<< Предыдущая

стр. 17
(из 42 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

замысле, – строгая и чистая наука, отрешенная от любого метафизического
исследования, направленного на бытие, в то время как в русской
философии познание есть часть бытия, причем та его часть, в которой
метафизическая природа человека особенно очевидна. В философии Канта
человек есть индивидуальное мыслящее сознание, отторгнутое от бытия,
противоположное бытию, вынужденное “пробиваться” к нему через акт
познания для русского духа не бытие дано посредством сознания, а само
сознание есть проявление, непосредственное выражение в нас бытия.
Онтологизм русской гносеологии есть то существенное, что делает ее
изначально противоположной кантовской и склоняет в сторону “намного
более онтологических выдержанных систем Гегеля и Шеллинга” [16, с.478].
Не встретила, как убедимся далее, сочувствия и понимания в русской
философской культуре и этическая система Канта, его толкование
нравственности и морали. “Имеются, – писал Кант, – некоторые столь
участливо настроенные души, что они и без всякого другого тщеславного
или корыстолюбивого побудительного мотива находят внутреннее
удовольствие в том, чтобы распространять вокруг себя радость, и им
приятна удовлетворенность других, поскольку она дело их рук. Но я
утверждаю, что в этом случае всякий такой поступок, как бы он ни
сообразовывался с долгом и как бы он ни был приятным, все же не имеет
никакой истинной нравственной ценности” [17, с.234]. Нравственно, по Канту,
лишь то, что сообразуется с долгом, что основано “на моральном
принуждении... а не на любви” [17, с.410]. Но любовь, страдание, сострадание
– это как раз те понятия-чувства, на которых зиждятся все философские
размышления о природе нравственности, морали в России испокон веков.
Причины того, что Фихте, как и Кант, не встретил здесь горячих
приверженцев, следует искать также в особенностях русского
философского мировоззрения. Увлечение Фихте практически всегда было
для русских мыслителей ступенью, переходным моментом на пути к
Шеллингу и Гегелю (яркие примеры тому, как увидим далее, Станкевич,
М.Бакунин, Белинский и др.). Размышляя над вопросом о том, почему
философия Фихте имела столь незначительное распространение в России,
в то время как Шеллинг и Гегель влияли чрезвычайно сильно, Э.Л.Радлов
отмечал: “Сухой, отвлеченный схематизм его гносеологических построений
оставляет малый простор для фантазий и не соответствует духу русских
мыслителей” [11, с.108]. Отчасти это утверждение справедливо, однако
исчерпывающего ответа не дает. думается, что онтологический дуализм
Фихте, его диалектика – и “не-Я”, крайний индивидуализм вызывали у
русских мыслителей тот же эффект “отторжения”, что и гносеология Канта.
Русскому мышлению свойственна, выражаясь словами С.Франка,
“приверженность к определенного рода духовному коллективизму”
[16, с.485], к “мы-философии”, к “роевому началу”. Идея соборности,
93
органического единства человеческого сообщества, пронизывающая
русскую мысль со времен ее пробуждения, не уничтожает – в его
своеобразии и свободе, но видит условие реализации этого своеобразия и
свободы “Я” лишь в связи с “мы” с надындивидуальной общностью
человечества.
Сказанное о различиях в самом способе философского
миропостижения может породить сомнения в том, что русская и немецкая
мысль вообще когда-либо пересекались. Поспешим успокоить читателя. Не
только пересекались, более того, поиски самой своей национальной
идентичности были навеяны у русских немецкой философией. Различия
действительно велики, но сходство и родство не менее значительны. В
конечном счете это ветви одного христианского ствола, и в глубинах
русского религиозного духа связь с немецким духом непосредственна. Есть
общий духовный источник русского и немецкого способов
философствования – мистическая традиция восточного христианства,
запечатленная в свято отческой литературе и не раз оживавшая в
творениях немецких мистиков (Мейстер Экхарт, Этингер, Беме). Эти
последние были известны в России в ХУIII, а в Украине – уже в ХVII веке.
Кружок Новикова изучал и распространял немецкую мистическую
литературу. С.Гамалея перевел все сочинения Я.Беме. Антитетика
Сковороды непосредственно продолжает мистическую традицию с ее
динамически-диалектическим представлением о бытии и движении духа. В
немецком идеализме эта традицияв новой, высшей форме воплотилась в
философских системах Шеллинга и Гегеля. Поэтому понятна та особая
восприимчивость, с которой русское мышление отнеслось именно к их
учениям. Совершенно прав в этой связи Д.Чижевский, ставя в один ряд
псевдо-дионисия Ареопагита, немецких мистиков, Шеллинга и Гегеля,
отмечая как не случайное особое влияние именно этих двух мыслителей на
русское философствование [3, с.9-11]. Уместно вспомнить в этой связи
эпизод из жизни И.В.Киреевского, жена которого по прочтении Шеллинга
чрезвычайно поразила его указанием, что выраженные немецким
философом мысли “давно ей известны – из творений Св.Отцов” [13, с.220].
Шеллинг – ближайшее и очень важное звено на пути Гегеля в Россию,
важное и логически, и исторически, ибо русские шеллингианцы сыграли
поистине выдающуюся роль в истории русской гегелианы и заслуживают
здесь более пристального внимания.
Первым глашатаем шеллинговских идей в России был Д.М.Кавунник-
Велланский (1774-1847). Выходец из бедной украинской семьи Кавунник-
Велланский, благодаря недюжинным способностям и упорству, сумел
получить серьезное образование, профессорское звание и кафедру в
Военно-медицинской академии в Петербурге, где преподавал более
тридцати лет (1805-1837) естественнонаучные дисциплины. В свое время
Д.М.Кавунник-Велланский учился в Германии и слушал там лекции
Шеллинга. Страстное увлечение его идеями он привез в Россию и остался
верен им до конца дней. В.В.Зеньковский не без основания считает
произведения Д.Кавунника-Велланского “первым ярким – и притом


94
наиболее близким к оригиналу – проявлением русского шеллингианства”
[13, с.126], хотя заметного влияния на умы современников они не оказали.
Гораздо больше внимания к Шеллингу среди читающей публики сумел
привлечь менее талантливый А.И.Галич (1783-1848), профессор
Педагогического института (с 1814), а затем университета (с 1819) в
Петербурге, лицейский наставник А.С.Пушкина. “Совершенно
несамостоятелен как философ и не обнаруживает никаких черт мыслителя”
[3, с.36], – так характеризует А.И.Галича Д.Чижевский. Тем не менее его
“История философских систем” и особенно эстетические трактаты
способствовали пробуждению интереса к философии у русской молодежи,
оставив определенный след в эстетических исканиях 20-30-х годов.
И все же на петербургской почве шеллингианские идеи не привились
и не пустили корней. С одной стороны, в Петербурге тех лет преобладали
французские философские и политические начала, а с другой – вспомним
те свирепые и бессмысленные гонения, которым подвергся в самом начале
двадцатых годов молодой петербургский университет (А.И.Галич был в
числе пострадавших – в 1821 году изгнан по подозрению в
“неблагонадежности”).
Несколько позднее шеллингианские идеи дошли до Москвы, но
укоренились там довольно прочно. Огромную роль в этом процессе сыграла
деятельность профессора физики, минералогии и сельского хозяйства (!)
Михаила Григорьевича Павлова (1793-1840). Из Германии Павлов вернулся
убежденным шеллингианцем и вместо физики и сельского хозяйства с
большим энтузиазмом читал введение в философию (кафедра философии
в 1826 году была закрыта). “Павлов стоял в дверях физико-математического
отделения и останавливал студента вопросом: “Ты хочешь знать природу?
Но что такое природа? Что такое знать?”... Ответом на эти вопросы Павлов
излагал учение Шеллинга и Окена с такой пластической ясностью, которую
никогда не имел ни один натурфилософ. Если он не во всем достигнул
прозрачности, то это не его вина, а вина мутности шеллингова учения”
[18, с.215]. Работы М.Г.Павлова не носят самостоятельного характера, но
влияние его на возникновение шеллингианства в России несомненно.
Резюме А.И.Герцена “Германская философия была привита Московскому
университету М.Г.Павловым” [18, с.215] имело под собой все основания.
Интересно, что первые провозвестники учения Шеллинга в России
были профессор физиологии (В.Кавунник-Велланский) и профессор физики,
минералогии и сельского хозяйства (М.Павлов). Хотя в общем ничего
удивительного в этом нет, ибо наиболее впечатляюще на современников
действовала именно теория познания Шеллинга, ее попытка примирить
объективность существования природы с возможностью умозрительного
изучения. Система натурфилософии Шеллинга была первым опытом
универсальных обобщений в области естествознания, потребность в
которых давно назрела, и потому, очевидно, так привлекала натуралистов.
Довольно случайной, хотя и небесполезной, фигурой в русском
шеллингианстве оказался Иван Иванович Давыдов (1794-1864), профессор
философии Московского университета. Его “увлечение Шеллингом” –
скорее дань моде, нежели собственным убеждениям, а труды эклектичны и
95
компилятивны. Начав со здравиц в адрес философии Шеллинга, Давыдов
заканчивает свою гегелевскую карьеру статьей, в которой отстаивает тезис
о невозможности в России не только немецкой, но и никакой философии
вообще, по причине ненадобности. Тем не менее он умел пробуждать
интерес к Шеллингу одним упоминанием о нем, и в этом его значение.
Определенную роль в популяризации идей Шеллинга сыграл
профессор русской словесности в Московском университете, издатель
журнала “Телескоп” Николай Иванович Надеждин, речь о котором еще
будет идти далее.
В Киеве распространению шеллинговских идей способствовали
профессор духовной академии и Университета св.Владимира П.С.Авсенев
(1810-1852) и М.А.Максимович (1803-1873), первый университетский ректор
и профессор словесности. В Харькове философию Шеллинга
“исповедовали” профессора А.И.Дудрович (1782-1830) и И.Х.Кронеберг
(1788-1838).
Университетское шеллингианство сыграло значительную роль в
распространении идей немецкого идеализма в России, подготавливая почву
для гегелевской философии. Тем не менее значимость отечественных
шеллингианцев тех лет не исчерпывается только преподавательской
деятельностью. В русском шеллингианстве родилась такая специфическая
форма существования философии, как “философский кружок”, сыгравшая в
30-40-е годы неоценимую роль в становлении и развитии “русского
гегелизма” и самостоятельного философствования.
Возникновения – связано с особенностями той духовной атмосферы,
которая сложилась в России к началу двадцатых годов прошлого века. В
1817 году Министерство народного просвещения было объединено с
ведомством духовных дел, дабы христианское благочестие всегда служило
основой истинного просвещения. Образованный при министре “ученый
комитет” с небывалым рвением принялся за “водворение благочестия” в
народном просвещении. Смысл его деятельности заключался в том, чтобы
оградить систему образования в России от тлетворного влияния Запада, а
философию – от “опаснейших” германских учений с их “адской тайной”,
водворив в ее основание Послания апостола Павла к Колоссянам и к
Тимофею [19, с.344-350]. Результат не заставил себя долго ждать. По
российским университетам прокатилась ставшая впоследствии
традиционной волна “изгнаний” и “разгромов” (особенно пострадали
Казанский и Санкт-Петербургский университеты). Из Харьковского
университета был изгнан И.-Б.Шад, виновный в следовании “новейшей
германской философии”. Из Санкт-Петербургской духовной академии
удалили профессора философии Феслера, который придерживался
“зловредной Кантовой системы” [20, с.16]. Из университета выдворен
А.И.Галич. Свирепствует цензура. Осуждены и изъяты “из
употребления”“Логические наставления” Лодия, “Естественное право”
Куницына, “Метафизика” Лубкина и др. “Логика” безобидного профессора
И.И.Давыдова, насквозь пропитанная “богопротивным учением Шеллинга”,
таящим “вольнодумство и разврат”, до того напугала М.А.Магницкого,
одного из наиболее рьяных “просвещенцев” тех лет, что побудила его
96
обратиться к министру с официальной запиской (1823), содержащей
требование вообще изъять философию из преподавания.
Где же могли пытливые юношеские умы, опьяненные воздухом с
Запада, с новой силой повеявшего после триумфа 1812 года, искать ответы
на “проклятые” вопросы, откуда должны были черпать хотя бы крупицы
знаний? Можно изгнать профессоров, разрушить университеты, сжечь книги
– но как уничтожить тягу к “любомудрию” у тех немногих, кто чувствует себя
одиноким среди царящего невежества. Потребность в духовном общении
притягивала этих одиночек друг к другу, заставляла их объединяться и
сплачиваться. Только в кругу подобных себе ищущих можно было найти
сочувствие и поддержку, обменяться мыслями, поделиться знаниями. В
начале двадцатых годов кружки в России еще немногочисленны, но в
тридцатые и сороковые – практически повсеместны, от столицы до глухой
провинции. Наряду с“официальной” философией, постоянно
регламентируемой и контролируемой, философские кружки становятся
важнейшей формой “бытия” философии, ее “живой жизнью”. Для русской
мысли ХIХ века они были той школой, в которой в муках, в спорах, в
словесных баталиях рождалось ее самосознание.
“Шеллингианские кружки – исторически первая такая школа. В 1822
году в Москве вокруг Семена Егоровича Раича (Амфитеатрова) (1792-1855),
поэта, журналиста, педагога, стихийно складывается литературный кружок
(Ф.И.Тютчев, Н.В.Путята, кн. В.Ф.Одоевский, В.П.Титов, С.П.Шевырев,
М.П.Погодин, А.И.Кошелев и др.). “Тут изящная словесность стояла на
первом плане, – вспоминал А.И.Кошелев, – философия, история и другие
науки только украдкой, от времени до времени, осмеливались подавать свой
голос” [21, с.50-51].
Для нас значительно интереснее сугубо философский кружок юных
приверженцев шеллингианства, объединившийся, дабы заменить “вредное”
влияние французского материализма благотворным немецким идеализмом
[22, с.110]. В историю этот кружок вошел как любомудров” (1823), став
“первым опытом философского общения” [1, с.70]. Общество “собиралось
т а й н о , – пишет в своих “3аписках” А.И.Кошелев, – и об его существовании
мы никому не говорили. Членами его были: кн. Одоевский, Ив.Киреевский,
Дм.Веневитинов, Рожалин и я” [21, с.51]. Тут господствовала немецкая
философия, то есть Кант, Фихте, Шеллинг, Окен, Геррес и др. “Тут мы
иногда читали наши философские сочинения, но всего чаще и по большей
части беседовали о прочитанных нами творениях немецких любомудров.
Начала, на которых должны быть основаны всякие человеческие знания,
составляли преимущественный предмет наших бесед... Мы собирались у
кн. Одоевского... Он председательствовал, а Д.Веневитинов всего более
говорил и своими речами часто приводил нас в восторг” [21, с.5]. В 1823
году члены общества решили издавать журнал, специально посвященный
пропаганде немецкого идеализма, и в следующем году осуществили свое
намерение. Сборник “Мнемозина” (редакторы В.Одоевский и
В.Кюхельбекер, при участии профессора М.Г.Павлова) просуществовал до
восстания декабристов (1825) и больше не возобновлялся. В 1826 году
членами того же кружка был основан новый журнал – “Московский вестник”,
97
но к тому времени кружок как сплоченная группа людей, имевших общие
цели, уже распался. Одоевский и Веневитинов, бывшие “душой” кружка,
уехали в Петербург (где Веневитинов вскоре умер в возрасте 22 лет),
поэтому во главе журнала пришлось поставить М.Погодина, “чуждого в
сущности и шеллингианства, и философии вообще” [22, с.113]. Задуманное
не состоялось, и в 1831 году журнал закрылся.
Двухлетнее существование “Общества любомудров” оставило
заметный след в русском сознании двадцатых годов. Посвятив себя
распространению идей немецкого идеализма в родном отечестве,
любомудры исподволь прокладывали дорогу гегелевской философии, уже
спешившей сюда.
Русское шеллингианство “не было... творческим движением мысли”
[1, с.70]. В двадцатые годы Россия лишь познакомилась с Шеллингом.
Осмысливать его творчески она начала позднее (славянофилы,
В.С.Соловьев, религиозные философы начала ХХ века), однако само
осмысление не состоялось бы без той поры ученичества, без которого не
может родиться самостоятельное мышление. На первых порах русские
усвоили не систему Шеллинга как таковую, а ее отдельные мысли, отрывки,
фрагменты. Но и усвоенного было достаточно, чтобы задуматься над путями
собственного философского развития, начать искать и действовать. России
нужна своя философия – вывод, сделанный Д.Веневитиновым и еще в 1826
году, вывод, свидетельствующий о нарождающемся движении русской
мысли. Приближалась пора пробуждения...
Литература
1. Бердяев Н.А. Русская идея // О России и русской философской культуре.
Философия русского послеоктябрьского зарубежья. – М., 1990.
2. Киреевский И.В. О необходимости и возможности новых начал для философии //
Критика и эстетика. – М., 1979.
3. Чижевский д.И. Гегель в России. – Париж, 1939.
4. Розанов В.В. Заметки о важнейших течениях русской философской мысли о связи
с нашей переводной литературой по философии // Вопросы философии и
психологии. – 1890. – 3\23.
5. Введенский А.Я. Судьбы философии в России // Очерки истории русской
философии. – Свердловск, 1991.

<< Предыдущая

стр. 17
(из 42 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>