<< Предыдущая

стр. 15
(из 47 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

93
предпосылок для пестования чувственной и мыслительной сложно-
сти, противоречивости, многогранности. В тюркском эпосе очень мало
можно встретить ситуаций и подробностей, в которых возможно по-
чувствовать или хотя бы дофантазировать какую-либо сложность,
трагичность, противоречие, выход за рамки само-собой разумеющих-
ся мыслей степного хана, кочевника, хозяина.
Н.С.Трубецкой в статье “О туранском элементе в русской куль-
туре” указывал, что отличительной чертой этого психического типа
является тяга к схематизации действительности. Факты, явления,
действующие лица, связи подсознательно укладываются в чёткую и
ясную структуру. Противоречия отсекаются (2, с.150). Психологиче-
ская или мыслительная двойственность – непонятна и тягостна, поиск
и создание схем рациональности не подходят в качестве задачи для
этого психического типа. Рационализация, упорядочение, формиро-
вание космоса из хаоса является основополагающей общечеловече-
ской чертой мировосприятия и деятельности. Однако здесь реализу-
ется чисто подсознательное стремление как можно скорее и беспро-
блемнее уложить реальность в эту схему. Причём, если для западно-
го типа задача построения структурированного космоса является да-
же более первоочерёдной, чем возможность взглянуть на этот как на
уже упорядоченный, и, исходя из такого его состояния, действовать в
нём, то здесь ясный, беспроблемный, непротиворечивый взгляд “хо-
зяина степи” представляет самоцель. Схема же, как правило, должна
быть простой, вмещаемой сознанием этого “хозяина”. В этом качест-
ве схема рациональности у тюркского народа присутствует, как пра-
вило, заимствованная (естественно, здесь речь идёт уже о более
сложных схемах – религиозных, философских, а не о схемах народ-
но-эпического сюжета) и в значительной степени огрублённая от
ньюансности, диалектичности и динамизма своего генезисного со-
стояния. Н.С.Трубецкой также говорил о недюжинной фантазии тюрк-
ского эпоса. Исследователи конкретных произведений народного
творчества тоже отмечают это. “Так, батор один уничтожает полчища
недругов, едет на войну с неприятелем несколько лет (хотя непри-
ятелем зачастую является соседний хан), преодолевая самые неве-
роятные препятствия” (3, с.10). Однако воображение здесь развива-
ется в широту и длину, а не в сторону ньюансности и противоречиво-
сти действительности. Самое длинное и масштабное образуется пу-
тём нанизывания идентичных по схеме сюжетов. Происходит навора-
чивание слоя за слоем (2, с.149), однако качество, структура, смысл
одного – не сложнее другого, практически повторяет его.


94
То же удивительное соединение полёта фантазии, богатырских
размахов, простора – с сюжетным схематизмом и бедностью видится
и в Былинах. Так же, как тюркские эпосы, они пленяют сочностью
слова, колоритом и образностью словесной формы, её символиче-
ской иносказательностью. Кстати, эта общая черта тоже не случайна.
Тюркский подсознательный схематизм неразрывно связан с ритуа-
лом, с тягой к церемонности. Причём, в отличие от Европы, которой
она также характерна, в степи ритуальностью наполнены чисто-
повседневные, бытовые акты, она подчёркивается именно в них. Для
европейского взгляда ритуальность есть прерывание обыденности.
Для степи ритуал, церемония, устойчивая вербально-жестовая конст-
рукция уместна и наиболее применима именно в бытовых ситуациях.
В то же время бросается в глаза скудость запаса сюжетных ходов и
возможных ситуаций. Из-за этого трудно долго читать Былины, равно
как и тюркские эпосы, несмотря на их исключительную эстетическую
притягательность. В Былинах также – богатырские масштабы деяний,
величественность ландшафта, яркие, однозначные, написанные
крупными мазками фигуры, такое же отсутствие психологической не-
договорённости, зазора для прочтения – чувствами и сознанием лю-
дей другой эпохи, которые могли бы вложить в этот элемент неодно-
значности – конфликт и противоречие. Такая прямолинейность, яс-
ность чувств, образов и действий отличает Былины и тюркские эпосы
от античных, национальных европейских и рыцарских. Тот же небога-
тый арсенал ситуаций и ходов: выезд богатыря, дорога к стольному
Киеву, встреча там (по дороге или в обоих случаях) хтонического су-
щества, агрессора, оскорбляющего к тому же всех своей нецивилизо-
ванностью, неуместностью, чуждостью. Далее следует более массо-
вая агрессия, причём, в роли противника неизменно выступают тата-
ры. Наконец, победа.
В принципе, можно было бы сказать. что настоящую сюжетную
красоту и оригинальность образов былинному эпосу придаёт тот же
механизм, что и тюркскому. Именно, наличие героев, ситуаций, ха-
рактеристик, не вписывающихся в инвариантные для Былин сюжет-
ные схемы: выздоровление Ильи, бунт Ильи и Васьки Буслаева, сю-
жет о Василисе Микуличне, игра в шахматы с татарским ханом. Смы-
слово – интересно, содержательно, и эстетически - привлекателен их
выход за границы повторяющихся из былины в былину сюжетных
структур: чудесное рождение богатыря - агрессия враждебных сил -
ответный удар (которому может предшествовать разведка, обеспечи-
ваемая чудесными свойствами богатыря) - победа. В этом плане сю-
жетные ходы и подробности хакасского эпоса “Сарыг-Чанывар”, не

95
укладывающиеся в повторяющуюся структуру, странные и неодно-
значные: грусть, замаскированная красота небожительницы, роман-
тика отношений к ней главного героя, магическое значение её кожа-
ных штанов, сцена рассказа о себе, открывания главного героя – сво-
ей суженной в “Гэсэр-хане” представляют наибольшую притягатель-
ность. Оговорюсь, естественно, что в данном случае речь идёт о на-
шей, современной нам, эстетике, во многом сформировавшейся под
влиянием западного взгляда на мир, внимания к единичному, само-
ценного стремления к рациональности, к “устроению космоса”. В от-
личие от тюркского, этот акт упорядочения стремится не к ясному и
однозначному, но диалектичному и живо схватывающему трагич-
ность, противоречивость единичного. Само собой разумеется, что
для чисто-тюркской эстетики это повторение одинаковых и ясных в
смысловом плане ситуаций, описательных клише – обладает
бoльшей чувственно-психической привлекательностью.
Гранью эпической эстетики, роднящей взгляд на мир тюрка и
росича, является специфическая поэтизация пространства. Формы
образности, поэтичности, описания, применяемые к этому, сам харак-
тер отдельной фиксации взгляда на территориальном просторе, а
также объект – что именно в пространственном окружении приковы-
вает, прельщает народный взгляд, обладает отличием. Под про-
странством здесь подразумевается ландшафт, изображение его или
отклики о нём в тексте, природный и окультуренный. В античном эпо-
се нет отдельного, самоценного его описания. Метафоры, применяе-
мые к этому, ярки, оригинальны, неожиданны. Пространство описы-
вается в той мере, в какой присутствует в словах и деятельности ге-
роев. Рыцарскому эпосу известна поэтизация пространства. Наибо-
лее яркие его объекты: дремучий лес, бурное море, пустынь отшель-
ника, замок. Значение этих объектов в семиотике средневековой Ев-
ропы составляет скорее инициацию определённой чувственно-
мыслительной атмосферы. Это - символика экзистенциального со-
стояния. Так, лес – есть дикое, неосвоенное пространство испытания,
где рыцаря ждут приключения и неожиданности, и т. д. В то же время,
тюркские эпосы и Былины привлекают внимание поэтизацией про-
странств. Яркие, сочные картины величественной окружающей при-
роды – неотъемлемая черта взгляда на мир того и другого этносов.
Причём, внимание привлекает не густота, заполненность, скучен-
ность, гармоничное расположение на малом отрезке, но пространст-
венная пустота, широта вдаль и ввысь. Богатырские, величественные
природные объекты: леса, реки, поле, степь, горы – этот набор явля-
ется общим для поэтики окружающего у россов и тюрков.

96
У подошвы снежной той вершины,
у потока пенного речного,
посреди степей необозримых
белый скот стоял, и в той округе
жил народ - большой, неисчислимый...
“Сарыг-Чанывар”, хакасский эпос (4, с.41)
Когда ещё был толстым вечный снег,
а на лугах трава - вечнозелёной;
когда ещё всемирный Океан
из берегов не выходил высоких;
когда ещё кормилица Земля
едва-едва вращаться начинала...
“Алтан Шагай”, бурятский эпос (4, с.187).
Высота ли, высота поднебесная,
Глубота, глубота Окиян-море,
Широко раздолье по всей земле,
Глубоки омуты днепровские.
(5, с.LIV)
Из-за гор то было из-за высоких,
Из-за лесу то было, лесу тёмного,
Да повалила-повалила, повыкатила
Да широкая та матушка Волгa-река;
(5, с.LV)
Просторы Руси и Степи, значительная удалённость, расстоя-
ния, которые необходимо было преодолеть, чтобы достичь чего-либо,
обуславливали вхождение специфических черт ландшафта в бога-
тырский эпос. Однако всё это не исчерпывается природно-
географическим детерминизмом. Следует сказать о созерцательно-
сти, медитативности, нерефлективной концентрации на окружающей
природе как о специфической черте, роднящей отношение к миру,
глубинные психические формы, организующие, окрашивающие окру-
жающее как собственно-понятную, нечуждую человеку среду прожи-
вания. Тяга к ясному, непротиворечивому укладыванию в простую и
понятную схему, причём, важность демонстрации этой уложенности,

97
урегулированности, гармоничности не на уровне рефлексии, но в
зримом, осязаемом, воплощённом – характерна для глаза степняка и
русича. И эта подсознательная черта говорит не только о некоторой
мыслительной статичности, аморфности, неприятии противоречий и
поводов для сложных раздумий. Это говорит также о наличии и гла-
венстве для чувствований данных этносов особого вида эстетики,
радикально отличающегося от западной и византийской традиции.
Для этих последних, основывающихся на мировоззрении, культурном
опыте и представлениях об упорядоченности, присущих христианству
и эллинизму, красота есть одна из форм упорядоченности. Систем-
ность, понятийная, рациональная гармоничность, урегулированность
предмета, близость его к идеальной форме, к его чистому идейному
виду есть единственное истинное основание его красоты. Красота
есть неотторжимая ипостась существования рационального. Для за-
падного мировоззрения они тождественны, но конструктивно-
понятийная упорядоченность всё же первична, заключает сущность,
осмысленность этого тождества. Для степняка и для русича рацио-
нальность в её раскрытом для человека виде не является необходи-
мым условием красоты. Человек совсем не обязательно должет рас-
крывать и осознавать логос, чтобы утверждалась красота космоса.
Понятийная, умозрительная среда находится для него за рамками
обыденного миропонимания. Этим занимаются те, кому положено,
рациональное конструирование – их профессиональная задача, ото-
двинутая от функционирования реального мира. В реальное быто-
обустройство русич и тюрк берут готовый результат, упрощённый и
ясный. Но уже этот результат, как схема, занимает ни с чем не срав-
нимое место, как подсознательный организатор всех повседневных
процессов. А созерцательность, красота явлены в нерефлективной
концентрации над ясностью, протяжённостью, величественностью
топоса, вне и помимо его эйдетичности по отношению к сложной и
гармоничной космической упорядоченности.
Отметим, что этот схематизм сыграл свою роль в формирова-
нии национального типа духовности и на уровне более поздних и
сложных идейных построений. Родственность восточному типу миро-
восприятия раскрывается в религиозности украинского народа. “Ха-
рактерна риса релігійності українців–обрядовірство. Попри неглибоке
знання змісту українського віровчення, вони водночас прагнуть дот-
римуватися обрядів, розглядаючи їх як самодостатнє для своєї
релігійності. Дотримання обрядів, участь у календарних святах
усвідомлювалися нашим народом як вираження причетності до свого
етносу, національного культурного творення,”– говорит об этом

98
А.М.Колодний в статье “Релігійні вияви національного буття ук-
раїнців”. Вспомним, что историки, философы, просто наблюдатели,
которые разделяли западные конструкции рационального, принадле-
жали европейской традиции понимания духовности именно в аристо-
телевской традиции понятийного, логического восприятия мира и кон-
струирования в сознании соответствующей картины мира, упрекали и
Россию в чрезмерной тяге к обрядовости в ущерб пониманию. Так,
например, изображал духовную атмосферу Московского царства XVI
века К.Валишевский.
Н.С.Трубецкой в статье “Низы и верхи русской культуры” ут-
верждал, что удаль, ценимая русским этносом в героях – есть добро-
детель чисто степная, понятная тюркам, невыводимая из психических
особенностей романского, германского, а также чистого славянского
типа (2, с.138). Мы принимаем во внимание односторонность данного
вывода, общекультурную распространённость проявления удали,
именно состязания в силе, ловкости, конкретно – навыках, несущих
военную прагматику, но происходящего в мирной обстановке, имею-
щего оттенки как игры, условности, тяги к самоценному развлечению,
так и средства для утверждения иерархии власти, располагания бла-
гом (добыча, невеста). Удаль - неотъемлемая часть и парубковых игр
южных и западных славян, не испытавших, как великороссы, притока
тюркской крови. Этот элемент неотъемлим в средневековых турни-
рах. Важную роль он играет в античности: вспомним обилие состяза-
ний в греческих мифах, конкретно – в гомеровском эпосе. Однако ос-
тановимся на формах и особенностях проявления и кодификации
удали, отличающих эту категорию у тюрков и в боевом эпосе Руси.
Прежде всего, ни в одной культуре в образе богатыря не играет
такой роли конь. В историографии существует мнение, что сам куль-
турный феномен рыцарства с присущими ему способами ведения
боя, вооружения, специфическим отношением к пространственному
передвижению, к коню – пришло в Европу с Востока, с появлением
тюркских этносов в эпоху Великого переселения народов. Но ни в
одном из европейских эпосов нет такого близкого, интимного, несуще-
го окраску побратимства, отношения к коню. На Западе рыцарь, ко-
нечно, всегда является верховой единицей, конь имеет собственное
имя. Но лишь у тюрков и в былинном эпосе богатырь, собственно,
неразрывен с конём. “ Поход героя всегда долог и труден. Он едет, не
зная ни ночи, ни дня, ни лета, ни зимы. Конь, как верный друг, в труд-
ном походе даёт ему советы. Без участия коня не происходит ни од-
но, даже самое незначительное, событие в жизни богатыря... Бога-
тырь и конь неотделимы друг от друга, они друзья на всю жизнь. Бо-
99
гатырь силён, когда он на коне.” (3, с.7). В хакасском и бурятском эпо-
сах название масти коня входит в собственное именование батыра.
Его деятельность начинается с закрепления за конкретным живот-
ным. Как тут ни вспомнить встречу Ильи Муромца с его конём, обра-
щение Добрыни со своим Бурушкой. Характерно, что даже враждеб-
ный образ – Змей в сказке о Семи Семионах или Чудо-Юдо в сказке
об Иване-крестьянском сыне выезжает из “иного”, смертного мира по
мосту через Реку-Смородину – на коне и затевает с ним бранный раз-
говор, в котором конь предупреждает своего хтонического хозяина об
опасности. Значительно также, что в хакасском эпосе конь, принад-
лежащий “злому” батыру, отдельно умертвляется вслед за убитым
хозяином. Второе, неотрывное “Я” богатыря, должно разделить его
судьбу. В тюркском эпосе, при описании странствий, даже ландшафт
описывается относительно коня.
Незаметно сторона чужая
за хвостами конскими осталась,
незаметно сторона родная
под копыта скакунов ложилась.
“Сарыг-Чанывар” (4, с.71)

<< Предыдущая

стр. 15
(из 47 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>