
вследствие обвинения в заключении договора с дьяволом или же посещении
шабаша, он стал бы оспаривать существование дьявола или шабаша? Но ведь
оспаривать верования толпы -- это то же, что спорить с ураганом. Догмат
всеобщей подачи голосов обладает в настоящее время такой же силой, какой
некогда обладали религиозные догматы. Ораторы и писатели отзываются о нем с
таким уважением и таким подобострастием, какие нс выпадали даже на долю
Людовика XIV. Поэтому-то и надо относиться к этому догмату, как ко всем
религиозным догматам, на которые действует только время.
Было бы, впрочем, бесполезно пробовать поколебать этот догмат, так как
он опирается все-таки на некоторые Доводы, говорящие в его пользу. "Во
времена равенства, -- говорит справедливо Токвиль, -- люди не питают
никакого доверия друг к другу вследствие своего сходства. Но именно это
сходство вселяет им доверие, почти безграничное, к общественному мнению, так
как они полагают, что ввиду всеобщего одинакового умственного развития
истина должна быть там, где находится большинство". предположить,
следовательно, что ограничение подачи голосов на каких бы то ни было
основаниях должно повести к улучшению голосований толпы? Я не допускаю этого
на основании ранее высказанных мною причин, касающихся низкого умственного
уровня всех собраний, каков бы ни был их состав. В толпе люди всегда
сравниваются, и если дело касается общих вопросов, то подача голосов сорока
академиков окажется нисколько не лучше подачи голосов сорока водоносов. Не
думаю, чтобы голосования, которые так часто ставились в вину всеобщей подачи
голосов (например, восстановление империи), были бы иного характера, если бы
вотирующие были выбраны исключительно из числа ученых и образованных. Если
какой-нибудь индивид изучил греческий язык, математику, сделался
архитектором, ветеринаром, медиком или адвокатом, то это еще не значит, что
он приобрел особенные сведения в социальных вопросах. Ведь все наши
экономисты большей частью образованные люди, в большинстве случаев
профессора и академики, но разве существует хоть один общий вопрос,
протекционизм, биметаллизм и т.д., относительно которого они пришли бы к
соглашению? И это потому что вся их наука представляет собой лишь очень
смягченную форму всеобщего невежества. Перед социальными же проблемами, куда
входит столько неизвестных величин, сравниваются все незнания.
Таким образом, если даже избирательный корпус будет состоять
исключетсльно из людей, начиненных наукой, все же их вотум будет нс лучше и
не хуже, чем нынешние воты избирателей. Они будут точно также
руководствоваться своими чувствами и духом своей партии. Наши затруднения
нисколько бы не уменьшились, но нам пришлось бы кроме того испытать еще
тяжелую тиранию каст.
Подача голосов толпы везде будет одинакова и в конце концов всегда
будет служить выражением стремлений и бессознательных потребностей расы, все
равно -- будет ли эта подача голосов ограниченной или общей, и практикуется
ли она в республиканской или монархической стране, во Франции, Бельгии,
Греции, Португалии или Испании. Арифметическое среднее всех избраний, во
всякой стране, служит изображением души расы, а эта душа остается почти
одинаковой из поколения в поколение.
Все вышесказанное приводит нас еще раз к заключению, что раса имеет
большое значение, и что учреждения и правительства играют лишь
незначительную роль в жизни народов. Эти последние главным образом
управляются душою расы, т.е. наследственными остатками, сумма которых
собственно и составляет душу расы. Раса и цель насущных потребностей
повседневной жизни -- вот таинственные властелины, которые управляют
судьбами нации.

Глава пятая ПАРЛАМЕНТСКИЕ СОБРАНИЯ

В парламентской толпе наблюдается большинство черт, общих разнородной,
неанонимной толпе. -- Односторонность мнений. -- Восприимчивость к внушению
и ее границы. -- Роль вожаков. -- Причины их обаяния. -- Они являются
настоящими господами собрания, голосование которых представляется, таким
образом, голосованием небольшого меньшинства. -- Могущество вожаков
абсолютно. -- Элементы их ораторского искусства. -- Слово и образы. --
Оратор, не имеющий обаяния, не в состоянии заставить принять свои доводы. --
Преувеличение чувств, как хороших, так и дурных. -- Автоматизм, выражающийся
в известные моменты. -- Заседания Конвента. -- Случаи, когда собрание теряет
характерные черты толпы. -- Влияние специалистов в технических вопросах. --
Преимущества и опасности парламентского режима во всех странах. -- Он
приспособлен к современным потребностям, но влечет за собою финансовые траты
и прогрессивное ограничение свободы. -- Заключение.
Парламентские собрания представляют собой разнородную толпу,
неанонимную. Несмотря на различный их состав в разные эпохи и у разных
народов, они все-таки обнаруживают сходные черты, причем влияние расы
сказывается лишь в смягчении или увеличении этих черт. Парламентские
собрания в самых различных странах, в Греции, Италии, Португалии> Испании,
Франции, Америке имеют очень большие аналогии в своих прениях и голосованиях
и причиняют правительствам одинаковые затруднения.
Парламентский режим, впрочем, является идеалом всех современных
цивилизованных народов, хотя в основу его положена та психологически
неверная идея, что много людей, собравшихся вместе, скорее способны прийти к
независимому и мудрому решению, нежели небольшое их число.
В парламентских собраниях мы встречаем черты, общие всякой толпе:
односторонность идей, раздражительность, восприимчивость к внушению,
преувеличение чувств, преобладающее влияние вожаков. Но уже вследствие
своего особого состава парламентская толпа имеет некоторые особенности, на
которых мы здесь остановимся.
Односторонность мнений составляет важнейшую черту этой толпы. Во всех
партиях, и особенно у латинских народов, мы встречаем неизменную склонность
разрешать самые сложные социальные проблемы посредством самых простых
абстрактных принципов и общих законов, применяемых ко всем случаям. Принципы
естественным образом меняются сообразно каждой партии, но уже вследствие
своего нахождения в толпе индивиды всегда обнаруживают стремление к
преувеличению достоинства этих принципов и стараются довести их до крайних
пределов. Вот почему парламенты всегда являются представителями самых
крайних мнений.
Самый совершенный образец односторонности таких собраний представляют
якобинцы великой революции. Проникнутые догматами и логикой, с головой,
наполненной неопределенными общими местами, якобинцы стремились проводить в
жизнь свои стойкие принципы, не заботясь о событиях, и можно смело сказать,
что они прошли через всю революцию, не замечая ее. Вооружившись очень
простыми догматами, которые служили для них путеводителями, они вообразили,
что могут переделать общество во всех его частях и вернуть утонченную
цивилизацию к ранней фазе социальной эволюции. Способы, употребленные ими
для осуществления их мечты, также отличались абсолютной односторонностью.
Они ограничивались только тем, что насильственным образом уничтожали все то,
что мешало им. Впрочем, и все остальные -- жирондисты, монтаньяры,
термидорианцы и т.п. -- действовали в том же духе.
Парламентская толпа очень легко поддается внушению, и как во всякой
толпе, внушение исходит от вожаков, обладающих обаянием. Но в парламентских
собраниях восприимчивость к внушению имеет резко определенные границы, и на
них-то не мешает указать.
Относительно всех вопросов, представляющих местный или областной
интерес, у членов парламентского собрания имеются настолько стойкие,
неизменяющиеся мнения, что никакая аргументация не в состоянии была бы их
поколебать. Даже талант Демосфена не мог бы заставить депутата изменить свой
вотум относительно таких вопросов, как протекционизм и др., представляющих
требования влиятельных избирателей. Предшествовавшее внушение, произведенное
в этом духе на депутатов их избирателями, настолько сильно, что мешает
всяким другим внушениям и способствует поддержанию абсолютной стойкости
мнений.
Вероятно, к этим мнениям, предварительно установленным во время
выборов, относится следующее размышление одного старинного английского
парламентского деятеля: "В течение тех пятидесяти лет, что я заседаю в
Вестминстере, я слышал множество речей. Весьма немногие из них заставили
меня изменить свои мнения, но ни одна не изменила моего вотума".
В вопросах общего характера, касающихся, например, низвержения
министерства, учреждении налогов и т.п., не существует никакой стойкости
мнений, и потому тут могут действовать внушения вожаков совершенно так же,
как в обыкновенной толпе. В каждой партии существуют свои вожаки,
пользующиеся иногда совершенно одинаковым влиянием, отчего депутат
подвергается иной раз противоположным внушениям и естественным образом
обнаруживает нерешительность. Этим объясняется такая ситуация, когда порой
депутат в какие-нибудь четверть часа меняет свое мнение, вотирует
противоположным образом и прибавляет какую-нибудь статью к только что
вотированному им закону, совершенно уничтожающую его значение. Так,
например, только что отняв право у заводчиков выбирать и увольнять своих
рабочих, депутат, вотируя поправку к этому закону, почти совершенно лишает
его силы.
На этом-то основании палата депутатов во время каждого законодательного
периода обнаруживает рядом с вполне определенными также и очень
неопределенные мнения. Но так как вопросы общего характера всегда бывают
более многочисленны, то в палате неизбежно преобладает нерешительность,
поддерживаемая притом страхом перед избирателем, скрытое внушение которого
всегда стремится образовать противовес внушению вожаков. В таких же прениях,
очень, впрочем, многочисленных, относительно которых у членов собрания не
существует ранее установившихся мнений, всегда одерживают победу вожаки,
навязывающие свои мнения толпе. Потребность в таких вожаках очевидна уже
потому что под именем предводителей групп они встречаются в собраниях всех
стран и являются настоящими властелинами этих собраний. Люди в толпе не
могут обойтись без господина, и потому-то голосование какогонибудь собрания
обыкновенно служит выражением мнения лишь очень небольшого меньшинства.
Вожаки действуют главным образом не своими рассуждениями, а своим
обаянием, и лучшим доказательством этого служит то, что если вследствие
какой-нибудь случайности они лишаются обаяния, то вместе с этим исчезает и
их влияние.
Обаяние вожаков имеет индивидуальный характер и не находится в
зависимости ни от имени, ни от славы. Вот что рассказывает Жюль Симон о
великих людях 1848 года, среди которых он заседал.
"За два месяца перед тем, как сделаться всемогущим, Людовик Наполеон
был ничто...
Виктор Гюго взошел на трибуну. Он не имел успеха. Его слушали, как
слушают Феликса Пиа, но ему меньше аплодировали. "Я не люблю его идей, --
сказал мне Волабелл, говоря о Феликсе Пиа, -- но это один из самых великих
писателей и величайший оратор Франции". Эдгар Кинэ, этот редкий и
могущественный ум, не считался ни во что. Он пользовался популярностью до
открытия собрания, но в собрании ее совершенно не имел...
Полетические собрания представляют собой именно такое место на земле,
где блеск гения всего меньше ощущается. Там имеют значение красноречие,
приспособленное ко времени и месту, и услуги, оказанные не отечеству, а
партиям. Для оказания должного почтения Ламартину в 1848 г. и Тьеру в 1871
г. понадобился могущественный стимул настоятельной, неустранимой опасности,
но как только она прошла, то сразу же исчезли чувства и страха, и
благодарности". Я воспроизвел эту цитату ради фактов, которые в ней
заключаются, но не ради объяснений, представляющих лишь весьма
посредственный интерес в психологическом отношении. Толпа потеряла бы тотчас
же свой характер толпы, если бы она приняла во внимание услуги, оказанные
вожаками отечеству или партиям. Толпа, повинующаяся вожаку,
подчиняется лишь его обаянию, и сюда не примешивается никакое чувство
интереса или благодарности. Поэтому-то вожак, обладающий достаточным
обаянием, имеет почти абсолютную власть. Известно, например, каким громадным
влиянием пользовался в течение многих лет, благодаря своему обаянию, один
знаменитый депутат, побитый на последних выборах вследствие известных
финансовых событий. Прежде по одному только его знаку низвергались
министерства, и один писатель следующим образом определил его деятельность:
"Г-ну X. мы обязаны главным образом тем, что заплатили за Тонкин втрое
дороже, чем это бы следовало, что мы нс заняли прочного положения на
Мадагаскаре, что у нас обманом отняли господство на нижнем Нигере, и что мы
потеряли преобладающее положение, которое занимали раньше в Египте. Теории
г-на X. причинили нам более территориальных потерь, чем все опустошения
Наполеона 1".
Не надо, впрочем, слишком уж обвинять вышеназванного вожака. Конечно,
он стоит нам очень дорого, но все же его влияние главным образом
основывалось на том, что он следовал общественному мнению, которое в
колониальных вопросах держалось иных воззрений, нежели теперь. Вожак очень
редко идет впереди общественного мнения; обыкновенно он следует за ним и
усваивает себе все его заблуждения.
Способы убеждения, которыми пользуются вожаки помимо своего обаяния, те
же самые, что и во всякой другой толпе. Чтобы искусно пользоваться ими,
вожак должен, хотя бы даже бессознательным образом, понимать психологию
толпы и знать, как надо говорить толпе. В особенности ему должно быть
известно обаяние известных слов, формул и образов. Он должен обладать
совершенно специальным красноречием, преимущественно заключающимся в
энергичных, хотя и совершенно бездоказательных, утверждениях и ярких
образах, обрамленных весьма поверхностными рассуждениями. Такой род
красноречия встречается во всех собраниях, даже в английском парламенте,
несмотря на всю его уравновешенность.
"Нам постоянно приходится читать о прениях в палате общин, -- пишет
английский философ Мэн, состоящих почти исключительно из обмена общими
местами, не имеющими особого значения, и весьма резкими выражениями. Однако
этот род общих формул оказывает поразительное действие на воображение чистой
демократии. Всегда легко заставить толпу принять доводы общего характера,
если они преподносятся ей в действующих на ее воображение выражениях, хотя
доводы эти и не подвергались никакой предварительной проверке и даже вряд ли
ей доступны".
Значение таких сильных выражений, на которое указывает вышеприведенная
цитата, нисколько не преувеличено. Мы уже несколько раз указывали на особое
могущество слов и формул. Надо выбирать такие слова, которые могут вызывать
очень живые образы. Следующая фраза, заимствованная нами из речи одного из
вожаков наших собраний, служит прекрасным образчиком подобного красноречия:
"В тот день, когда одно и то же судно унесет к лихорадочным берегам
ссылки продажного политика и убийцуанархиста, они могут вступить между собой
в разговор и покажутся друг другу двумя дополнительными сторонами одного и
того же социального порядка вещей".
Образ, вызванный этой речью, достаточно ясен, и, конечно, противники
оратора должны были почувствовать, чем он им угрожает. Им должны были
одновременно представиться и лихорадочные берега, и судно, увозящее их, так
как ведь и они тоже могут быть причислены к той довольно плохо
разграниченной категории политиков, на которых намекал оратор. Разумеется,
при этом они должны были испытывать такое же смутное чувство страха, какое
испытывали члены Конвента, слушая неясные речи Робеспьера, более или менее
угрожавшие им ножом гильотины. Под влиянием этого-то чувства страха члены
Конвента и уступали всегда Робеспьеру.
В интересах вожаков позволять себе самые невероятные преувеличения.
Оратор, слова которого я только что цитировал, мог утверждать, не возбуждая
особенных протестов, что банкиры и священники содержали на жаловании
метателей бомб, и что администраторы крупных финансовых компаний заслуживают
такого же наказания, как и анархисты. На толпу подобные утверждения всегда
действуют, и даже тем сильнее, чем они яростнее и чем более угрожающий
характер имеют. Ничто так не запугивает слушателей, как подобного рода
красноречие, они не протестуют из опасения прослыть изменниками или
сообщниками.
Такое особое красноречие можно наблюдать во всех собраниях, и в
критические моменты оно всегда усиливалось. С этой точки зрения чтение речей
великих ораторов революции представляет не малый интерес. Ораторы эти
считали себя обязанными постоянно прерывать свою речь, чтобы поносить
преступление и восхвалять добродетель, а также чтобы разражаться проклятиями
против тиранов и тут же приносить клятву -- "жить свободным или умереть".
Слушатели вставали, с жаром аплодировали ораторам и затем, успокоенные,
снова садились на свои места.
Вожак может быть иногда умным и образованным человеком, но вообще эти
качества скорее даже вредят ему, нежели приносят пользу. Ум делает человека
более снисходительным, открывая перед ним сложность вещей и давая ему самому
возможность выяснять и понимать, а также значительно ослабляет напряженность
и силу убеждений, необходимых для того, чтобы быть проповедником и
апостолом. Великие вожаки всех времен, и особенно вожаки революций,
отличались чрезвычайной ограниченностью, причем даже наиболее ограниченные
из них пользовались преимущественно наибольшим влиянием.
Речи самого знаменитого из них, Робеспьера, зачастую поражают своей

<< Предыдущая

стр. 28
(из 30 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>