<< Предыдущая

стр. 8
(из 47 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

вещи" подчеркивает эту разницу. Еще более остро ставит данную
проблему Л. Витгенштейн, считающий, что поскольку определить
реальные взаимоотношения между всеми явлениями невозможно,
остается довольствоваться связью слов, содержащей мифологиче-
скую символику. По его мнению, путь к расшифровке этой символики
лежит через язык, в котором заключена целая «мифология»
(1, с.243).
Эта «мифология» включает стереотипы наших представлений
о вещах. Она покоится, по мнению Л. Витгенштейна, на грамматике,
которая представляет собой скрытый закон, содержащийся в основе
любой «языковой игры».
Слова, которые мы используем, находясь от предметов и дей-
ствий на большой «дистанции», «мифологически» истолковывают их
содержание. Оно становится понятным только в контексте конкретно-
го языка. Но когда мы обращаемся с кажущимися нам истинными су-
ждениями к приверженцу другой веры или к незнающему нашего язы-
ка, мы бросаем слова на ветер, вызывая у собеседника недоумение,
раздражение или смех. Это происходит вследствие того, что наша
неспособность к общению на уровне смысла недостаточно развита,
вследствие сложившейся привычки к формально-логическому обще-
нию.
Не имея возможности изменить в нужную сторону положение
вещей с помощью слов, натыкаясь на непреодолимые препятствия
при попытке вербально выразить возникшую проблему, люди часто
используют более радикальные способы разрешения возникших про-
тиворечий. Так, например, провал дипломатии на переговорах может
привести к тому, что возникшая проблема решается с помощью вой-
ны или каких-либо других радикальных способов, эту проблему лишь
усугубляющих.
48
Ф. Тютчев писал, что «мысль изреченная есть ложь». Этому
высказыванию русского поэта вторит англо-американский поэт
Т.С. Элиотт, замечающий, что «слова выражают лишь ненужное и
приходят на помощь, когда ненужно».
В мировых религиях суете слов противопоставляется «благо-
родное молчание».
На Востоке буддийские монахи, достигшие высокой ступени
посвящения, способны к общению посредством молчания, а в китай-
ской философии одна из основных категорий – глубочайшее дао
трактуется как «неизреченное». Представление о том, что «молча-
ние - золото» характерно и для христианской традиции. Познание
Бога сердцем в православном исихазме – это познание молчанием.
Проблема сакрального состоит в том, что стоит меж-
ду словом и молчанием.
Размышляя об этом, мы можем предположить существование
особого «языка», в котором слово неразрывно слито с молчанием;
языка, выражающего всю двойственность нашего бытия: жизнь и
смерть, рациональное и иррациональное; языка которым с нами го-
ворит сам Бог; языка, на котором открывается смысл бытия. И это
глубоко понял и прочувствовал Ф. Тютчев, который писал:
О, вещая душа моя!
О, сердце, полное тревоги,
О, как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!...
Речь идет о сакральном языке – языке универсальных симво-
лов и смыслов. Религия, искусство и культура в целом используют
такой язык с целью адекватного выражения сверхчувственного,
трансцендентального.
Сакральное, как универсальный феномен, представленный в
различных традициях предполагает полиморфизм (в христианстве –
«Троица», в языческой мифологии – существа, меняющие свой об-
лик); полисемантизм (Божья благодать и таящая опасность сила);
жертвенность и избыточность, приводящая в «священный трепет»
(2, с.23).
С религиозной точки зрения научное познание сакрального на-
талкивается на ряд непреодолимых препятствий. Одно из них состоит
прежде всего в том, что сакральность, «мистичность» не поддается
количественному измерению. Говорить об уровне или степени са-

49
кральности можно лишь условно, причем чтобы выразить то, что
скрыто в понятии «сакральное», нужно найти адекватный уровень
речи. Возникает «порочный» круг – суждение о «сакральном» должно
быть высказано на «сакральном» языке, хотя сакральное в своей
основе неизмеримо, а значит – и невыразимо. Это – безмерность,
чистое качество. Оно стоит за словами. Поэтому «сказанное» не мо-
жет адекватно выразить сакральное, оно может лишь намекнуть на
него. Многомерность и полиморфность сакрального не дает возмож-
ности точного выражения на рациональном уровне. Если перевести
проблему исключительно на уровень чувств и образов, т.е. в про-
странство субъективной реальности, то она перестанет быть научной
проблемой. Но сакральное как «высшая реальность» подлежит не
только религиозному и художественному освоению, но и научному
познанию. В этой ситуации можно надеяться лишь на то, что «наме-
ренно искаженное слово может оказаться ближе к Истине...» (3, с.94).
Ключом к пониманию «природы сакрального» является язык.
М. Хайдеггер рассматривает язык как «дом бытия», в котором хра-
нится его истина. Язык существует как речение, сказание, но он су-
ществует и как «неизреченное», «невысказанное». Слова – это по-
верхность и средства языка, сущностная же глубина его – смыслы.
У первобытных людей был свой «тайный» язык, посредством
которого они могли общаться с духами и животными. Очень часто
этот «тайный» язык являлся «языком животных» и представлял собой
имитацию их криков. Например, языки койсанских народов, прожи-
вающих на территории пустыни Калахари, напоминают шипение,
свист, хрип. Употребление этого «тайного языка», воспроизведение
голоса животных, в особенности пения птиц во время камлания явля-
ется одним из признаков того, что шаман может произвольно пере-
двигаться в трех космических сферах: в преисподней, на Земле и на
Небесах. Это значит, что он может беспрепятственно проникать туда,
куда имеют доступ только умершие или боги.
Во многих традициях дружба с животными и понимание их язы-
ка является признаком рая. Легенды говорят о том, что во времена
«золотого века» человек жил с животными в мире и понимал их язык.
И только вследствие первичной катастрофы, сравнимой с библей-
ским «грехопадением», человек стал тем, что он представляет собой
сейчас: смертным, разделенным на полы, вынужденным работать,
чтобы прокормить себя, и пребывающим в состоянии конфликта с
животными. При подготовке к экстатическому состоянию и во время
него шаман отвергает обычную человеческую жизнь и временно дос-
тигает изначальной ситуации. Дружба с животными, знание их языка,
50
превращение в животное является признаком того, что он вернул
себе «райскую» жизнь, потерянную на заре времен (4, с.80).
Умение общаться с животными, знание их языка характерно не
только для языческих шаманов, но и для подвижников и святых миро-
вых религий. Так, одним из ритуалов посвящения у йогов является
пребывание в клетке с голодным тигром. В книге пророка Даниила
рассказывается о том, как он был брошен в ров со львами. Сущест-
вует ряд повествований о том, что в эпоху гонений на христиан, неко-
торых праведников и святых, дикие звери на аренах цирков не разры-
вали. Об умении общаться с животными на их языке свидетельствует
и дружба в полном смысле этого слова Серафима Саровского с мед-
ведем.
В древности слово устное доминировало над словом письмен-
ным. Слово устное было связано с ритуалом, тогда как слово пись-
менное – с мифом.
Ритуал выступает более архаичным образованием, чем миф.
Его основы теснее связаны с биологическим и синтетическим, тогда
как миф в большей степени ориентирован на культуру и аналитиче-
ские процедуры (5, с.44).
По мнению В.Н. Топорова, «именно ритуал был тем исходным
локусом, где происходило становление языка как некой знаковой сис-
темы, в которой предполагается связь означаемого и означающего,
выраженная в звуках» (5, с.21).
Ритуалы Древней Индии сопровождались пением гимнов Риг-
веды. В мистериях Древнего Востока и Греции использовалось ис-
ключительно устное слово. Известно, что Пифагор, как и некоторые
другие великие учителя древности, ничего не писал. Устно пропове-
довал Иисус Христос. Греки архаической эпохи намеренно воздержи-
вались слова письменного Объясняя воздержание от письма у Пи-
фагора, Платон в «Тимее» говорит, что «открыть создателя и отца
нашей вселенной – труд нелегкий, а когда откроешь, сообщить об
этом всем людям невозможно». А в «Федре» он излагает египетскую
легенду, направленную против письменности, как привычки из-за ко-
торой люди пренебрегают упражнением своей памяти. Аристотель же
обращал внимание на искажение в книгах смысла сказанного.
Хотя языческая эпоха оставила нам значительное число пре-
красных памятников слова письменного, не следует забывать, что
большинство из них являются все-таки памятниками сравнительно
поздней эпохи. Ранние же произведения древнегреческой литерату-
ры – поэмы «Илиада» и «Одисея» – были записаны намного позже
51
времени их создания вовсе не потому, что у древних греков не было
письменности, а лишь потому, что сам процесс написания произведе-
ния эпического жанра рассматривался древними греками, как своего
рода «профанация» слова устного. Высказывание Бианта: «Все свое
ношу с собою» наводит на мысль о том, что древний грек носил ми-
фы и поэмы Гомера в своей памяти, а не на пергаменте. И делал это
потому, что ими он особенно дорожил. Эти «книги» не горели в огне,
их не портила вода, и погибали они лишь вместе с тем, кто помнил их
наизусть.
Доминирование письменного слова над устным связано с пе-
реходом от язычества к монотеистической религии. Иудаизм, как
первая монотеистическая религия, впервые поставила слово пись-
менное выше слова устного. В отличие от древнегреческих мифов,
сюжеты которых разнились в зависимости от рассказчика и террито-
рии, в рамках иудаизма был создан единый канон Торы, написанной
Моисеем под диктовку Святого Духа. Свиток Торы рассматривался
как Священное Писание и был предназначен только для иудеев.
Данте подчеркивал, что всякое утверждение Священного Пи-
сания имеет четыре смысла — буквальный, аллегорический, мораль-
ный и духовный. Особое внимание буквальному смыслу Торы прида-
вали каббалисты. Они полагали, что сила Господа исходила из букв
в словах. В частности, в трактате «Сефер Йецира» («Книга творе-
ния»), написанном около VI века, говорится о том, что Иегова Сил,
бог Израиля и всемогущий Бог, сотворил мир с помощью букв алфа-
вита и основных чисел. Мысль о том, что числа являются орудиями
или элементами Творения, была характерна и для античной языче-
ской «сакральности», в частности, для Пифагора и неоплатоников, но
мысль о том, что буквы играют роль основных элементов конструиро-
вания Вселенной, возникла только в рамках еврейской монотеистиче-
ской религии. Поэтому каждая буква имеет строго определенное
значение. Изменение буквы или слога ведет к искажению смысла
Писания. Исходя из этого, любой перевод на другой язык не дает
представления о сакральных глубинах текста, а древнееврейский
язык рассматривается как язык Святого Духа. Исходя из представле-
ния о богоизбранности еврейского народа, только принадлежащий к
этому народу и знающий древнееврейский язык, способен читать и
понимать Ветхий Завет. Даже перевод на греческий, знаменитая
Септуагинта, рассматривалась как «профанация». Все те, кто не знал
древнееврейского языка, не могли понять Библию на сакральном
уровне. Следует отметить, что большинство евреев в период средне-
вековья и нового времени почти не знали языка своих предков, и са-
52
кральные знания, содержащиеся в Библии, были ведомы ими только
из уст «посвященных» — раввинов, обладающих знанием древнего
языка. Только после создания государства Израиль, когда иврит был
провозглашен государственным языком еврейского народа, сакраль-
ный смысл Священного Писания стал восприниматься уже не только
через раввинов, но и непосредственно читающими Библию. Интерес-
но, что наиболее консервативная часть раввината была критически
настроена в отношении политических деятелей, ратовавших за обра-
зование светского государства Израиль. Они рассматривали «Изра-
иль», в первую очередь, не как одно из государств мира, а как духов-
ное единение всех евреев в едином Боге. Эта реакция была обуслов-
лена не в последнюю очередь и тем, что в государстве Израиль «са-
кральный» и «профанный» языки фактически совпали, и, следова-
тельно, роль раввинов как толкователей Библии несколько умень-
шилась.
Религия древних евреев не была прозелетической, они не ста-
рались распространять ее среди других народов, в отличие, напри-
мер, от христиан, а тем более от мусульман, распространявших ис-
лам «огнем и мечом». Древние евреи пребывали исключительно в
рамках своего завета с Богом и не были заинтересованы в том, чтобы
еще какой-нибудь народ заключил подобный завет. Однако, утрата
ими своей государственности, переход под господство вавилонян,
персов, греков привело к тому, что несмотря на упорное сопротивле-
ние раввината самость «богоизбранного» народа стала до некоторой
степени размываться. Возникла опасность того, что религиозный
монотеистический культ может быть «профанирован» внедрением в
него элементов языческих религий. В связи с этим начала происхо-
дить и трансформация сакрального языка. При египетском царе Пто-
ломее II Филадельфе семьюдесятью переводчиками был сделан пе-
ревод древнееврейской Библии на греческий. Эта глобальная «про-
фанация» древнееврейского текста заключалась в том, что поскольку
греческий язык был официальным языком всего эллинистического
мира, и для неевреев текст Библии не являлся сакральным. Он пред-
ставлялся грекам не Священным Писанием, а всего лишь текстом
литературного произведения. Гонения эллинистических царей, в ча-
стности, Антиоха IV Эпифана на иудаизм были продиктованы не
только тем, что сакральные представления древних греков и древних
евреев совершенно не совпадали. Эти гонения были обусловлены, в
первую очередь, тем, что несмотря на то, что свой монотеистический
культ евреи не собирались распространять среди других народов,
эллинистические цари, имея перед глазами текст Священного Писа-

53
ния на греческом языке, уже ощущали «сумерки своих богов». Причи-
на гонений на евреев в эпоху эллинизма в значительной степени от-
личались от гонений на первых христиан в эпоху Римской империи.
Ведь евреи не пытались распространять свою веру, распростране-
ние Библии как «профанного» текста было осуществлено самими
эллинистическими царями. Христиане же активно действовали с це-
лью распространения своей религии. Ненависть греческих царей к
древнееврейской религии была обусловлена тем, что эта религия не
могла быть подвергнута эллинизации в отличие, например, от древ-
неегипетской, в рамках которой на основе культа Озириса сложился
эллинизированный культ Сераписа или сирийской, в значительной
степени интегрированной в греческую, а затем и римскую традицию.
Таким образом, перевод Ветхого Завета на греческий язык спо-
собствовал с одной стороны пониманию и усвоению этого текста
всеми образованными людьми того времени, но с другой – лишил
буквального сакрального смысла Священное Писание. Поскольку в
переводе были сохранены другие смыслы – аллегорический, духов-
ный и моральный, то даже в греческом переводе, этот текст полно-
стью не утратил своего сакрального характера. Он сделал будущее
существование синкретических эллинистических культов невозмож-
ным, поскольку даже в таком «десакрализованном» виде бросал вы-
зов всем остальным религиям античного и древневосточного мира.
Недостающее «сакральное звено» Священного Писания было вос-
становлено именно в христианстве, провозгласившем, что для него
нет «ни эллина, ни иудея, ни мужчины, ни женщины, ни раба ни сво-
бодного». Это означало, что существуют уже два сакральных текста –
не только древнееврейская Библия, но и её греческий перевод.
Христианство, в отличие от иудаизма, ставшее прозелетиче-
ской религией, широко распространялось на необъятных просторах
Римской империи. Текст написанный на греческом языке был понятен
значительной части населения. Язычество некоторое время еще мог-
ло сопротивляться христианской экспансии, что и выразилось в гоне-

<< Предыдущая

стр. 8
(из 47 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>