<< Предыдущая

стр. 23
(из 42 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

2. Гадамер Г.-Г. Истина и метод. – М., 1989.

126
3. Хайдеггер М. Тезис Канта о бытии // Философия Канта и современность. – М.,
1976.
4. Киссель М.А. Реконструкция философских концепций как методологическая
проблема // Философские науки. – 1987. – №3.
5. Бахтин М.М. Смелее пользоваться возможностями // Новый мир. – 1970. – №11.
6. Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. – М., 1991.
7. Хайдеггер М. Слова Нищие “Бог мертв” // Вопросы философии. – 1990. – №7.
8. Баткин Л.М. Два способа изучать историю культуры // Вопросы философии. –
1986. – №12.
9. Библер В. С. История философии как философия (К началам логики культуры) //
Историко-философский ежегодник. – М., 1989.
10. Іщенко Ю. Класичне і некласичне в філософії Маркса // Філософська і соціологічна
думка. – 1996. – №1-2.
11. Андрос Е.И. Категориальный способ постижения культурной преемственности //
Категории философии и категории культуры. – К., 1983.




127
УДК 130: 180
В.Ю. Даренский

ДИАЛОГИЧЕСКАЯ ПРИРОДА СПОНТАННОСТИ В
ПРОЦЕССАХ ПОЗНАНИЯ

В статье расcматривается природа спонтанности познания в различных
сферах культуры и показана диалогическая сущность спонтанности
познавательных процессов. Ист. 9.
Наличие элемента спонтанности в процессах познания очевидно и
общепризнано. Однако при исследовании этот элемент, как привило,
рассматривается исключительно как «субъективный фактор»
познавательных актов. Логический анализ становления и обоснования
новообразованного знания обычно как раз и ставит себе задачу
ретроспективно элиминировать элемент спонтанности из реального
познавательного действия, в частности, процессов открытия и обоснования,
т.е. конституирования и теоретической экспликации нового содержания
знания. Элементу спонтанности, истолкованному как привходящий,
«субъективный» фактор, как форма, якобы случайная для нового знания,
обычно отказывается в собственной логической значимости и онтологии.
Новое содержание знания, рассматривается, с одной стороны, как
результат последовательного рассуждения в рамках старой системы знаний
и представлений о предмете, а с другой, – как результат внезапного
«озарения», спонтанного «скачка» из старого к новому. Но именно в рамках
этого «скачка» и складывается новая предметность знания, вскрывающая
объективную логику вещей. Но в таком случае мы уже не имеем права
рассматривать его как привходящий «субъективный» фактор нового знания,
как всего лишь случайную форму его становления. Таким образом, можно
сформулировать следующее предположение: элемент спонтанности в
процессах познания есть тот элемент логического конституирования и
смыслового освоения нового содержания знания, который невозможен в
рамках предшествующей ему системы знаний о предмете, несмотря на все
накапливающиеся там предпосылки, ибо элемент нового a priori не может
быть элементом этой системы. Сформулированный тезис имплицитно
содержит в себе два более конкретных утверждения: 1) спонтанный процесс
смыслообразования и конституирования предметности нового знания
обладает своей имманентной логикой, отличающейся от привычной логики
последовательного логического рассуждения; 2) спонтанный процесс
смыслообразования и конституирования предметности нового знания является
развертыванием каких-то более глубоких детерминаций познавательного
мироотношения, чем непосредственно осознаваемые его принципы и
формы. Таким образом, внутренняя, естественная спонтанность протекания
познавательных процессов отнюдь не является чем-то исключительно
иррациональным и выходящим за рамки методологического истолкования.
Наоборот, именно она как раз и дает своебразный «ключ» к пониманию
познания как одной из универсалий человеческого бытия. Наш

128
окончательный тезис состоит в том, что познание есть одна из форм
диалогического отношения человека к миру, – и вследствие этого познание
спонтанно по самой своей природе, ибо в диалоге его результат всегда в
конечном счете непредсказуем.
Основным препятствием для применения категорий спонтанности и
диалога при анализе процессов познания является представление, будто
спонтанность как таковая есть противоположность закономерности, а диалог
локализирован в области неформальных субъект-субъектных отношений. И
отсюда кажется непонятным, каким образом объективные закономерности
могут познаваться посредством того, что им по сути противоположно. Однако
для такого представления нет оснований. Этимологически понятие
спонтанности является производным от латинского глагольного сочетания se
ponere – «полагать себя», «самополагаться» (оно однокоренное слову pontus
– «мост», дословно – «положенный»). Таким образом, внутренняя форма
слова «спонтанность» указывает только на самополагание и
самопроизвольность, т. е. на необусловленность ближайшими причинами и
условиями, которая в то же время является конструктивной, – полагающей
нечто, чего раньше не было. Если исходить из презумпции закономерности
всех явлений и процессов объективной действительности, то категория
спонтанности как «необусловленности ближайшими причинами и условиями»
не будет противоречивой, т.к. в спонтанности может проявлять себя
закономерность иного плана, не связанная с ближайшими условиями, но
связанная с причинами и условиями более отдаленного, фундаментального
порядка.
Таким образом, категорией, противоположной по сути категории
спонтанности, является категория «непосредственной обусловленности»,
но отнюдь не категория закономерности; саму же спонтанность можно
категориально определить как «конструктивную необусловленность» или
«необусловленную конструктивность», имея в виду, что речь идет лишь о
необусловленности ближайшими наблюдаемыми условиями, но отнюдь не
фундаментальными закономерностями той или иной сферы
действительности, где эта спонтанность возникает. Спонтанность
представляет собой своего рода «вклинивание» закономерностей более
фундаментального порядка в поле действия закономерностей производных,
– и по отношению к последним это может выглядеть и восприниматься как
их «нарушение». Кроме того, исходное значение слова «спонтанность»
вовсе не предполагает его связи и, тем более, тождества с понятием
«бессознательности», что весьма характерно для современной трактовки
спонтанности. Точно так же и этимология слова «диалог» отнюдь не
предполагает того релятивизма и субъективизма, с которым часто
ассоциируется диалогическое общение в современном сознании. Наоборот,
дословное значение (??? – «через, посредством»; ????? – «слово, речь,
смысл, закон») предполагает отнесение к некой общности смысла и речи, к
некому «общему знаменателю», в контексте которого только и может
возникнуть разнообразие «точек зрения». Таким образом, «Диалог» в его
исконном смысле есть такой режим речи и мышления, при котором все его
элементы оказываются причастными некоторой предельной всеобщности,
129
способной вместить любое многообразие смыслов. Очевидно, это и есть
режим наиболее продуктивных познавательных действий.
В дальнейшем анализе мы исходим из двусоставной модели
познавательного действия: предметно-экспериметальные действия +
мыследеятельность. Последняя, в свою очередь, распадается на: 1) усвоение
основной и сопутствующей информации о предмете, цели и методах
познавательного действия; 2) предварительная рефлексия (обнаружение
проблемы + продумывание возможных путей ее разрешения); 3) момент
понимания (обнаружение / конституирование новой предметности знания +
смыслообразование); 4) объяснение нового содержания (предметность +
смысл) знания, т.е. экспликация его в общезначимой и общепонятной форме.
Элемент спонтанности так или иначе присутствует на всех четырех этапах, но
доминирует он в третьем, в акте первичного понимания (открытия новой
предметности знания). Момент возникновения нового содержания знания как
таковой вовсе не следует с необходимостью из первых двух. Наоборот,
«нормальным» является как раз противоположный случай, когда
рассмотрение вопроса остается в рамках готовых представлений,
«подтверждает» их. В явлении обнаруживается только то содержание,
которое изначально «вложено» в него смысловой интенцией субъекта. Это
можно назвать «нулевым циклом понимания» – не в том смысле, что
понимания нет как такового, но в том, что нет прироста понимания как
открытия нового содержания знания. Герменевтический круг замкнут, всякая
проблемность редуцируется к изначальным смысловым презумпциям и
объяснительным моделям. Классическим для нашего времени примером
такой ситуации являются неудачные попытки выйти за рамки материализма:
человек, постоянно сталкиваясь с очевидным наличием идеальных объектов
и целостной сферы духовного бытия, но не имея моделей понимания,
позволяющих их идентифицировать с некоторой самостоятельной сферой
реальности, все умственные силы бросает на то, чтобы представить их для
себя как «всего лишь особую форму той же самой материи», не замечая всей
логической абсурдности и моральной недоброкачественности такого занятия.
Парадокс заключается в том, что для открытия новой, ранее неосознаваемой
сферы реальности, часто достаточно небольшой доли тех усилий, которые
требуются на то, чтобы ее не замечать, но человек, в силу некоторых свойств
своей природы, часто предпочитает тратить огромные силы впустую, чем
потратить их меньше, но с умом. Однако это вполне объяснимо, ведь
необходимым условием нового понимания (понимания как открытия новой
предметности знания) является элемент некоторого «самоотречения»,
самопроблематизации мыслящего разума: должны быть поставлены под
вопрос сами средства, стереотипы и установки нашего восприятия и
осмысления реальности, в противном случае новая предметность знания
вообще не может быть обнаружена как таковая. Эта самопроблематизация
всегда имеет какие-то внешние, т. е. принудительные для нашего мышления
предпосылки, но никогда не может быть ими полностью предопределена,
детерминирована, поскольку имманентным свойством разума является
действование в соответствии со своими внутренними (осознанными или
неосознанными) детерминациями. Перманентная борьба двух рядов
130
детерминаций в рамках единого познавательного действия определяет
непредсказуемость его как текущих, так и окончательных результатов, – их
спонтанное, т. е. не обусловленное ближайшими эмпирическими причинами,
конструктивное происхождение.
Обычному, редуктивному типу мыслительной ситуации, когда
понимание носит исключительно воспроизводящий, формальный,
ритуализированный характер, противостоит противоположный тип, который
можно определить как эксдуктивный (от лат. ex-ductio – «выведение за
рамки чего-либо»). Именно он несет в себе элемент открытия новой
предметности и нового содержания знания, «выводя» его за рамки
«нулевого цикла понимания», т.е. простого воспроизведения готовых
объяснительных моделей. В переходе от первого типа ко второму могут
действовать как внутренние, так и внешние факторы познавательного
усилия. Такой внутренний фактор, как наличие смысловых презумпций,
vorurteilе («предсуждений») – основная предпосылка редуктивного типа
понимания. Однако другой внутренний фактор, который можно назвать
экзистенциальным, – стремление человека к непознанному, загадочному,
«усталость» от общепринятых мнений, – есть основная предпосылка
эксдуктивной ситуации. Но она, в свою очередь, чаще всего
актуализируется внешними факторами – очевидностью фактов,
необъяснимых в рамках принятой теории или мировоззрения в целом;
противоречивостью самой этой теории или мировоззрения и т. д. Таким
образом, имеет место взаимная обусловленность вешнего и внутреннего
факторов, но определяющим является в конечном счете последний: ведь и
факты, и противоречия существуют объективно, и лишь от человека
зависит, захочет ли он их увидеть, осознать.
Открытие возникает в результате конструктивного «скачка» от исходно
данного к некоторой новой ситуации, внутри которой исходная
проблемность оказывается (хотя бы условно, в рамках принятых
допущений) разрешенной. Именно в этом «зазоре» конструктивного усилия,
«скачка», обнаруживается спонтанность как самополагание мысли, лишь
отчасти обусловленное её исходными, заданными условиями. Открытие, с
одной стороны, есть результат обоснования (экспериментальная
верификация, «вписывание» в существующую систему знания и т.д.), а с
другой – его исходный пункт и основной предмет. Диалектическое
отношение открытия и обоснования обусловлено тем, что обоснование
«изменяет, и порой весьма существенно, обосновываемое духовное
образование, наделяет его наделяет его новыми характеристиками и
свойствами. Обосновываемое в том виде, в каком оно выступает в конце
процедуры, всегда имеет, по крайней мере, одну новую характеристику,
какой у него не было в её начале. Иными словами, всякий обсновательный
акт принципиально конструктивен, он представляет собой средство
формирования, созидания обосновываемого духовного феномена» [9,
с.160]. Таким образом, обоснование не сводится к процессу
экстериоризации, экспликации открытия на символическом языке, принятом
в данной сфере культуры, но представляет собой «поле» развёртывания
открытия. Обоснование есть одновременно и самополагание («se ponere»)
131
определённой конструктивной модели новой предметности знания, и
экспликация её внутренних закономерностей. Оно не только «вбирает» в
себя всю спонтанность открытия, но и добавляет к ней свою собственную.
Последняя имеет место в процессе свободного отбора и соединения
отдельных элементов обоснования и доказательства, уже имевшихся в
тезаурусе данной сферы познания, таким образом, чтобы новое знание
оказалось «прозрачным», доказуемым и не противоречащим его
фундаментальным принципам. Каждый из этих элементов (например, в
науке–теорий, законов, методов) изначально считается обоснованным, но
их связь и последовательность в рамках обоснования нового знания не
задана изначально, она только возникает, создаётся впервые в самом же
процессе обоснования, т.е. оказывается одной из составляющих нового
знания. Отбор, взаимосвязь и последовательность элементов обоснования
знания конструктивны и не обусловлены самим по себе содержанием этих
элементов, уже имевшемся до открытия и обоснования нового знания, т.е.
существует специфическая спонтанность обоснования, отличная от
спонтанности открытия, хотя и тесно переплетённая с последней.
Открытие и обоснование происходят, как правило, на разных «языках»
и в соответствии с разными логиками. «Двуязычие» и «двулогичность»
познавательного действия, наличие в нем «внутренней» и «внешней»
сторон, в общем виде отражаемые в понятиях открытия (понимания) и
обоснования (доказательства), есть исходная данность, позволяющая
понять возникновение феномена спонтанности. Действительно, поскольку
«между логическими принципами и реальными процессами мышления не
существует четко выраженного соответствия, как нет такого соответствия
между правилами грамматики и речевым поведением» [1, с.162]; поскольку
между «внутренней» и «внешней» логиками и языками познания нет
однозначного соответствия и непосредственой взаимной обусловленности,
то переходы с одной на другую (от понимания к обоснованию, и обратно),
составляющие процесс познавательного действия, должны быть
спонтанными в своей основе. Именно поэтому открытие и обоснование в
равной мере носят спонтанный характер. Тем не менее, «ключ» к феномену
когнитивной спонтанности ближайшим образом лежит именно в открытии
как первоисточнике самополагания новых смыслов и новой эмпирии, через
эти смыслы усматриваемой. Хорошую феноменологию спонтанных
процессов познания дают М.К. Мамардашвили и А.М. Пятигорский: «Когда
мы мыслим, мы не имеем никаких гарантий, что данная мысль или мысль
вообще «придёт» нам в голову. Когда она пришла нам в голову, мы можем
постфактум развернуть её как какую-то структуру, в том числе структуру
логических выводов… Только постфактум она приобретает черты какой-то
необходимости, в том числе логической, и только на уровне рефлексии мы
развёртываем такого рода порядок в структуру, в которой есть какое-то
движение от элемента Х к элементу ?, от элемента ? к элементу ? во
времени… С переходом на уровень рефлексии и с дублированием
некоторого спонтанного процесса сознания на рефлексивном уровне
строятся какие-то особые условные конструкции... контролируемого
повторения и воспроизведения того, что было прежде спонтанным и
132
неконтролируемым» [8, с.152-153]. Эти рефлексивные конструкции, модели
мысли, полученные в результате обработки результатов спонтанного
познавательного действия (перевода его с языка открытия на язык
обоснования), в свою очередь, «оседают» в тезаурус традиций познания и
культуры в целом.
«Окрытие» как таковое представляет собой общекультурный
феномен: им является любое приращение знания, независимо от характера

<< Предыдущая

стр. 23
(из 42 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>