<< Предыдущая

стр. 24
(из 42 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

последнего (научное, художественное, нравственное, духовное и т. д.). О
наличии «знания» как такового можно говорить тогда и только тогда, когда
имеет место опосредование отношения человека к некоторому фрагменту
реальности его идеально-конструктивной моделью, независимо от природы
и происхождения этой модели. (Это может быть и теория, и идеологическая
конструкция, и художественно-образная система, и миф, и т.д.). Но до
настоящего времени исследования внутренней логики открытия велись в
основном на материале истории науки. Среди известных нам концепций
логики открытия наиболее содержательной и плодотворной для понимания
открытия как общекультурного феномена является, на наш взгляд,
концепция Б.М. Кедрова. Предпосылкой открытия, по Б.М. Кедрову,
является стадия индуктивных обобщений, восхождения от единичного к
особенному, когда обнаруживается группа фактов, необъяснимых в рамках
принятой теории (или, добавим, культуры, идеологии, мировоззрения в
целом) и выделяется ряд конкретных свойств, которые и не позволяют дать
им стандартные объяснения. Следующей, уже не эмпирической, а
логической предпосылкой открытия является возникновение так
называемого «барьера», который состоит в отсутствии оснований перехода
от особенного ко всеобщему, т.е. объяснения группы явлений как
проявления всеобщей закономерности, что требуется самою сутью научного
мышления. Логическая суть «барьера» скрыта за его психологической
«упаковкой» в сознании исследователя, поэтому Б.М. Кедров определяет
характер «барьера» как синкретический, «познавательно-психологический».
Ключевой идеей концепции Б.М. Кедрова является утверждение, что
«барьер» никогда не преодолевается «в лоб», в соответствии с линейно-
последовательной логикой выводов и доказательств, но с некоторого
«трамплина», который «как бы переводит мысль ученого с прямого пути…
который перекрыт барьером, на боковой путь… перевод мысли ученого с
прямого пути на окольный… осуществляется посредством своеобразной
«подсказки», вызванной движением мысли по ассоциации и наводящей
мысль на то, что скрыто за барьером. Такую «подсказку» осуществляет
некоторый посторонний процесс, являющийся совершенно внешним по
отношению к данному познавательному процессу» [3, с.124]. Эти два
изначально независимых друг от друга процесса (и две различные
предметные области объективной реальности, в которых они протекают)
«как бы пересекаются … и в месте пересечения обоих процессов
совершается научное открытие (точнее, здесь оно начинается)… Каждый из
двух процессов, которые случайно пересеклись…, представлял собой
необходимый ряд событий, совершенно независимый от другого процесса.
Случайность возникла, таким образом, в месте пересечения двух
133
необходимых, независимых между собой рядов событий». [Там же, c.125].
Ассоциация двух независимых процессов и соответствующих предметных
областей реальности означает, что «в действие вступает интуиция в
качестве особого логического приема непосредственного, причем
самопроизвольного умозаключения. В точке пересечения двух независимых
рядов… действие интуиции проявляется с особой силой». Наконец, на
последнем этапе, после «прыжка» через «барьер» от особенных явлений к
усмотрению всеобщей закономерности, их обусловливающей, наступает
последняя стадия открытия, где оно переходит в обоснование, когда «на
первый план выступает дедукция, дедуктивные выводы, которые
извлекаются из сделанного открытия, а затем проверяются на практике»
[Там же, c.126]. То, что с психологической точки зрения выступает как
ассоциация двух различных явлений, с логической – как пересечения двух
независимых причинно-следственных цепочек, имеет также онтологический
и гносеологический аспекты.
Первый состоит в том, что открытие было бы невозможным,
названная ассоциация и пересечение не имели бы объективного,
общезначимого характера, если бы в их основе не лежала сквозная
изоморфность разнообразных явлений самой объективной реальности,
наличие некоторой первоматрицы, в соответствии с которой
структурирована предметность универсума. Только при наличии такой
сквозной изоморфности явлений и процессов разных сфер реальности
сопоставление, аналогия двух предметных сфер может приводить к
открытию закономерности в одной из них путем переноса структурных
свойств с одной на другую. Этот перенос осуществляется в форме
трансцендентальной схемы, «абстрактной наглядности» благодаря
трансцендентальной способности продуктивного воображения. (Очевидно,
подобный перенос невозможен на уровне эмпирически наблюдаемых, а не
идеально-структурных свойств и отношений, – ведь речь идет о разных
предметных областях). Понятие «интуиции» по своей этимологии (от лат.
intus–itio – «вхождение вовнутрь») как раз и означает трансцендирование,
переход от образов эмпирической наглядности к наглядности идеально-
смысловой, к «трансцендентальным схемам», а далее – назад, к
обнаруживанию новых эмпирических экспликаций последних. Научное
открытие является частным случаем общекультурного механизма
приращения смысла, и поэтому структурная схема научного открытия,
описанная выше, может быть путем некоторого обобщения
экстраполирована на все сферы культуры. Можно было бы показать, что
генезис художественного образа, моделей повседневного поведения,
естественного языка, стереотипов общественного сознания и т.д. имеют ту
же самую структуру. Феномен притчи в сакральных текстах – явление того
же ряда: здесь описание законов духовной реальности дается в форме
сюжетов реальности материальной, посюсторонней, между которыми
обнаруживается своеобразная изоморфность.
Во всех случаях приращение смысла имеет в качестве своей
необходимой предпосылки момент инаковости сознания самому себе, когда
оно само себя делает предметом рефлексии, «переоткрытия» и изменения,
134
– и в этом смысле становится своего рода «сверхсознанием». «Инаковость
самому себе» есть, в свою очередь, не что иное, как диалогический режим
его работы, т. е. ситуация, когда оно, во-первых, открыто для всеобщего
логоса, опосредовано им (исконное значение приставки «диа-»), а во-
вторых, становится «диалогичным» и в более новом смысле слова – в
смысле конкретной ситуативной соотнесенности с сознанием другого
человека. Последний аспект, касающийся ситуаций творческого диалога
конкретных личностей в самых разнообразных областях культуры, в
результате которого происходит обмен и взаимное генерирование
продуктивных схем понимания, – в целом достаточно тривиален, хотя и до
сих пор недостаточно исследован. Более фундаментальным и интересным
является вопрос о социально-коммуникативном, а не об экзистенциально-
онтологическом источнике познавательной спонтанности (ситуаций
«сверхсознания»).
Вопрос в том, откуда берутся необусловленно-конструктивные
содержания знания, если их не было в предшествующем знании, и они не
могут быть взяты и непосредственно из предметных ситуаций объективной
реальности по закону герменевтического круга: «Чтобы выразить
наблюдение в языке науки, надо воспользоваться некоторой теоретической
схемой описания… Поэтому каждое наблюдение предполагает
справедливость некоторой теории… Если же наблюдения (эксперименты)
зависят от теории, то каким же образом эксперимент может выполнить роль
критерия истины? Не получается ли в этом случае логический круг: мы
проверяем теорию посредством теории?» – справедливо задается
вопросом В.Н. Костюк [5, с.260]. Характерна его апелляция к естественному,
обыденному языку человека, «мало зависящему как от эксперимента, так и
от теории… И в той мере, в какой наблюдения (результаты экспериментов)
выразимы на этом языке, они независимы от теории и имеют
самостоятельное значение» [Там же, с.261]. При всей очевидной
неудовлетворительности такого решения проблемы в нём наличествует
правильная интуиция о существовании некоторого первичного смыслового
тезауруса культуры, обращение к которому в конечном счёте и позволяет
познавать новые предметные ситуации объективной реальности, с
которыми сталкивается наука (и освоение мира в иных сферах культуры).
Ошибка данного автора, в сущности, была лишь в том, что вместо
содержания первичной смыслосферы он взял одну из частных форм её
предметного бытия – естественно-языковую.
Первичная смыслосфера представляет собой совокупность
символически «кодированных» смыслов человеческой жизнедеятельности
во всех её проявлениях, хранящих в себе совокупный опыт освоения мира и
самоосвоения (освоения своих сущностных сил) человеком. Новыми в
отношении первичной смыслосферы могут быть только: 1) предметные
ситуации познания; 2) формы символического выражения и закрепления
первичных смыслов (архетипов сознания) как результат освоения этих
новых предметностей. Первосмыслы (например, понимание мира как
состоящего из частей и целого, имеющего в себе причины и следствия и
т.д.) приобретают новое предметное воплощение, но сами по себе остаются
135
неизменными. То же самое происходит и с более сложными, комплексными
первично-смысловыми структурами. Характерным примером
инвариантности последних является переоткрытие принципов
пространственно-временной относительности в физике и космологии ХХ
века: эти принципы лежат в основе как архаического мировосприятия, так и
обыденного и эстетического сознания, но были временно «заблокированы»
ньютоновской физикой, а затем по-новому, на новом предметном
материале обнаружены современной наукой [См.: 7]. Другой, ещё более
новый и характерный пример – возрождение архетипической идеи единой
мировой субстанции («поля») в современной физике [См.: 2]. В последнее
время интенсивным исследованием архетипического, инвариантного базиса
содержаний человеческого познания занимается С.Б. Крымский. «О
потенциале семантического поля культуры, – отмечает указанный автор, –
свидетельствует то обстоятельство, что все значительные научные
открытия (не говоря уже о художественном творчестве) имеют в нем
идейные прообразы (в виде аналогов и догадок). Более того, чем крупнее
научный результат, тем глубже его истоки в духовной подпочве
цивилизации, тем больше прообразов ему предшествует. А
фундаментальные идеи вообще нисходят к сквозным структурам культуры
(или архетипам), которые пронизывают весь массив ее истории. Таковы
идеи атомизма, эволюционизма, симметрии, гармонии, эфира и вакуума,
хаоса и порядка, четырехкатегорности материальных основ явлений
(природных стихий или типов микрочастиц), эвристики целых чисел... и
геометризации физических сущностей и т.д. Разумеется, эти идеи были
научно доказаны в ХІХ и ХХ столетиях, но их прообразы заложены в
семантическом поле культуры и как бы смыслоориентируют пути их поиска»
[6, c.41].
Предсуществование инвариантной символической протоструктуры,
«сети» смыслосферы, осваиваемой человеком в разные времена по-разному,
составляет ту глубинную онтологическую предпосылку, структуру
познавательного мироотношения, которая определяет саму возможность
когнитивной спонтанности и в связи с которой последняя получает своё
сущностное объяснение. Именно иерархичность, «многослойность»
смыслосферы определяет неизбежность переходов и «скачков» с одного
уровня ее содержания на другой в процессе поиска смысловых моделей для
новой предметности познания. Не видя возможности объяснения
закономерностей этой новой предметности в рамках ближайших моделей
(например, научной теории или рабочей гипотезы), сознание движется далее
в глубину смыслосферы, привлекая к объяснению новых феноменов более
фундаментальные её слои – вплоть до общих мировоззренческих
предпосылок. Модели понимания объективной предметности представляют
собой определённые смысловые комплексы в виде схем «абстрактной
наглядности», а по отношению к живому процессу мысли выступают в
качестве структур-«аттракторов» [4, с.111]. В промежутках между ними мысль
не имеет за что «зацепиться», и она движется от «не срабатывающих»
аттракторов более частного порядка (общепринятых теорий, рабочих гипотез)
сначала к аттракторам того же уровня, но альтернативным первым; затем
136
(если и эти не «сработали») – к более фундаментальным. В пределе может
не сработать не только рабочая гипотеза, индивидуальное мнение,
общепринятая теория и даже общенаучная и общекультурная парадигма, но
и мировоззрение в целом, вся картина мира, онтология и система ценностей
исследователя. Движение, начавшееся с попытки объяснения одного-
единственного факта, может заканчиваться мировоззренческой
трансформацией.
Это движение имеет спонтанный характер сразу в двух отношениях.
По отношению к объяснению частной предметности познания происходит
«вторжение» проблематики более высокого порядка (парадигмального и
мировоззренческого), что непосредственно не обусловлено этим частным
вопросом познания. Последний оказывается лишь поводом, «пусковым
механизмом» для неё, но не жесткой и однозначной причиной (чаще всего
наблюдаются редуктивные ситуации, когда отдельные необъяснимые
факты либо не признаются, либо игнорируются, либо «затираются»
псевдообъяснениями). По отношению к фундаментальным установкам
познания (мировоззренческим и парадигмальным) происходит вторжение
конкретики, воплощающей в себе какие-то смыслы и предметности, не
освоенные и непонятные в рамках этих установок. Нет никакой строгой
необходимости на столь фундаментальном уровне считаться с какими-то
отдельными противоречащими фактами – намного проще объявить их легко
объяснимыми (редуктивная ситуация), либо вообще не существующими
(списать на подтасовки, неточности и т.п.). Здесь также имеет место лишь
повод, но не причина; не жёсткая необходимость, но лишь стимул,
возможность перехода к фундаментальной рефлексии. Таким образом,
культурно-онтологической предпосылкой спонтанности и диалогизма
процессов познания является иерархическая структурированность знания (и
смыслосферы в целом), при которой переход от одной модели объяснения
конкретной предметности к другой предполагает скачок на уровень знания и
смыслов более фундаментального порядка; и, наоборот, рефлексия этих
уровней опосредована скачком к эмпирическной фактуре проблем. Оба
скачка носят недетерминированный и диалогический характер, предполагая
свободный отказ от редуктивной установки понимания.
В этом контексте становится понятнее тезис о спонтанности как
«сверхсознании». Действительно, как видно из записанных выше
процессов, момент спонтанного скачка представляет собой резкое
расширение поля сознания, охватывание и сопоставление им уровней,
которые обычно мыслятся по отдельности, т.е. момент со-знания в
буквальном смысле слова. Приставка «сверх-» здесь использована лишь
для обозначения выхода за рамки рутинных состояний сознания, когда оно
интенциально замкнуто на какую-то одну достаточно узкую и однородную
предметность. О «бессознательности» же спонтанных процессов познания
следует говорить только в том смысле, что эти скачки, как правило, не
бывают результатом намеренного сопряжения разных уровней познания, но
чем-то стихийным. Причём среди сопрягаемого могут оказаться и
компоненты, не прозрачные для понимания, некие «черные ящики» мысли, но
оказывающиеся в конечном счёте продуктивными, содержательными,
137
составляющими рефлексии. Об этом справедливо писали Е.Н. Князева и
С.П. Курдюмов: «В качестве аналога хаоса в когнитивных процессах можно
истолковать разнообразие элементов знания, составляющих креативное поле
поиска, разнообразие испытываемых ходов развертывания мысли…
Активное допущение даже «глупых» действий и идей есть механизм выхода
за пределы стереотипов мышления… Абсурд – это тайная кладовая
рационального, его стимул и его потенциальная форма. Умная мысль
рождается из глупости, рациональное из абсурда, порядок – из беспорядка»
[4, c.113].
Прохождение через «точку абсурда» есть тот момент
«самопожертвования», самопроблематизации познающего разума, без
которого, как уже было сказано, невозможен переход к новому знанию, и
тем более, к новому мировоззрению, – но момент, отнюдь не означающий
умаление разумности познавательного действия. Наоборот, в способности к
свободной самопроблематизации, к постановке самого себя под вопрос
заключается высшее достоинство, благородство и мощь разума. Можно
сформулировать особый императив «предельной» разумности: «Всегда
мысли так, чтобы под вопросом оказывались не только факты и
закономерности эмпирического мира, но и твои собственные
познавательные формы, методы, идеи, установки и мировоззрение в
целом». Режим предельной самопроблематизации разума вместе с тем
представляет собой и максимальмую включенность в ситуацию диа-логоса,
поскольку именно в этом режиме сознание максимально открыто для
всеобщего логоса как сферы универсальных, предельных оснований
всякого знания.
Краткое рассмотрение “механизмов” спонтанности в процессах
познания позволяет выделить по крайней мере три типа диалогичности,
лежащих в ее основании. Первый, наиболее фундаментальный тип связан с
исконным значением слова “диалог” и состоит в необходимой
опосредованности новообразований в любой конкретной области знаний
архетипической протоструктурой человеческого сознания и его объективных
предметностей. Второй и третий соответствуют современному, вторичному
пониманию “диалога” как опосредованности другим сознанием. Это, с одной
стороны, диалогизм внутри сообщества людей, чьи познавательные усилия
развиваются в одной или близких областях, благодаря которому каждый из
них получает “подсказки” в преодолении познавательных “барьеров”. С
другой стороны, это диалогизм внутри сознания одного познающего

<< Предыдущая

стр. 24
(из 42 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>