<< Предыдущая

стр. 22
(из 41 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

мента его жизнь становится открытой тому, что мы можем назвать «поро­
ждением собственных смыслов существования».
Но вглядимся пристальней в иерархию усложняющихся человеческих
смыслов. Ведь и «выжить во что бы то ни стало» при его осуществлении
обеспечивает осуществимость «меня любят». А последнее, по Маслоу, ста­
новится условием осуществления нашей устремленности к свободе и
самореализации. Теперь попробуем задать себе еще один вопрос, вопрос,
который, возможно, не задавал себе Маслоу: а зачем индивидуальная ди­
намика человеческих смыслов в конечном итоге приводит к человеческой
потребности в самореализации (которая очень часто не может быть реали­
зована без актов свободного противостояния социальным табу)? На этот
вопрос мы и попробуем дать ответ в данной работе.
Итак, поставленный в жесткие условия выживания человек (ему не­
чего есть и пить, его преследуют, чтобы убить), не хочет ничего иного, кро­
ме «выжить» (исключения все же есть, но поскольку они являются исклю­

122
чениями, речь сегодня не о них). Его сиюминутную задачу составляет
«сохранить себя здесь и сейчас». Его «бытие-в-мире» сужается в такие мо­
менты до крошечного «здесь и сейчас мгновения» и все его физические и
духовные силы направлены на сохранение своего физического «быть-в-
мире». Однако рано или поздно время выживания заканчивается. Жизнен­
ным кульминациям приходит конец. Приходит «время подумать». И наше,
избежавшее опасности смерти «Я», уже устремлено к иному. В такие мо­
менты оно, наше «Я», уже уверено в том, что завтра, а, возможно, и после­
завтра, не останется голодным или смертельно раненным. Его успокоивша­
яся память открывает перед ним горизонты его прошлого, а отсюда и гори­
зонты его вероятностного будущего. Оно, наше «Я», уже сытое и не бояще­
еся, окруженное опекой цивилизации, вдруг вспоминает: «А почему меня
не любит Н…ская?». И здесь же этот вопрос переводится в плоскость ве­
роятностного будущего: «Я хочу, чтобы Н…ская меня любила». И тем са­
мым оно, наше «Я», выказывает свое жгучее желание быть укорененным в
душе Другого.
Это жгучее, почти никогда не осознаваемое эгоцентрическое желание
«укорениться» в будущее через плотскую любовь, через детей, через ощу­
щение своей необходимости только и только Н…ской, может приобретать
почти патологическую форму. Что есть ревность как не эгоцентрически без­
думное желание укорениться в Другом: эгоцентрическое потому, что кроме
себя оно никого не видит; бездумное потому, что не доходит до простень­
кой мысли о том, что «ревнуя, мил не будешь», т.е., скорее всего, не «оста­
вишь корней» в душе Другого.
Такая, освященная эгоцентризмом любовь, напоминает нам о том, что
давным-давно совершил Герострат: его патологическая устремленность уко­
рениться, вцарапаться, впечататься в будущее Культуры, остаться в его па­
мяти, игнорировала даже его элементарную тягу к жизни. Она не знала ни
чужих желаний, ни чужих устремленностей. Она не «догадывалась» и об
иных, более человеческих способах укоренения в мир и его время.
Но что происходит потом, после того, как человек, в силу пока еще не
известных причин, сумеет насытиться тем, что мы называем любовью (не
каждому дано добраться до этого состояния «насыщенности»; есть люди,
демонстрирующие в этом отношении феномен «бездонной бочки» – они
«приговорены» вечно, подчиняясь собственному эгоцентризму, требовать
от Другого новых и новых свидетельств любви) сумеет «понять», что ни
физическая любовь, ни любовь одухотворенная, ни, тем более, любовь
платоническая (но в любом случае любовь к единственному Другому, не
дает таких смысловых дивидендов «укорененности», какие дает самоактуа­
лизация. Та самоактуализация, которая является самым мощным и чело­
вечным движителем человеческой активности.
Самоактуализация невозможна без индивидуальной свободы. Она и
является проявлением этой свободы, которая позволяет человеку реализо­
вывать все свои, ранее увязавшие в личных и социальных предрассудках,
потенции. Разве не самоактуализировались, а если так, то и не укоренялись
во время, многие и многие из тех, чьи имена мы сегодня очень хорошо знаем,

123
на чьей самоактуализации построена история человеческой Культуры. И мы
сейчас, вовсе не говорим о том, какими бывают конкретные способы челове­
ческого укоренения в культуру (а ведь только через Культуру человек может
остаться во времени). Мы не говорим и о том, что есть этически оправдан­
ные способы укоренения, а есть – этически неоправданные (но это лишь
«этически» – ведь перед лицом «безразличной» природы все события жизни
живого окрашены в один и тот же цвет, имени которого мы с вами не знаем).
Однако мы пока не говорим о том, что мы живем в Культуре, и в этом наша
сила и наша возможность. Мы не говорим, но пока лишь подразумеваем –
этика как порождение Культуры есть то, благодаря чему осуществится буду­
щая человеческая Культура.
Мы лишь говорим – укоренение, как «стимул к человеческой жизни»
является, осознается ли оно, или нет тем, кто его реализует, реально суще­
ствующим феноменом. И Культуре не обойтись без «укорененных». Она за­
квашена на их укорененности. Что есть философия без Аристотеля? Что
есть физика без Ньютона? Что есть литература без Шекспира (помните:
«To be or not to be»?; и мы ведь еще не до конца разгадали значение этих
шести загадочных слов). Попробуйте вычеркнуть их имена из социальной
памяти, и вы поймете – это возможно только с гибелью самой Культуры.
Но что есть эта укорененность в мир, которой, осознаваемо или не­
осознаваемо, биологически или социально, жаждет все активное, напори­
стое живое? Что она есть как не возможность остаться в будущем, то есть
остаться вообще? Ведь любое будущее, рано или поздно, становится мгно­
вением настоящего, где и происходит трансформация человеческих потен­
ций в будущее.
Но ведь и Адольф Гитлер запечатлен в граните социальной памяти.
В социальной вечности. И кажется отнюдь не слабее, чем многие из вели­
ких гуманистов. «Великий истерик» и поныне остается кумиром многих.
Так почему же его деяния так противны культуре? И почему деяния гу­
манистов так поощряются ею? Ответ, как и вопрос, банальны: фюрер яв­
ляется олицетворением всех проб и ошибок Культуры, проистекающих из не­
способности одного этнического «мы» разглядеть человеческое в другом эт­
ническом «мы» (олицетворением «архаического зверя» в глубинах культурно­
го прогресса). Но есть ли что-либо ценное для нас в Адольфе Гитлере? Разу­
меется. Оно содержится хотя бы в том, что переболевшая фашизмом Герма­
ния уже никогда не будет больна им (мелкие неонацистские рецидивы
tenager’ов являются лишь ностальгией). Но почему обязательно через пробы
и ошибки человек приходит к неизбежному, к тому, что, рано или поздно, ста­
новится общечеловеческой ценностью?
Мы видим, что активное, напористое и освященное интеллектом че­
ловеческое «Я» всегда оказывается перед выбором способа укорененности
(если, разумеется, еще в глубоком детстве, его свободное развитие не пре­
рвет какая-нибудь великая или малая социальная традиция). И выбор как
атрибут действительного исключительно человеческого существования,
должен решать: каким образом укоренятся «моему (твоему) Я» в безбреж­
ный во времени и пространстве мир.

124
Однако такой выбор и такое укоренение через выбор доступно не
каждому. Молчаливое большинство совершает свои безличные акты укоре­
нения без усилия, по инерции и без мысли об итогах. Отсюда и неглубокая
глубина укорененности в будущее.
Но все же, какова эта укорененность в будущее при более присталь­
ном в нее вглядывании? Обратимся, в связи с попыткой ответить на этот
вопрос к одной из наиболее продуктивных идей Мартина Хайдеггера [2,
c.3], а именно, к его идее «бытия-человека-в-мире» при посредстве «време­
нения». Что это значит, «человек временит» (а он действительно временит,
хотя и не каждый)? Что это значит «человек-живет-во-времени». А это зна­
чит лишь то, что человеку открывается (размыкается, по Хайдеггеру) бес­
конечность физического времени и, увы, конечность его личного «Я-време­
ни», неизбежно утыкающегося в «Я-смерть» (помните, обжигающее «Мама,
а когда я умру?»). В безразличную, но именно поэтому и справедливую
смерть.
Да! Смерть вполне может быть справедливой. Ведь если человек
принципиально способен на выбор, даже в условиях бессилия перед об­
стоятельствами, он, человек, оказывается и тем, кто принципиально оказы­
вается способным умереть так, как ему хочется. «Качество жизни и смерти
являются производными от человеческого Я», но лишь после того момента
человеческой жизни, когда оно способно произнести себе «Я могу быть
свободным!». Только после этого становится возможным выбор жизненно­
го пути. Пусть каждый выберет ту жизнь, которая была бы именно его жиз­
нью. И наше «Я» должно знать: после момента выбора его жизнь обязана
стать уже жизнью без ропота и недовольства – ибо совершенный выбор от­
меняет все эти атрибуты нашего прошлого «Я», «Я» как потенциального
пациента психиатрической больницы. Мы можем сказать: жизнь без ропо­
та, шепота и недовольства есть настоящая человеческая жизнь, а не псев­
дожизнь (жизнь без смыслов и порождаемых ими выборов, а если уж с
ними, то и с неизбежным ропотом по поводу несоответствия Мира твоей
бессмертной душе). Такая жизнь даже и без громкого имени впечатывается
в память Культуры в качестве культурного, положительного (безошибочно­
го) достояния. Ведь человек уже выбрал, уже думал, уже человечески
пережил.
Один, умирая, шепчет проклятия смерти, разлучающей его с «бытием-
в-мире», с возможностью укореняться в будущее. Другой, умирая, произно­
сит: «Я, кажется, весело и плодотворно пожил». Такое человеческое «Я»,
особенно при его неверии в Бога, более спокойно за свою укорененность в
будущее перед лицом смерти. И безразличное, но не злонамеренное буду­
щее, принимает «с удовольствием в себя» все освященное духом эстетики,
этики и интеллекта, оставляя его в себе в качестве потенции к культурному
прогрессу. Эстетика может позволить себе быть безразличной к «добру-и-
злу». У нас, людей, нет и, очевидно, не будет такой возможности. Мы не име­
ем на это права. Уже сейчас, хотя и полуинтуитивно, мы знаем: наше личное
зло черным пятном должно ложиться на сверкающие белизной покровы ис­
тинной человеческой Культуры. Есть у нас и неоспоримый критерий «добра-

125
и-зла»: зло-это-то-что-приносит-боль (духовную или физическую) – мне-или-
Другому-без-воли-испытывающего-ее». Но ведь в жизни не все так просто,
как в определениях. А в нашем случае особенно – философские определе­
ния даны нам отнюдь не для руководства к действию, а лишь для размышле­
ния.
Но, разумеется, смерть, как рубикон между «бытием-в-мире» и «не-бы­
тием-в-мире», как граница, за которой можно «быть», но нельзя осуществлять­
ся, бывает и несправедливой. Это случается тогда, когда случай обрывает
«бытие-в-мире» даже не дав соприкоснуться человеческому «Я» с атрибутом
своего высшего проявления – выбором. А ведь выбор только один имеет право
порождать настоящее человеческое будущее.
Так, может быть, «укорененность» – это то, что оставляет после себя
совершающий тяжкие выборы и испытывающий внутреннее напряжение в
пользу Культуры, человек (а такие выборы неизбежно оказываются напря­
женными, ибо они обязаны противостоять человеческой косности, той кос­
ности, которая обесцвечивает и деформирует будущее, той косности, кото­
рую никогда не стоит путать с традицией).
Так, значит, «укорененность» может быть еще и тем, что освящено че­
ловеческой способностью экзистировать в «чужое Я» и проникаться к нему
жалостью и уважением, тем самым делая свои выборы человеческими. Так,
значит, укорененность в мир обеспечивается «присутствием-в-мире». Так,
значит, укорененность в мир есть укорененность во время. Во время, в кото­
рое можно укорениться только через вероятностное (мыслимое) будущее.
Так, значит, крепко и по-человечески укорениться в реальный мир можно
только совершив выборы в сфере семиотики человеческого «Я». Так, значит,
смерть и есть та точка, на шкале физического времени, после которой чело­
веку уже запрещено укоренять себя во время по причине отсутствия соб­
ственного присутствия в «присутствии-в-мире».
Запрещено? Но как же тогда быть с полинезийскими «островами после
смерти», реинкарнациями, адом и раем и всеми иными «жизнями после
смерти»? Ведь и там человек остается, хотя бы и потенциально, активным.
Их никто воочию, т.е. в форме объективности, без посредства человеческой
способности «удаляться от объективности в угоду собственной субъективно­
сти», не видел. Уж не является ли такое «удаление» от безразличной, и в
силу этого, справедливой, реальности лишь формой боязни перед нею, лишь
неким проявлением фрейдовского вытеснения, позволяющего спрятаться
«личной трусости» за «шторы социальной психологии» – мол, нет настоящей
смерти, и все тут. Во всем таком можно, пожалуй, усматривать «козни» неко­
го глубинного свойства нашей психики: она, изначально предназначенная
для моделирования осуществимого будущего, может, уже в силу своей наце­
ленности на то, чего еще нет, может моделировать и то, чего и в помине нет,
но что так необходимо самоуспокаивающемуся, запуганному смертью чело­
веческому "Я".
Но вечная жизнь – это реально существующий феномен. Хотя его
имя мы должны взять в кавычки и записать следующим образом – «вечная
жизнь». Ибо ирония нашего «бытия-во-времени» такова, что мы все же

126
действительно умираем, а наша «вечная жизнь» все же действительно
есть. Ибо наше «бытие-в-мире» есть как раз то, через что прокатывается
время и оставляет на себе отпечаток этого нашего «бытия-в-мире». Мы,
твердые или мягкие, оставляем на нем свои, безымянные и означенные
именем, но в любом случае суверенные, следы, которым суждено быть се­
миотической ипостасью будущего мира.
И все же смерть не единственный феномен временения. Как будто
нет в нашем «присутствии-во-времени» миллионов мгновений «здесь-и-
сейчас», где мы совершенно не знаем о ней. Вперимся взглядом в постоян­
но убегающую от нас точку соприкосновения нашего «бытия-времени» и
объективного мира,точку, которую все склонны называть настоящим, и
лишь некоторые, знающие цену времени, – «мгновением-здесь-и-сейчас».
Ясно, что последнее наименование характеризует эту временную точку
куда структурнее, дифференцированнее и проникновеннее. Оно, это по­
следнее наименование, указывает нам на то, что в каждое «мгновение-
здесь-и-сейчас» у нас есть определенный спектр возможностей для соб­
ственного укоренения в «бытие-время-Культуры». При наступлении «ни­
чтожно-следующего-момента-здесь-и-сейчас» мы автоматически лишаемся
и многих возможностей. Мы теряем их. Они уходят от нас. Уходят навсегда.
«Прощай–очередное-мгновение-моей-единственной-жизни» (вы успели
услышать легкий полет этой печальной, но дарующей силу мысли в глуби­
ны невозвратимого?).
Но необходимо еще научиться с мужеством и легким сарказмом пере­
живать эти ежесекундные потери.
Итак, мы, когда мы живые, мы еще в потоке «мгновений-здесь-и-сей­
час», в каждом из которых мы еще «в-бытии». И лишь «последнее-мгнове­
ние-здесь-и-сейчас» отделяет наше «могу», «хочу», «вижу», «люблю» от
нашего «ничего-уже-не-хочу», «ничего-уже-не-вижу», «никого-уже-не-лю­
блю», «никогда-уже-не-поправлю», «никогда-уже-не-смогу-думать-иначе,-
чем-думал-раньше», «никогда-уже-не-смогу-оценить-свою-собственную-
жизнь-иначе,-чем-в-момент-смерти», «никогда-уже-не-проявлю-человече­
ской-воли-и-человеческой-слабости», «никогда-уже-не-удивлюсь-белому-
белому-снегу», «никогда-уже-не-взгляну-в-лицо-прекрасной-женщины,-имя-ко­
торой-Жизнь».
Каждое «мгновение-здесь-и-сейчас» есть мгновение, где человек осу­
ществляет свое соприкосновение, а значит, и свое давление на мир. Давле­
ние, которое призвано укоренить человека в мир. Ценит ли человек свои
«здесь-и-сейчас-мгновения» уже хотя бы в силу этой возможности «сопри­
касаться» и «давить»? Ценит. Но не каждый. Ведь не каждому это и надо.
Однако есть еще в «мгновении-здесь-и-сейсчас» что-то такое, что
должно нас заинтересовать, поскольку нас, в первую очередь, интересуют
возможные смыслы укоренения человека в «бытие-время». В самом деле,
если мы заглянем внутрь каждого нашего «здесь-и-сейчас-мгновения», мы
увидим, что внутри него существует нечто «не-Я». Оно, это «не-Я», кажется
нам регидным, материальным и неподвластным «Я». Но, кроме этого, вну­
три каждого «мгновения-здесь-и-сейчас» существует и нечто «Я». Оно уже

127
предстает перед нами не как сам объективный мир, но как семиотическая
структура, построенная из субъективности и означивающая тебя самого
объективного. Мое «Я» манипулирует своими образами, находящимися
«сейчас-в-моей-душе», и тем самым создает картину желаемого им буду­
щего. «Хочу построить дом» – произносит, обращаясь к самому себе
четырехлетний ребенок. И мы понимаем его, и понимаем именно так, что в
его «сейчас-душе» возникла образная картина маленького фрагмента бу­
дущего мира (картина в пределах песочницы). И он тут же, на наших гла­
зах, по собственному произволу, изменяет Мир, построив из песка нечто
похожее на индейский вигвам.
Но мы не можем не заметить и того, что все наши образные модели
будущего возникают на основе нашего личного прошлого. В самом деле,
откуда бы это «нашему ребенку» пришло в голову изменить Мир именно

<< Предыдущая

стр. 22
(из 41 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>