<< Предыдущая

стр. 2
(из 47 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

все более явным. Все нарастает его Голос в культуре, преодолевая
разноголосую аналитику. А его судьба увеличивается в бесшумном
трагизме, как и подобает избраннику культуры.
У Хайдеггера очень много предшественников – вся философия;
много последователей и шумных оппонентов. Но в своем столетии он
пронзительно одинок. Могли бы быть собеседниками Платон и Ниц-
ше, но только в том случае, если все-таки возможно выйти из про-
странства уже в прямом смысле.
Однако из пространства личного жизнеотправления, на моле-
кулярном уровне сцепленного с исторической судьбой твоего народа,
выйти нельзя. В этом пространстве можно только выстоять, обозна-
чить и удерживать собой место, в котором в эпохи национального
беспамятства вспыхивает культура. Об этом с отрезвляющей отре-
шенностью сказала Анна Ахматова: "… Я была тогда с моим народом
/ Там, где мой народ, к несчастью, был…" Неуклоняющиеся становят-
ся местоимениями культуры: "Я – культура", "Ты – культура" и, как и
положено местоимению, вытаскивают на себе всю грамматическую
конструкцию. Отсюда – неблагодарное и пустое занятие – писать
8
"портрет на фоне", так сказать, мыслителя на пленэре истории. Полу-
чаются химеры: всклокоченный Бетховен, ангелоподобный Моцарт,
застывший в идиотическом экстазе Пушкин. Сей лубок оскорбителен,
ибо мыслитель или художник не есть объект пристрастного и тенден-
циозного портретирования. Он – Логос, пробивающийся из какофонии
вселенской болтовни стенающих и взвизгивающих, декларирующих и
вещающих. И, как голос, он становится тем различимее, чем более
был спокоен и некриклив.
Хайдеггер продуцирует особый тип тематизма, который сродни
симфоническому мышлению, когда основная тема рождает целые
поля развития, разрабатывается, вычленяет мотивно-смысловые
структуры, сталкивает контрастные эпизоды в едином звуко-oбразном
бытии, модулирует, нигде не приходя к однозначности тонического
трезвучия, словом, живет и бытийствует. Вопрос переходит в вопрос;
тема становится проблемой и проблематикой, которой хватает поко-
лениям мыслителей, причем, мыслителей первого десятка, а не уче-
ников и подмастерий.
Философская тема Хайдеггера не желает распадаться на
фрагменты отдельных работ, но сама есть произведение, упругая
мыслительная материя которого выдерживает все перепады творче-
ской эволюции автора. Хайдеггер "Бытия и времени", "Проселка",
"Истока художественного творения" остается собой. Вопрошающий –
вопрошающим. Однако вернемся к тематизму. Философия, по сути
дела, монотематична. Вся история философии есть история одного
тире, объединяющего и одновременно разделяющего два гигантских
вопроса: вопрос о человеке и вопрос о бытии. Сей странный и заве-
домо ни к чему конкретному не сводимый двучлен определяет собой
неистребимую потребность культурной рефлексии, благодаря кото-
рой человечество стало тем, что оно есть, а не просто более удачли-
вым и сообразительным отрядом приматов. Отсюда в основании
культуры изначально лежит антиномия, оппозиция, смысловая би-
нарность, диалог, раздвоение единого, наконец. И все, кто задумыва-
лись над этим предметно и специализированно, т.е. философы, в
бесчисленном потоке интерпретационных усилий пытались найти
Единое, преодолевающее собственную раздвоенность. Так зароди-
лась диалектика и одновременно, как проклятие изначальной раздво-
енности ее культурного основания, – ее Иное, метафизика. Так обре-
тались и опровергались способы справиться с тире, создавались це-
лые системы, где разуму удавалось на время совладать с беспокой-
ством и вырваться из неустойчивой релятивности двух бездн, повис-
ших по краям упомянутого тире. Однако только лишь на время, по-
9
скольку монотема демонстрировала незыблемость, и тире вновь вы-
тягивалось, прорывая оградительные сооружения объяснительных
систем, не важно, у Гегеля или Платона, Спинозы или Гуссерля. В
любом случае то, что составляет сущность человеческого бытия, бы-
тия-в-мире, не желало становиться наукой логики, философией сим-
волических форм либо предметом деконструкции. И уж совсем это
бытие-в-мире не помещалось и не помещается в рамки конкретной
мыслительной традиции – феноменологии, экзистенциализма, психо-
анализа, герменевтики, постконструктивизма etc.
Тематизм Хайдеггера следует рассматривать именно в гуще
этой, никого не радующей ситуации, когда сама философия заколе-
балась в определении своих претензий и пустилась в самоограничи-
вающий дискурс фрагментов бытия, открещиваясь от статуса "науки
наук" и "духовной квинтэссенции". После "Логических исследований"
Гуссерля, желающих творить системно-научную философию более
не находится, но находится огромное количество профессионалов, со
вкусом разъясняющих друг другу, почему попытка Гуссерля потерпе-
ла весьма показательную и назидательную, словом, образцовую не-
удачу.
А где-то, начиная с 60-х годов ХХ столетия, стала складывать-
ся и успешно сложилась всеобщая конвенция, полагающая малопри-
личным анахронизмом обсуждать философскую лейт-тему и куда
более легитимным – разработку философских проектов, преодоле-
вающих метафизический универсум посредством усиливающейся
специализации интеллектуальных поисков.
Впрочем, под вопросом оказывается уже не лейт-тема, а соб-
ственно философия, которой в ее классическом виде предписано
самоискорениться. Об этом совершенно недвусмысленно пишет Лио-
тар, авторитет которого в научном сообществе в поддержке не нуж-
дается: "Спекулятивная или гуманистическая философия вынуждена
отказаться от своих обязанностей по легитимации, что и объясняет,
почему философия, стоящая перед кризисом где бы то ни было,
упорствует в безосновательном требовании сохранения за собой
таких функций и сводится к изучению систем логики или истории
идей, где имеется реальное основание, чтобы отказаться от них"
(курсив мой – В.С.) (1, с.32-33). И далее, комментируя приведенный
тезис: "Я не думаю, что философия как легитимация приговорена к
исчезновению, но возможно, что она будет не в состоянии выполнять
эту работу" (1, с.33). Цитированное сочинение Лиотара не случайно
считается манифестом постмодерна. Как и всякий манифест, оно
имеет объективную преамбулу и не менее объективные последствия
10
(манифест – вообще опасный жанр; вспомним один "Манифест", на-
писанный в 1848 году, и то, что из этого вышло…).
Что остается философии, если она "перестанет упорствовать"
в выполнении "обязанностей по легитимации" (т.е. откажется от своей
лейт-темы и признaет, что века истории философии были ничем
иным, как необузданным, пусть сублимированным, проявлением воли
к власти, далеко не только интеллектуальной)? У нее, философии, в
этом случае неограниченный выбор менее крупных, но более при-
стойных возможностей: она может пуститься в аналитику языковых
игр, в структурирование этносов и ритуалов, в критическое осмысле-
ние фрейдизма, в исследование "культурных ударов" и еще в очень
многое, поскольку завершающееся столетие изобилует мыслитель-
ными неврозами, требующими актуального и оперативного вмеша-
тельства.
Все эти неврозы сполна знакомы Хайдеггеру; более того, мно-
гие из них, как, например, нарастание метафизического противостоя-
ния техники ("по-става" на его языке), индустриальное общество как
"последняя реальность", всепоглощающая "диктатура несомненно-
сти", замаскированная под диалектику, - диагностированы им впер-
вые и с глубочайшим вuдением анамнеза. Однако от своего тематиз-
ма он не отказывается и не откажется до самого конца, сохраняя, по
сути дела, то место в интеллектуальной истории, куда философия
может, не оправдываясь за "претензии на легитимацию", возвра-
щаться и быть собой.
Мы вправе говорить о тематизме всей философии, персони-
фицированной в Хайдеггере и вопрошающей его голосом на протя-
жении почти всего столетия, менее всего настроенного вслушиваться
в голоса и вопросы в рецептурном всезнании тотального прогресса.
Однако тематизм рождает тип развития – это закон любого художест-
венного произведения; в данном случае, коль речь идет о мыслителе,
тип развития подразумевает специфику философствования и вопро-
шания. Здесь Хайдеггер вновь одинок и не имеет реальных последо-
вателей, поскольку даже самые верные ученики – Гадамер, к приме-
ру, уже не владеют, да и не должны владеть исконной стилистикой
его мысли, тем непостижимым чувством не философии языка, а язы-
ка как такового, которое никак не сводится к языковой игре и застав-
ляет переводчиков мучительно искать аналоги в русскоязычной сти-
хии.
Мышление Хайдеггера есть говорение, речение и сказывание,
длящаяся жизнь смыслопорождения, более всего напоминающая

11
Адажио позднего Бетховена и философские Анданте Шостаковича.
Стилистика сказывания отчетливо проступает уже в "Бытии и време-
ни", хотя каждая строка требует напряженной, иногда отчаянной,
мыслительной работы. Собственно говоря, хайдеггеровский стиль
порождает язык не только и не столько философствования, сколь
продумывания и истинствования. Этот язык непривычен и раздража-
ет, категорически не вписываясь в любое субкультурное сообщество.
Это вообще другой язык, всплывающий сквозь искусы авангарда, мо-
дерна и абсурда в исконности первоговорения. Так, очевидно, рож-
дался язык греческой античности, именуя вещи и мир, когда не было
терминов и понятий, а было отчетливое и радостное чувство узнава-
ния обнажающихся сущностей, их телесности и открытости. Чудо на-
зывающего узнавания, именования впервые сохранилось только в
поэзии; она одна еще сохраняет узкий проход в языковые бездны, где
царствует магма словообразования и не довлеют смысловые сталак-
титы. Хайдеггер принес в философию поэтическую интуицию, умение
слышать фонизм мысли, мыслительного говорения, с чем философия
рассталась уже в греческой классике, и только у досократиков еще
вспыхивает единое Слово, не знающее деловитости специализиро-
ванной речи. Только поэт может сказать: "истина истинствует", по-
скольку ему нечего стесняться органической очевидности этого со-
стояния мира: в самом деле, что еще может делать истина в разуме-
нии исконно присущего ей? Но это говорит Хайдеггер, который –
официально – не поэт, сближая стихии говорения в единстве "присут-
ствия-в-мире". В хайдеггеровских текстах очень часто проступает
Гельдерлин, чья глубокая философичность мало прочувствована в
русскоязычном варианте. Именно Гельдерлин является для Хайдег-
гера держателем поэтического начала Бытия, собственно поэтично-
сти как хранительницы истины и единственной тропы к языку, в кото-
ром экзистирует человек. Лейт-тема Хайдеггера в авторском уточне-
нии обретает третью координату, ибо "Человек" и "Бытие" встречают-
ся в Языке, а последний тем самым выводится из филологического
поля и становится пространством онтологии, ибо человек бытийству-
ет в нем реально.
Собственно, философия языка у Хайдеггера, равно, например,
как и философия техники, сформулированная им в непривычном ме-
тафизическом масштабе, не мыслимы вне его фундаментальной он-
тологии. Если уже необходимо причислить Хайдеггера к какой-либо
философской дисциплине, - то это именно онтология, и именно онто-
логия фундаментальная, определяющая предельные основания Бы-
тия, за которыми – Ничто. Впрочем, причисление мыслителя "по ве-

12
домству" – заведомая натяжка. Существует устойчивая традиция счи-
тать Хайдеггера одним из столпов экзистенциализма: об этом без-
апелляционно заявляют философские словари и прочие справочные
издания.
С другой стороны, он, ученик и ассистент Гуссерля, сменивший
того на кафедре еще в 1916 году, несомненно и основательно при-
частен к эволюции феноменологической философии.
Проблема "Хайдеггер и психоанализ" с упоением набирает
обороты: достаточно вчитаться в критические экскурсы Деррида, Ри-
кера, Бинсвангера, чтобы исчезли малейшие сомнения в близости
Хайдеггера и Фрейда в психоаналитическом контексте. Все это имеет
место, однако заметим другое.
Во-первых, достаточно сопоставить "экзистенциализм" Хайдег-
гера с экзистенциалистическими в прямом смысле сочинениями Сар-
тра и Камю, чтобы понять, насколько Хайдеггер не вписывается в
существо этого направления, хотя именно он создает развернутую
теорию экзистенциалов еще в "Бытии и времени".
Достаточно опять-таки вчитаться в Гуссерлиану, чтобы прочув-
ствовать, как хайдеггерова "феноменология" теряет беспримесность
чистого сознания и перетекает в онтологию "присутствия".
Что же до психоаналитических интерпретаций, то нет ничего
удивительного в том, что глубина Dasein предполагает различные, в
том числе, и психоаналитические измерения, вплоть до практической
психиатрии, как в дазайнсанализе у Бинсвангера. Есть еще, кстати,
серьезные основания причислить Хайдеггера к философии герменев-
тического направления, и это целиком справедливо, поскольку про-
блема понимания у него одна из центральных, хотя в онтологическом
смысле.
Однако Хайдеггер как мыслитель и владелец Голоса не экзи-
стенциалист, не феноменолог и уж, конечно, не психоаналитик. А по-
сему заметим, во-вторых, что он находится вне тенденции, даже вне
направления, и определять его место в философии и культуре по
принципу "свой" или "чужой" заведомо бессмысленно.
Есть редкие ситуации, когда личность полагается вне рамок и
классификации не подлежит; на ней буксует исторический подход,
делая ее "неудобным" объектом исследования. Это, повторяем, бы-
вает редко. Но таков Пушкин и его место в русской культуре, а точнее
– в русской истории, поскольку есть история до и после Пушкина, чью
гравитацию она, история, испытала на себе. Таков Гете, который то-

13
же "искривил" пространство эпохи и личность которого, в прямом
смысле присутствие в культуре, ни к "Sturm und Drang", ни к Веймар-
скому классицизму не редуцируется. Таковы Данте, Шекспир, Моцарт,
Достоевский. Таковы Платон, Спиноза и Кант. Именно в этом ряду
"классифицируемых не по признаку", а только лишь по имени в исто-
рии, по голосу в культуре находится Хайдеггер. Его гравитация на-
крывает столетие, хотят того другие мыслители или нет. Его послед-
ствия впереди и орбиты разлетания трудно вычислить. Поэтому сей-
час можно обратиться к местности культуры, точнее, к месту, где он
обозначает себя, к той фундаментальной онтологии "Бытия-в-мире",
частью которой является он сам.
Определение философа как Голоса в культуре смещает акцен-
ты анализа. Здесь неуместно, просто не по делу производить систем-
ный обзор его концепций; да и творчество Хайдеггера не слишком
пристало обозначать как концепцию, ибо оно, это творчество, заве-
домо превышает всякое теоретизирование. Нас интересует другое:
какими культурными интенциями порожден этот Голос; что есть тако-
го в самoй культуре, ее сердцевине, провоцирующее столь неожи-
данный, одиозный фонизм, категорически солирующий и не мысли-
мый в интеллектуальном хоре? Впрочем, в последнем рассуждении
серьезный читатель сразу должен усмотреть противоречие, посколь-
ку сам Хайдеггер специально проблематикой культуры не занимался,
сведeния человека к "носителю культуры" не признавал и полагал,
что антропология как философская дисциплина должна в числе про-
чего учитывать результаты морфологии культуры (2, c.215-216). Про-
тиворечие здесь если и фигурирует, то лишь как формальное: Хай-
деггер вообще отрицает назначение человека быть "носителем" чего
бы то ни было – пусть культуры и духовности, одержимым целепола-
гательной активностью. Отсюда его не привлекает расхожее опреде-
ление и понимание культуры как "второй реальности", всецело зави-
симой от социальной истории и социализированного индивида. Тема
хайдеггеровой философии есть аналитика первой и единственной
реальности – той, что предстает как Бытие и им только и является.
Культура же в упомянутом понимании лишь отодвигает человека от
исконности Бытия и усугубляет разрыв между "реальностями". Одна-
ко хайдеггеровские интенции возникают именно в культуре, обнажая
ее фундаментальные структуры и пробивая вертикальный туннель
сквозь наслоения деятельностных и технологических последствий к
базальтовому слою культуры – ее укорененности в Бытии. В этом
смысле философия Хайдеггера представляет собой не просто фун-

<< Предыдущая

стр. 2
(из 47 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>